Он уже нашел тебя

      Рынок в торговом городе Каупанг был не тем аккуратным рядочком палаток, что она представляла себе, когда Адамина в первый раз заговорила о нем. Это был хаотичный, шумный организм, раскинувшийся у самого подножия холма. Воздух гудел от десятков голосов, мычания скота, скрипа телег и ударов молотков. Пахло специями, дымом, рыбой, кожей и овощами.       Лив стояла на краю площади, сжимая в руке лямку от перекинутой через плечо льняной сумки, внутри которой было еще несколько сумок. Сегодняшний поход был необходимостью: заканчивалась соль, почти не осталось воска для свечей и закупоривания горшочков, а главное ее последние запасы муки подходили к концу.              Вот бы сейчас зайти в супермаркет. Взял тележку, положил пачку дрожжей, муки, шоколадку для души... и на кассу. Пять минут. А не этот средневековый ад.              Лив закуталась глубже в темный капюшон и начала пробираться между рядами, стараясь выглядеть как можно более незначительной. Ее взгляд, привыкший сканировать лес на предмет опасностей, теперь выхватывал другие детали: чешуйчатые доспехи торговцев с юга, пестрые ткани, привезенные, должно быть, с востока, грубые глиняные горшки местных гончаров, громко перекрикивающееся торговки и грузные воины, слоняющиеся между рядами в поисках выпивки.       Первая остановка была у старого скряги-солевара, Снорри. Его лавка на отшибе, у самой кромки хмурого леса, представляла собой не больше, чем покосившийся навес из потемневших от влаги досок, под которым царил беспорядок, больше похожий на разоренное гнездо. Воздух здесь был густым и едким, пахло влажным деревом, дымом и главным товаром — солью крупного помола, торчавшей из потрескавшихся мешков.       Сам Снорри, сгорбленный и жилистый, как корень старого дерева, возился у прилавка, когда заметил Лив. Его лицо, испещренное морщинами, не осветилось приветствием.              – Лив, – буркнул он. – Опять за своей белой смертью?              – Мне не для убийства, Снорри, – фыркнула она, слыша, как собственный голос звучит ровно и устало, будто зачитывая заученную роль в этом вечном спектакле. Юмор у этого старика специфический. – Дай мне 10 марок. И не подсыпай песка, как в прошлый раз. Мне потом в ступке дробить, а камни я берегу для более важных дел.              – Кто я, по-твоему, обманщик какой-нибудь? – старик возмущенно всплеснул руками, покрытыми темными пятнами и старыми ожогами. Но его глаза, маленькие и юркие, как у лесной мыши, забегали, избегая встречи с ее твердым взглядом.              – Именно так, – парировала Лив без тени улыбки. Она сделала шаг вперед, и теперь между ними висела не только прохлада воздуха, но и тяжесть невысказанного. – Я тебе настойку от суставов давала? От той самой ломоты, что по ночам не дает спать. Она помогла? Помогла. Так что давай без фокусов.              Снорри угрюмо хмыкнул, проводя ладонью по своей жилистой шее. Ворча что-то невнятное под нос, он все же взял берестяной туесок с резной крышкой — куда более добротный, чем его лавка — и щедро, крупными кристаллами, насыпал в него соли. Движения его были отработаны до автоматизма, и на этот раз, как показалось Лив, без привычной липкой жадности. Она протянула монеты, их звон прозвучал неожиданно громко в давящей тишине. Пальцы Снорри, шершавые и цепкие, на мгновение закрыли ее ладонь, забирая плату.       Повернувшись, Лив двинулась дальше по утоптанной тропе, спиной ощущая его недовольный, колючий взгляд. Здесь, на этих суровых землях, все держалось не на писаных законах, а на таких вот мелких, хрупких договоренностях и взаимных услугах, тонких, как паутина, но прочных, как стальная проволока. И ее умение оказывать первую помощь и знание ботаники трав давало ей небольшую, но очень реальную власть. Власть, которую в любой миг приходилось снова и снова отстаивать.       Лавка гончара Фроди была следующим пунктом, пахнущим не просто глиной и дымом, а вековым, устоявшимся ремеслом. Под низким навесом, заставленным стеллажами, царил свой, упорядоченный хаос из готовой посуды и сырых заготовок. Сам старик, с лицом, потрескавшимся, как высохшая глинобитная печь, уже знал Лив в лицо. Увидев ее, он лишь молча кивнул своим тяжелым, почти каменным подбородком, указывая корявым пальцем на новую партию обожженных кружек и горшков, расставленных для обозрения       Лив привычным, почти машинальным жестом принялась отбирать самое качественное. Ее пальцы, привыкшие оценивать текстуру трав и кореньев, теперь скользили глиняной поверхности, выискивая невидимые глазу неровности, проверяя ободки на предмет сколов. Она отложила несколько самых ровных горшков с толстыми стенками — идеальных для долгого томления мазей на слабом огне.              – Для мазей, – буркнула она в ответ на его немой, но понятный вопрос, отсчитывая монеты. И, после секундной паузы, добавила, словно оправдываясь. – И для варенья.              Фроди хрипло хмыкнул, звук походил на скрип двери в заброшенной кузне. Его мозолистая ладонь, похожая на панцирь черепахи, ловко подхватила монеты.              – Слышал, сам младший сын конунга подался в Берсерки, – внезапно произнес он.              Лив насторожилась. Новости здесь расползались быстрее лесного пожара, выжигая все на своем пути. Она почувствовала, как мышцы спины непроизвольно напряглись.              – Да, вроде, – отозвалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и отстраненно. – Но я его не видела. Нечего мне на всяких зазнавшихся воинов глазеть. Пусть себе воюют с хтонью.              – Ага, – старик многозначительно подмигнул одним глазом, и в его взгляде заплясали хитрые искорки. – Как скажешь, юная фрекен.               Лив поспешно кивнула, сунула горшки в свою сумку и ретировалась.              Сын конунга...Он наверняка был на той тренировке. Впрочем, плевать на него. Лишь бы не решил в штаны руку сунуть. С такой важной цацой бороться будет тяжелее.              – Смотри-ка, наша ведьма закупается. Подумать только, у нечисти свои монеты водятся.              Лив, наклонившаяся было над мешочком с сушеным корнем окопника, медленно, словно через сопротивление, выпрямилась, не оборачиваясь. Она узнала этот голос — Грим, один из молодых берсерков, чья храбрость измерялась числом поддакивающих приятелей. Рядом, как тень, маячил его неизменный спутник, молчаливый Эйвинд. Оба смотрели на нее с той вызывающей, глуповатой уверенностью, что так и дышала жаждой унизить кого-то, чтобы потешить свое ущемленное достоинство, которая так и просила, чтобы ее выбили вместе с зубами.              – Слышь, Лив, – продолжал Грим, перекрывая собой рыночный гам, – а правда, что ты в лесу с духами разговариваешь? Говорят, они тебе хвою да корешки приносят в обмен на души заблудшие.              Она повернулась к ним. Лицо ее, под стать маске, было бесстрастным и холодным, будто высеченным из горной породы.              – Правда, – ее голос прозвучал тихо, ровно и холодно, словно струйка ледяной воды. – И как раз на пути просили передать, что им нужны два крепких тела. Глупые, но крепкие. Для... тяжкой работы. Не хотите ли к ним присоединиться? Уверена, они вас с радостью примут.              Ее ответ, такой неожиданный, прямой и мрачный, сработал лучше любого кулака. Глуповатые ухмылки с лиц берсерков сползли, словно грязь под дождем. Грим даже сделал непроизвольный шаг назад, задев боком край прилавка.              – Ты что, дуришь нас, девчонка? – пробурчал он, но в его голосе уже не было прежней наглости, лишь растерянная злоба.              – Нет. Я предлагаю вам проверить, – ее слова были острыми и точными, как отточенное лезвие меча. Она не повышала тона, но каждый звук был отчеканен. – Пойдемте со мной в лес. Сейчас. Глубины он любит тихие, а тела шумные. Как раз ваши.              Она сделала один-единственный шаг навстречу, короткий и решительный. Не убегая, а приближаясь. И они, эти двое, что только что уверенные в своей силе и отваге, инстинктивно отпрянули, будто от огня. Ее репутация странной, колючей травницы, что ходит по самым темным чащам одна сыграла ей на руку куда лучше любой физической угрозы.              – Ладно, ладно, шутки у тебя, прямо скажем, дурацкие, – отмахнулся Эйвинд, первым опомнившись, и, толкнув Грима в плечо, оба поспешили ретироваться, быстро растворившись в пестрой рыночной суетне.              Лив выдохнула, лишь сейчас почувствовав, как дрожат ее пальцы, сжимавшие ремешок сумки. Она разжала ладонь и увидела на коже красные следы от ногтей. По дороге к лавке восковника, пробираясь меж телег и развалов, ее взгляд зацепился за знакомую, пламенеющую на тусклом солнце рыжую бороду. Торстейн, чья сила казалась достаточной, чтобы одним ударом переломить бычью шею, сгружал с подводы тяжелые связки наконечников для стрел. Железо звенело утробно, словно ворча. Рядом, аккуратно завернутые в холстину, лежали несколько топоров, их лезвия, еще не обретшие рукояти, тускло поблескивали холодной сталью.       