II. Безумие двоих. 2

Незамужняя дочь — туз в рукаве. Отто Хайтауэр знает это как никто другой в королевстве. Конечно, Эймонд и Дейрон также могли бы сослужить неплохую службу, но Алисента рьяно сопротивлялась любой попытке деснице заговорить об этом. Поэтому Отто лишь выжидал. Он знал, какой переполох вызовет появление Чёрных в Королевском Замке, искренне рассчитывая на их падение после выступления Веймонда Велариона. Надеждам не суждено было стать реальностью. Вмешался сам король, вползя в Тронный зал горой разлагающейся плоти, и Отто только и мог, что прятать раздражение в мрачном поклоне. Девчонка Рейниры же для него была лишь одним из бастардов наследной принцессы, лишившей когда-то его внука глаза. Это не слишком трогало десницу. Но Люцерис Веларион смогла удивить его. И далеко не в самую приятную сторону. Отто видел в ней молодую Рейниру — горячую кровью, бесстыдную и ловкую. Девчонка любила и умела привлекать к себе внимание. Её юная красота, доставшаяся от матери и омраченная лишь оттенком волос, заставляла всех говорить далеко не о законности её происхождения. Люцерис могла принести проблемы и не замедлила это сделать в первый же день своего появления. Отто мало беспокоило, от чего именно сорвался Эймонд и что заставляло Дейрона как ни в чем не бывало прогуливаться с принцессой Веларион по садам. Гораздо более его тревожило то, как Рейнира медлила с замужеством своей дочери. Словно бы выбирала того лорда, союз с которым принесет партии «чёрных» больше выгоды. И Отто просто не мог этого допустить. Тайленд Ланнистер встретил осторожный намек на свой брак с Люцерис Веларион вспыхнувшим взглядом, но проницательной настороженностью. Алисента, вот уже который день заламывающая руки и бледнеющая, стоило в каком-то разговоре проскочить имени юной принцессы, также не сразу поняла задумку отца. Осознав же, королева буквально просияла, горячо соглашаясь с доводами Отто. И всё же гораздо более её радовала возможность убрать Люцерис с глаз Эймонда. Девчонка Веларион не должна была укрепить отношения Рейниры с домом Ланнистеров, которые являлись одними из ценнейших сторонников и союзников «зелёных». Ей была уготована роль заложницы, которая могла, при необходимости, заставить гордую Рейниру склонить голову перед Эйгоном, на челе которого Отто уже практически видел королевский венец. Им будет также легко управлять, как это было и с Визерисом. Нет, даже ещё легче. Смуту в планы Отто неизменно вносила фигура Деймона Таргариена. Но даже в таком случае Люцерис будет полезна. Десница не сомневался, что Рейнира не сможет так легко отказать предложению Ланнистеров. Это был сильный, богатый и уважаемый дом.               Прохлада вечернего сада ощущается как лёд для разгоряченного быстрым шагом и случившимся разговором лица Люцерис. Совсем недавно отгремела мощная гроза, смывшая дневную духоту и оставившая после себя приятную свежесть. Трава и кусты не успели обсохнуть, но принцессе всё равно на это, когда она резко опускается в своём тонком платье на мраморную скамейку, расположившуюся в дальнем углу сада под раскидистым деревом, в окружении розовых кустов. Серебристый шёлк промокает практически мгновенно. На обнаженные плечи с листьев падают, скатываются тяжёлые остатки дождевой воды. Сердце же никак не хочет замедлять свой бег. Она горбится, пряча лицо в руках. Песок в глазах сменяется предательской влагой. Всего за несколько часов Люцерис падает с высоты, на которую сама себя вознесла, на морское дно, где кругом лишь соль и бурые водоросли, заслоняющие взгляд. Где-то там же в песках блестит золото. Львиное золото. Пока это всё лишь намёки. Слухи. Люцерис видела сомнение и тревогу