Их взгляды встретились. Он не улыбнулся, не подозвал. Просто коротко, почти незаметно кивнул, и в его прищуренных, скрытых в сетке морщин глазах она прочла нечто большее, чем просто признание — молчаливое, суровое одобрение. Он наверняка видел ее стычку с молодыми берсерками. В этом мире умение постоять за себя словом ценилось немногим меньше умения владеть мечом.       У восковника, в крохотной, пропахшей медом и дымком лачуге, она взяла много толстых, как запястье Оддманда, свечей из грубого воска на долгие зимние вечера за приготовлением снадобий и аккуратный, податливый кусок желтого воска для запечатывания горлышек сосудов.       Следующей точкой был шатер торговца тканями, где под навесом витал тонкий запах дорожной пыли и далеких морей. Пока Лив щупала грубый, но до боли знакомый и прочный лен на портянки и рубахи, ее пальцы скользнули по редкому, невероятно мягкому отрезу шерсти, стопудово стыренному с какого-нибудь корабля англосаксонских королевств. Ткань была дорогой, почти непозволительной роскошью, но мысль о теплой, не колющей тело накидке на зиму заставила ее на мгновение замедлиться.       И в эту секунду тишины, пока она погрузилась в тактильные ощущения, ее ухо уловило обрывки разговора двух местных женщин, перебиравших рядом груду поношенных платьев.              – ...слышала, опять у Эйрикс-фьорда рыбаки что-то видели на прошлой луне, – тихо, с опаской говорила одна, с лицом, испещренным морщинами-трещинами. – Говорят, туман там ходит сам по себе, против ветра, и в нем огни мелькают. Будто кто с фонарем идет по воде.              – Молчи уж, лучше помолчи! – вторая, помоложе, с испугом оглянулась, будто духи могли подслушать их и здесь, на шумном торжище. – Они, покойнички-то, не любят, когда о них зря болтают.              Лив поспешила закончить торг, сбив цену до приемлемой не криком, а своим упрямым, угрюмым молчанием и готовностью развернуться и уйти. Двинулась дальше, к рядам с провизией. Торговец, дородный мужчина с бородой, заплетенной в две жирные косы, оценивающе окинул ее взглядом, привыкшим измерять покупателей их платежеспособностью.              – Чего надо, девка? – буркнул он, разминая покрасневшие, замерзшие пальцы о грубый фартук.              – Капусту. Лук. Морковь, если не одни хвосты, – Лив старалась, чтобы ее голос звучал ровно и твердо. Она научилась этому ценой горького опыта – здесь мягкость принимали за слабость и тут же нажимали.              – Есть, – торговец ткнул толстым пальцем, больше похожим на обрубок корня, в груду примятых овощей. – По две монеты за кочан, по три за связку лука и моркови.              – За кочан — одну, – глаза Лив сузились, и в них заплясали чертята. – И морковь с луком в придачу. Видишь, какие они у тебя вялые, будто месяц по дороге валялись. Моя коза и ту свеклу есть не станет, что у тебя в углу.              Мужчина фыркнул, качнув головой так, что косы его взметнулись. Но в его маленьких, заплывших жиром глазах мелькнуло нечто похожее на уважение — здесь ценили не только силу кулака, но и цепкость в торге, умение стоять на своем.              – Ладно, забирай, заноза ты в одном месте, – проворчал он, уже начиная сгребать выбранное. – Морковку даром не отдам, это тебе не сорная трава, но за одну монету отсыплю. И кочан, да уж, один, будь ты неладна.              Лив довольная собой кивнула и быстрым, отработанным движением отсчитала монеты. Они звякнули, падая на его ладонь, она и принялась укладывать покупки в сумку, утрамбовывая их с хозяйственной бережностью.       Следующей целью были специи. Не то чтобы местная кухня ими злоупотребляла — щепотка тмина в похлебке считалась уже изыском, но для ее целебных отваров, мазей и, что греха таить, для тех редких, тайных попыток воссоздать хоть отдаленное, призрачное подобие вкуса своей прошлой жизни, они были ей необходимы.       Она нашла лоток знакомого старика-торговца, кочевавшего из ярмарки в ярмарку и привозившего диковинные товары из земель, названия которых для местных звучали как сказка. Его лавка, всего лишь повозка с ящиками, была настоящим оазисом ароматов — здесь густо пахло тмином и кориандром, горькой полынью, душным душистым перцем и чем-то еще, что Лив никогда не могла опознать, но что пахло пылью дальних дорог и жарким солнцем.              – Девушка-травница, – старик приветственно кивнул ей, и его лицо, темное, как старая кожа, расползлось в беззубой, но искренней улыбке. – Ждал тебя. Привез кое-что… по твоей прошлой просьбе.              