в глазах матери и напряженное лицо Деймона, стоящего за спинкой её кресла. Сама она никак не может найти ответа на вопрос, отчего же Тайленд Ланнистер — один из вернейших сторонников «зелёных» решил вдруг интересоваться её рукой. Принцесса видела, что отчим никак в это не верил. Потому Рейнира и приняла решение помедлить с ответом. От Люцерис же требовалась предельная осторожность и аккуратность. О, если бы наследная принцесса только знала, что в то мгновение губы дочери только-только обсохли от поцелуев со средним из братьев женщины. И что девушка отдавалась ему сама, добровольно. Однако Люцерис посетило и другое известие — Визерис приказал устроить семейный ужин, на котором в этот раз не должно было быть лишних свидетелей. Король хотел видеть своих близких за одним столом, одной большой семьей. Наивный старик не знал и десятой части тех интриг, которые клубком свивались между чёрными и зелёными. Однако быть может он всё-таки чувствовал это, потому что повелел враждующим партиям на вечер поменяться цветами. Чёрные должны были стать зелёными, а зелёные — черными. Рейнира уведомила дочь о том, что с завтрашнего дня ей начнут готовить новое платье, потом, словно бы расчувствовавшись, встала и поцеловала Люцерис в лоб, погладив по кудрявым волосам, как делала это всегда. И всё же юная принцесса сбежала, не оглядываясь. Ей нужно было расставить прыгающие в голове мысли по полочкам и угомонить своё глупое сердце, разрывающееся от необъяснимой боли. Однако она совершенно не собиралась рыдать подобно глупой воспитанной девице, о которой говорил сегодня Эймонд. Эймонд. Дядя. Так часто раздумывая, что он испытывает к ней, Люцерис слишком долго обходила стороной очень важную мысль. А что она сама испытывает к нему? Истинный ответ пугал её. Сама себе принцесса повторяла: — Это всего лишь игра. Мгновенная страсть, ибо в нас обоих кипит одна кровь, связавшая нас так давно. Люцерис умела лгать, но саму себя провести так же ловко не могла. Особенно сейчас, когда по подрагивающим ладоням и щекам медленно стекала солёная влага. Совсем скоро её обязательно отыщет сир Эррик и поведёт обратно в покои, где ей и полагается быть в столь позднее время. Раскатившийся по воздуху отдаленный драконий рёв заставляет Люцерис отдернуть руки от лица. Так кричит Вхагар, вернувшаяся к Драконьему Логову. А это значит, что Эймонд после случившегося в библиотеке практически наверняка отправился проветривать затуманенную голову в прохладные небеса. На губах появляется лёгкая улыбка. Чтож, может ли это значить, что принцу было не всё равно? Ответ на заданный вечность назад вопрос бьет в голову настолько оглушительно, что Люцерис приходится опереться руками о скамейку. Сердце больно ударяется о рёбра, перекрывая путь воздуху. Принцесса так и замирает, боясь даже пошевелиться, не то что озвучить всплывшие в голове слова. Ей страшно произнести их и здесь, где никто её точно не видит и не слышит. Разве что одинокие ночные певцы-сверчки. — Raqanon? Как она представляла себе раньше любовь? И представляла ли вообще? Она ведь видела её в мягких случайных прикосновениях рук своей матери и сира Харвина, потом — как Деймон медленно поглаживал округлившийся живот Рейниры и смотрел на неё долгим взглядом, в котором сияло что-то такое, что было крайне нетипичным для такого человека как он. В этих же глазах вспыхивал и огонь, от которого маленькой Люцерис — редкой и недолгой свидетельнице — хотелось спрятаться и одновременно никогда не отрываться. Это было странно, непонятно и завораживающе. Рейнира целовала дочь в лоб и служанки уводили её, а принцесса всё пыталась сложить у себя в голове кусочки этой диковинной мозаики. Всё