Он наклонился к одному из потайных ящиков и извлек оттуда маленький, тщательно завернутый в несколько слоев бересты и холста сверток. Лив с замиранием сердца приняла его. Береста шелестела под ее дрогнувшими пальцами. Внутри, на темной ткани, лежали несколько сморщенных, коричневых, похожих на свернувшихся насекомых, коробочек. Воздух вокруг наполнился сладким, древесным, бесконечно знакомым ароматом. Корица.              – Как… где? – выдохнула она, не в силах вымолвить больше. Голос сорвался. В висках застучало.              – У одного купца с южных маршрутов выменял. Сказал, вез из-за самых высоких гор. Дорого, конечно, деваться некуда… – старик развел руками, но смотрел на нее с пониманием.              Лив уже не слушала. Она лихорадочно полезла в свой кошель, не глядя вытряхивая оттуда почти все оставшиеся монеты. Корица! Это был не просто кусочек рая, это был звук смеха на кухне, тепло печи, терпкий запах яблочного пирога, запотевшие окна и ощущение дома.              – Для Адамины и Мане, – пробормотала она в оправдание самой себе, бережно заворачивая драгоценность. – Чтобы подняло настроение. Забацаю им самый лучшие булочки и пирог.              Покинув лавку со специями с заветной корицей, зажатой в кулаке как величайшее сокровище, Лив с новыми силами двинулась дальше. Лавка мельника представляла собой амбар, забитый до потолка мешками. Воздух был густым и сладковатым от мучной пыли, которая висела в воздухе бледной дымкой. Сам мельник, огромный, пропыленный мужчина, больше походил на одного из своих мешков. Пока мельник отсыпал муку в ее холщовый мешок, ее взгляд упал на небольшой лоток с сырами у соседнего торговца. Сыр... Она подошла ближе. Пахло овечьим молоком, специями и дубом.              – Попробуешь? – торговец, жилистый старик с глазами-щелочками, отколол маленький кусочек от большой восковой головки.              Лив взяла его. Текстура была плотной, слегка крошащейся, а вкус... О, боги. Он напомнил ей дорогой пармезан из ее мира. Почти что пицца...а если ей сделать пиццу на этих выходных? У нее еще осталась баночка самодельной томатной пасты...              – Сколько? – спросила она, стараясь скрыть внезапный трепет.              – Дорого, – предупредил торговец. – С озера везён, зрелый.              – Дай мне этот кусок, – указала она на меньшую головку.              С тяжелыми сумками, набитыми мукой, овощами и драгоценными сыром и корицей, она уже собиралась было повернуть к дому. Но именно в этот момент ее взгляд, скользнув по самым воротам рынка, упал на небольшой, почти неприметный прилавок. Там, на обрубке бревна, сидела старуха, вся одетая в синие цвета, с посохом, лежащим поперек колен. Перед ней на грубом, небеленом холсте были разложены причудливые камешки с дырочками, подозрительные талисманы из кости и дерева, сушеные корешки разной формы и несколько пучков трав, которые даже Лив с ее познаниями не смогла сразу опознать. Что-то потянуло ее туда.       Подойдя ближе, она наклонилась, чтобы рассмотреть поближе. И тут ее взгляд упал на один из оберегов. Он был темным, почти черным, и покрыт странными, похожими на руны, бороздками. Левая рука Лив, та самая, со шрамом от драугра, вдруг заныла ледяной болью.              Она резко выпрямилась.              – Что это? – выдохнула она, указывая на оберег, и изо всех сил старалась, чтобы голос не дрогнул, не выдал внезапного страха.              Старуха медленно подняла на нее глаза. Ее взгляд был пронзительным, будто она видела не ее лицо, а что-то за ним.              – Для видящих, дитя мое, – прошептала она так тихо, что Лив пришлось наклониться еще ближе, и от этого по спине побежали мурашки. – Для тех, кто ходит по краю. Смотря как использовать. Смотря кто использует.              Сердце Лив заколотилось. Она снова посмотрела на оберег. Он словно пульсировал в ее восприятии, излучая ледяной, неестественный магнетизм.              – Мне не надо, – резко, почти грубо сказала она и отступила на шаг, налетев спиной на кого-то из прохожих.              – Как знаешь, – старуха безразлично опустила голову, словно ничего и не произошло. Но ее тихий голос догнал Лив, уже отворачивавшуюся. – Но он уже нашел тебя. Раз ты его увидела.              Лив немедля развернулась и побежала прочь с рынка, не оглядываясь, сжимая сумки так, что пальцы задеревенели. Проклятие, даже здесь, среди ясного дня, эта тьма настигала ее, протягивая свои щупальца. Он уже нашел тебя. Эти слова звенели в ушах, и ледяной холод от шрама на руке, казалось, начал медленно расползаться по всему телу.       Она бежала по узкой, ухабистой тропе, ведущей от рынка Каупанга обратно к лагерю берсерков. Груз сумок тянул ее вниз, но адреналин гнал вперед. Каждое шуршание кустов, каждый крик птицы заставлял ее вздрагивать и сжимать рукоять ножа, скрытого под плащом.              «Он уже нашел тебя»              Слова старухи звенели в ушах навязчивым, проклятым рефреном. Она имела в виду духа? Драугра? Или того мужчину с татуировками? А может, этот проклятый оберег?       Она ускорила шаг, спотыкаясь о корни, прикрытые снегом, ее дыхание рваными клочьями пара вырывалось на морозный воздух.       Внезапно слева, в чащобе, громко хрустнула ветка.       Лив замерла на месте, сердце прыгнуло в горло. Она резко развернулась, вскидывая сумку, как щит, и выхватывая нож. Взгляд, острый и дикий, впился в чащу.       Из-за ели, пошатываясь, вышел лось. Огромный, величественный, с мощными рогами, покрытыми бархатом. Он фыркнул, выпустив облако пара, и равнодушно посмотрел на нее умными, черными глазами. Потом, не спеша, развернулся и зашагал прочь, его мощные ноги бесшумно утопали в снегу.       Лив прислонилась лбом к шершавой коре ближайшей сосны, пытаясь унять тремор в руках. Стыд за свою панику смешался с облегчением.               Нервы ни к черту. Превращаюсь в загнанного зверя              Она силой заставила себя вложить нож обратно в ножны и, глубоко вздохнув, снова двинулась в путь. Но расслабляться было нельзя. Ощущение наблюдающего взгляда не покидало ее.              Разобрать продукты, сходить к Мане. Заглянуть в кузницу по-быстрому, а то потом буду слушать, как Торгрим третий день кряду жалуется на боль в пояснице. Берсерк. Супер-пупер сильный мужик с отбитой напрочь головой. А согнуло-то его от того, что неправильно дрова колол.              Мысль заставила её угрюмые губы дрогнуть в подобии улыбки. Она представила, как достаёт из своего рюкзака разогревающий пластырь и вручает его могучему воину. Его глаза округлились бы от изумления, а потом он, наверное, решил бы, что это магия, и стал бы поклоняться кусочку липучки с гелем.       Внезапный хруст ветки заставил её вздрогнуть и обернуться. Из-за ствола старой сосны на неё уставилась пара любопытных черных глаз. Рыжая белка, сидя на задних лапках, наблюдала за ее действиями.              – И чего тебе? – спросила Лив. – Продуктовый склад у себя под боком устроила, а теперь на чужую беду смотришь?              Белка, словно поняв суть упрёка, стрекнула и укоризненно дернула пушистым хвостом.              – Знаю я вашего брата, – продолжала диалог Лив. – В двадцать первом веке вы у меня с подоконника пакет с печеньем стащили. Эволюционировать что ли не собираетесь за тысячу лет?              Зверек, не выдержав её тяжёлого взгляда, вдруг испустил короткий, сердитый треск, сбросил на Лив небольшую шишку, которая угодила ей прямиком в макушку, и стремительно умчалась вверх по стволу.       Лив, потирая ушибленное место, с изумлением наблюдала за бегством «преступницы». Вот это наглость. Её, Лив, прошедшую через временной разлом и выдержавшую насмешки одноклассников над тем, что она без матери осталась, атаковала белка. Шишкой.              – Вот и добавь это в свой дневник, – с горьковатой иронией подумала она. – Пятница. Объявлена война рыжим грызуном. Потери: чувство собственного достоинства.              Она потянулась за упавшей шишкой и швырнула её в сторону беличьего дупла.              – На, подавись! – буркнула она вслух, и её голос, грубоватый от холода, прозвучал непривычно громко в зимней тишине.              Из-за деревьев послышался смех. Лив замерла. Из-за елей вышел Дьяр. Его лицо расплылось в широкой ухмылке.              – С кем это ты воюешь, Дочь Бьёрна? С лесом или с его обитателями? – он подошёл ближе. – Я видел. Ты белке угрожала. Сильно?              Лив покраснела, надеясь, что это сочтут за румянец от холода.              – Она начала первой, – отрезала она, отряхивая снег с колен.              – Ага, я так и понял. Шишка – это серьёзное оружие, – Дьяр с трудом сдерживал новый приступ смеха. – Может, позовём берсерков на подмогу? Или объявим ее вне закона?              – Молчи уже, – проворчала Лив, – Поможешь донести? – она кивнула на собственные сумки. После долгого и быстрого спринта у нее уже ноги отказывают.              Дьяр отобрал у нее часть сумок.              – Конечно. А то ещё какая-нибудь бесстрашный беличий отряд нападёт на тебя по дороге. Нужно обеспечить охрану.              Он зашагал в сторону лагеря, а Лив, снова глубоко вздохнув и выпустив в воздух очередное призрачное облачко, поплелась за ним. Было хоть и слегка досадно, но уже не так одиноко. И, чёрт побери, определённо теплее.       