стало ясно ей лишь тогда, когда юной принцессе минуло тринадцать лет. Этот огонь звался страстью. И он действительно бы верным спутником той любви поверхностной и нежной, о которой писали в тех книжках, которые Люцерис иногда утаскивала тайком к себе в комнату и прятала от нянек и, особенно, братьев, во время игр с которыми они часто могли перевернуть всё вверх дном. Спустя год девушке подобное чтение уже претило. Арракс впервые смог подняться с ней воздух, и позабывшая обо всём Люцерис могла часами проводить время возле него. Вернулся в её руки и верный лук. Но кроме мишеней она решилась поражать ещё и мужские сердца. Джекейрис не сразу смирился столь разительными переменами в сестре. Не мог он понять, как же в ней уживается живой задор драконьей всадницы и лучницы с томной прелестью юной и прекрасной девицы, не гнушающейся подчёркивать свою красоту жемчугом и шелками. Рейнира не отказывала Люцерис в самых диковинных нарядах, Деймон дарил всем своим дочерям прекрасные пентошийские ткани, а Корлис баловал жемчугами и драгоценностями. У Люцерис было всё, о чём она только могла мечтать. Однако чувствительное девичье сердце оставалась спокойно к восхищённым взглядам случайных лордов, навещавших изредка Драконий Камень, ровно как и к терзаниям юных рыцарей. Это лишь тешило её самолюбие и гордость, но ни разу Люцерис так и не смогла ощутить в себе отклик огня, которого так ждала. До того мгновения, когда ей посчастливилось (или же нет) повернуть голову на оскорбительном и смехотворном в равной мере собрании в тронном зале и наткнуться на пристальный взгляд единственного хищного глаза своего собственного дяди. Лишь он один из всех смотрел прямо на неё. Не зря же Люцерис говорили многие, да и сама принцесса с удовольствием подтверждала, стараясь стойко лавировать между слухами о законности её прав, что она была истинной дочерью своей матери. И кровь Таргариенов откликнулась на безмолвный зов. И Люцерис ринулась в омут добровольно, не успев оглянуться или задуматься. И это безумие ей пришлось по душе. Как понравился и поцелуй с Эймондом в библиотеке, и его волнующие прикосновения к телу. Даже не прерви их сир Эррик, Люцерис бы не посмела ему позволить себе нечто большее. Не потому, что не хотела этого. Но даже сгорая, она бы не смогла бы заглушить голос сомнения внутри себя, который так часто нашёптывал ей: А ты ли одна здесь играешь? Уже перестала? Ах, может быть тогда Эймонд начал? Уже по собственным правилам. Деймон знал, чему учил всех своих дочерей — и родных, и приемную. Он вбивал им в головы недоверие к мужчинам, выжидающую осторожность. И отлично, надо признать, с этим справился. Люцерис признавала его правоту. Кто не знал гордое прозвище Деймона Таргариена? Игра стала вожделением, которое непостижимым образом переросло в нечто ещё большее; нечто, жгущее сердце раскаленным железом сильнее страсти и сдавливающее в тиски. Люцерис запрещает себе думать о том, что невозможно: о том, что она могла бы стать женой Эймонду. Наверняка бы это порадовало умирающего Визериса. Но его радость очень скоро слегла бы в могилу вместе с ним, оставив их на перепутье двух враждующих партий. Она бы хотела позволить себе немного наивности и поверить, что такой союз смог бы примирить давно поссорившихся и обозлившихся, но закрутившийся клубок не распутать одним щелчком пальцев. Как не распутать и не разобрать ворох их с Эймондом чувств к друг другу. Ненавидела ли она его за слова о её матери? О, да. Желала ли? Бесспорно. Боялась ли? В самой глубине души, куда предпочитала не заглядывать случайный раз. Любила ли? Теперь у Люцерис был ответ и на этот вопрос. Она не знает, что ей делать; не