Они шли молча, и лишь хруст снега под ногами. Лив украдкой поглядывала на Дьяра. Он не казался теперь таким колючим и настороженным, каким был в хижине у Адамины. В его профиле, освещенном бледным зимним солнцем, читалась усталость, но не озлобленность.              «Он уже нашел тебя»              Слова старухи все еще звенели в ушах, но их острый, парализующий ужас понемногу сменялся холодной, знакомой яростью.              Подумать только, у нечисти свои монеты водятся.              А что, если они правы? Что, если ее связь с лесом, с духами — это не защита, а наоборот, маяк, который и привлек это пекло?              Для видящих, дитя мое. Для тех, кто ходит по краю.              – Лив! – голос Дьяра вернул её в настоящее. – Ты там не заснула?              Он обернулся и посмотрел на неё с легким недоумением.              Лив сглотнула комок в горле.              – Просто... прислушивалась, – буркнула она, избегая его взгляда.              – К чему? К ветру? Он всегда здесь поёт одну и ту же песню, – Дьяр пожал плечами и, заметив её бледность, ухмыльнулся. – Или, может, опять белки за тобой охотятся? Я слышал, они теперь объединяются в банды. Особенно рыжие.              Его глупые шутки вызывали у неё лишь лёгкое раздражение. Она попыталась улыбнуться в ответ, но получилось что-то больше похожее на оскал.              – Может, и так, – выдавила она. – Лучше быть готовой.              Дьяр засмеялся, его смех гулко разнёсся по лесу.              – Не бойся, я тебя защищу. Одним взглядом заставлю любую белку в ужасе сбежать и закопать все свои орехи.              Он похлопал себя по груди, и это простое, бесхитростное движение заставило Лив немного выдохнуть. Дьяр был куда лучше подготовлен к этой реальности, чем она, с её знаниями о ботанике, программировании, физике, астрономии и истории. Её козырь — знание будущего, оказался бесполезен против тварей из прошлого, которые, как выяснилось, были не просто мифами. Интересно. Куда за тысячу с лишним лет вся это хтонь подевалась. Она не видела ни одной новости из СМИ о нападении чего-то паранормального. Или все же это была параллельная реальность, а не истинное прошлое ее привычного мира?              – Спасибо за помощь, – наконец выдавила она, снова чувствуя себя неловко. Благодарность давалась ей труднее, чем угрозы.              – Пустяки, – отозвался Дьяр, не глядя на нее. – Иначе бы ты тут до ночи проторчала, вызывая на бой лесную живность. Интересная тактика, надо признать. Нестандартная.       В его голосе снова зазвучала легкая насмешка, но теперь она не резала слух. Была в ней какая-то... привычность.              – Работает же, – пожала плечами Лив, и уголки ее губ непроизвольно дрогнули. – Лучше, чем тупо махать топором.              – С этим не поспоришь.              Они достигли развилки. Одна тропа вела к хижине Адамины, другая к ее собственной, третья к баракам, где жили новобранцы.              – Куда нести? – Дьяр остановился, переложил тяжелую сумку с мукой на другое плечо.              – Ко мне, – сказала Лив. – Иди за мной.              Он кивнул и, не задавая лишних вопросов, направился за ней. Подойдя к ее двери, Лив с облегчением сбросила свою ношу на крыльцо и приняла у Дьяра остальные сумки.              – Ну... заходи, если хочешь, – пробормотала она, отпирая дверь. Приглашение вырвалось почти против ее воли, продиктованное остатками благодарности и странным, непривычным чувством, что быть одной сейчас — невыносимо. – Чай есть. Можжевеловый. И остатки пирога с картошкой, мясом и грибами.              После ее слов о еде лицо Дьяра озарилось. Лив даже показалось, что он пустил слюни, как только услышал о пироге. Она впустила его внутрь. В хижине пахло дымом, сушеными травами и холодом, который еще не успел отступить перед начинающим разгораться очагом. Лив бросила в огонь несколько щепок и поставила в огонь сначала котелок с водой, а потом сверху на камин тарелку с пирогом.              – Присаживайся, – махнула она рукой в сторону стола.              Дьяр скинул плащ и аккуратно повесил его на крючок у двери, затем устроился на табурете у стола, заваленного остатками настоек и накопившемся за последние дни разным хламом. Его взгляд с любопытством скользнул по полкам с глиняными горшками, по чертежам на пергаменте, по странному сооружению под столом, прикрытому холстиной.              – У тебя тут... уютно, – произнес он после паузы.              – У берсерков в бараке поди, наверное, свинарник, – буркнула Лив, насыпая в кружки измельченные ягоды можжевельника.              – У берсерков свинарники чище, – парировал Дьяр, и она снова услышала улыбку в его голосе. – У нас там обычно только солома, пот и кровь.              Вода в котелке закипела. Лив залила кружки и поднесла одну Дьяру. Пар от напитка окутал его лицо, смягчив резкие черты. Он взял кружку, поблагодарил кивком и сделал небольшой глоток. Через некоторое время она поставила перед собой и ним тарелки с пирогом. На свою он тут же налетел.              – Дикарь, – подумала Лив без злобы и, тяжко вздохнув, тоже уселась за стол.              – Так о чем ты тогда с форингом хотел поговорить? – спросила она, наконец задав вопрос, который вертелся у нее на языке. Она села напротив, обхватив свою кружку руками, пытаясь впитать ее тепло. – О «взрослых мужских делах».              Дьяр опустил взгляд в дымящийся напиток. На мгновение его лицо снова стало закрытым.              – Да так... Насчет распределения, – уклончиво ответил он. – Думал, он в курсе.              – Оддманд в курсе всего, – Лив усмехнулась. – Другое дело, с кем он делится всей информацией.              – Мудрый человек, – усмехнулся Дьяр, но в его глазах мелькнуло что-то острое, настороженное. Он помолчал, сжав кружку крепче. – А ты сегодня где пропадала? Видал, как ты утром к лесу потопала. Хвою опять ходила собирать?              – Кончились припасы. Соль, воск, мука…, – проворчала она и принялась за свою порцию пирога. Единственный небольшой кусок улетучился за пару аккуратных укусов. – Обычная рутина, о которой таким, как ты, думать не приходится.              – Таким, как я? – он поднял бровь. – А каков я, по-твоему?              – Зануда, – отрезала Лив, отхлебывая свой чай. Он обжег язык, но она даже не поморщилась. – Который вечно задает вопросы и строит из себя всезнайку.              – А ты — ворчунья, которая вечно огрызается и носит на плече камень, вместо того чтобы иногда с ним расстаться, – парировал он, и в его голосе не было обиды, лишь констатация. – Но сегодня этот камень, кажется, потяжелел. Рынок так вымотал? Или что-то еще?              Лив отвернулась, делая вид, что разглядывает пламя в очаге.              – Ничего особенного. Толкотня, гам, дураки попадались… Все как всегда.              – Дураки? – переспросил Дьяр. – Кто-то пытался обидеть тебя?              – Парочка молодых берсерков-идиотов, – скрипя зубами, призналась она.              – Словами? – спросил Дьяр с легкой усмешкой.              – Словами, – кивнула Лив, и в ее глазах мелькнуло мрачное удовлетворение. – Предложила им прогуляться в лес, пообщаться с духами, которые, якобы, ждут «крепких тел». Сработало. Сбежали, как ошпаренные.              Дьяр фыркнул, и это был искренний, не лишенный уважения звук.              – Дерзко. Могли ведь и кулаками ответить.              – А я бы и кулаками ответила, – тихо, но отчетливо произнесла Лив. – Просто сегодня… сегодня не хотелось лишнего шума.              Она не стала говорить о старухе в синем, об обереге и словах, что все еще звенели в ушах: Он уже нашел тебя. Не стала говорить о том, что этот страх гнал ее через лес, заставляя видеть угрозу в каждом шорохе. Дьяр наблюдал за ней, и его насмешливость понемногу таяла.              – Знаешь, – сказал он после паузы, – иногда мне кажется, что ты здесь не потому, что тебе некуда идти. А потому, что тебе есть, что защищать. Даже если это просто право ходить одной на рынок и ставить на место туповатых берсерков.              Лив взглянула на него, удивленная такой проницательностью.              – А тебя что здесь держит, сын Бори? – спросила она, решаясь на ответный выпад. – Весь день в лагере просидел, наверное. Усердно тренировался? Или высматривал что-то? Или кого-то?              – Тренировался. Думал. Лагерь как отдельный мир. Со своими бурями и затишьями. Сегодня, например, форинг был особенно молчалив. И Сигвальд особенно буен. Как будто шторм назревает, но еще не обрушился. Сигвальд, наверное, лопнул бы от злости, когда узнает, что ты одна шныряешь по лесам. Он на той тренировке, когда ты с Мане была, бурчал о том, что всякие девицы одни ходят, а потом их драугры утаскивают.              – Сигвальд может и лопнуть, мне от этого только легче будет, – отрезала Лив, вставая и собирая пустую посуду. Ей нужно было чем-то занять руки, чтобы скрыть внезапную дрожь в пальцах. – Его мнение по этому вопросу меня волнует меньше, чем мнение той белки, что сегодня в меня шишкой пульнула.              Дьяр снова рассмеялся, на этот раз искренне. Звук был неожиданно теплым и живым.              – Объявишь ее все-таки вне закона или как?              – Пока подумываю насчет ответного удара, – парировала она, отворачиваясь к бочке с водой. – Возможно, организую набег на ее кладовку.              – Сегодня тут, в лагере, тихо было, – произнес он вдруг, меняя тему. Его голос снова стал ровным и лишенным эмоций. – Слишком тихо. Как будто ждут чего-то.              Лив замерла с тарелкой в руках. Ждут чего-то. Форинг предупреждал ее о приезде кюн-флинны через пару дней. Слухи, которые ей рассказали про эту женщину старые Берсерки заставляют ее поёжиться. Ляпнет этой женщине что-нибудь не то и все…придется доставать кошель на черный день и ретироваться с этого материка куда-подальше…              – Может, просто устали, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. – Ивар с Сигвальдом поди вчера вас так гоняли, что, наверное, к ужину все с ног попадали.              Дьяр фыркнул, и в углу его губ заплясала знакомая усмешка.              – Что-то вроде того. Сигвальд устроил нам «веселые» игры с бревном. Думал, кости все посчитаю.              – Ну, меня не касаются дела форинга, – буркнула Лив, с силой оттирая тарелку грубой тряпкой. – У меня и своих забот хватает. Настойки, мази, белки-террористки…              – Террористки? – Дьяр непонимающе моргнул. – Что это за слово такое?              Лив с силой прикусила язык. Черт. Проговорилась.              – Разбойницы, – ответила она.              Дьяр доел последний кусок пирога и с видимым удовольствием отпил из кружки, ставя ее на стол с глухим стуком.              – Спасибо за угощение, – сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки, лишь искренняя благодарность. – Твой пирог... он не похож на здешние. Вкус другой.              Лив пожала плечами.              – Так и есть. Это рецепт... из моих краев. – Она замолчала, не желая углубляться в детали, которые все равно никто не поймет.              Дьяр не стал настаивать. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на все еще бледных губах и напряженных уголках глаз.              – Что-то случилось? – его голос стал тише, внимательнее. – Ты выглядела... напуганной.              Воспоминание о той стычке сейчас казалось далеким и незначительным на фоне леденящего ужаса, принесенного словами старухи. Она снова почувствовала, как по спине пробегают мурашки.              – Показалось, – буркнула она, к столу, чтобы подлить ему чаю. Ей нужно было движение, чтобы скрыть дрожь в руках.              – И сейчас... у тебя взгляд, как у загнанного оленя, – сказал он спокойно. – Те ублюдки точно тебе ничего не сделали?              Лив замерла с котелком в руках. Глоток воздуха застрял в горле. Сказать ему? Вывалить на кого-то этот груз ледяного страха?              – А тебе-то какое дело? – выдохнула она, и в голосе прозвучала неподдельная усталость. – Решил, что мы с тобой теперь друзья по несчастью? Ты дал клятву Мане, а не мне.              Дьяр не смутился.              – Может, и так. А может, мне просто надоело видеть, как люди вокруг меня либо ломаются.              Он сказал это так просто, так прямо, что у Лив не нашлось язвительного ответа. Она смотрела на него, на его почти зажившие руки, сжимавшие кружку — руки воина, которые только что помогли ей донести сумки и не дрогнули, держа лук.       Они сидели в молчании, и это молчание было уже иным — не враждебным и не неловким, а общим. Груз, поделенный на двоих, становился чуть легче.              – Спасибо еще раз за пирог, – нарушил тишину Дьяр, поднимаясь. – И за чай. И.… за откровенность.              Лив тоже встала, чувствуя странную пустоту от того, что разговор закончился.              – Да забудь, – отмахнулась она, стараясь вернуть своему голосу привычную грубоватость. – Просто не болтай об этом. Не хочу, чтобы меня сочли окончательно еб... не в себе.              Уголки губ Дьяра дрогнули.              – Мои уста — могила. По крайней мере, для таких секретов. – Он натянул плащ. – И, Лив, если... если они снова будут донимать тебя...найди Оддманда. Или даже Сигвальда…или найди меня. Два испуганных дурака — это все же лучше, чем один.              Он не стал ждать ответа, вышел, тихо прикрыв за собой дверь.              Лив осталась стоять у бочки с водой, слушая, как его шаги затихают на заснеженной тропинке. Слова Дьяра висели в воздухе, тяжелые и неотвязные.