приходит к какому-либо решению, продолжая сидеть на мраморной скамейке, не ощущая крадущегося по ногам холода наступающей ночи. Пока что-то тяжелое и теплое не опускается ей на плечи. Люцерис невольно вздрагивает, резко вскидывая голову и прищурив глаза, попривыкшие к полумраку. Она узнает лицо отступившего на шаг назад Эррика Каргилла. Это в его белый плащ она теперь закутана. Только теперь она ощущает, насколько же промокло не рассчитанное на подобную погоду платье. — Принцесса, — рыцарь склоняет голову, — вам пора вернуться в ваши покои. Вы совсем продрогли. Люцерис действительно колотит мелкая дрожь, незаметная ей до этого. Она торопится подняться, привычно принимая поданную ей руку и бормоча тихим голосом слова благодарности. Вместе с тем принцесса случайно цепляется глазами за так хорошо знакомое ей лицо сира Эррика — он старше её на добрый десяток лет. Рыцарь не писаный красавец, но у него приятные черты, густая подстриженная борода, глубокие борозды морщин, пролёгшие между всегда сдвинутыми бровями и глаза, точный оттенок который она не может для себя обозначить. Длинные, пушащиеся ещё больше от влажности волосы как обычно заколоты на затылке, отпуская остальную длину по латам рыцаря. Люцерис крепче кутается в белый плащ. Её вновь одолевает печальное настроение. Куда как лучше ей было влюбиться в своего верного рыцаря, как часто писали в тех романах, которые девушка давным-давно отложила в сторону. Такое чувство хотя бы было определенным — безнадежным, без душащей призрачной веры и надежды. — Вы печальны, принцесса, — внезапно замечает обычно молчаливый сир Эррик. Его приглушенный хрипловатый голос эхом отдается от каменных стен лестницы. Люцерис поднимает на гвардейца взгляд, стараясь одновременно с этим изобразить на лице улыбку. Выходит лишь усталая полу-усмешка. — Ночь — время для раздумий. Однако я всего лишь порядком устала и не заметила, как совсем замерзла. Стоит сказать служанке, чтобы она принесла тёплое вино ко мне в покои. — Я распоряжусь. — Благодарю вас, сир Эррик, — до покоев Люцерис остается считанная дюжина шагов, когда принцесса осторожно сбрасывает с плеч белый плащ, возвращая его гвардейцу. В этот раз улыбка выходит гораздо теплее и искреннее. Каргилл склоняет голову: — Доброй ночи, принцесса. Люцерис, скрывшаяся за дверьми своих покоев не видит, как гвардеец перед тем, как закрепить плащ на доспехах, на мгновение прикладывает ткань к лицу, вдыхая ещё хранящийся запах.               Несмотря на все ухищрения Алисенты, Эйгона всё равно не удерживают стены Красного Замка. Нет и отлучившегося для внезапного полёта Эймонда, поэтому в Блошиный Конец отправляются сир Кристон и Дейрон, буквально увязавшийся следом за ним и жарко заверивший мать, что он-то непременно доставит старшего брата обратно в целости и сохранности. Королева сомневалась недолго, к тому же она просто не могла устоять перед просьбами своего младшего и наиболее прилежного из сыновей, а потому покорно отпустила принца в ночь. Эйгон обнаружил своё присутствие в третьем по счёту увеселительном заведении. Сир Кристон буквально сдёрнул его с очередной шлюхи, бесцеремонно встряхнув первого сына королевства за ворот каких-то драных обносков. На Дейрона же выпала честь расплатиться с хозяйкой борделя и вырваться из её загребущих рук, готовых предложить для ещё одного милорда кое-что особенное. В Блошином Конце воздух настолько пропитан смрадом сплетающихся обнаженных тел, помоев и дешёвого пойла, что даже прошедший ливень не смог смыть его и лишь скрасил ситуацию. Дейрон, ведущий едва стоящего на ногах брата, которого с другой стороны придерживал молчаливый и недовольный сир Кристон, старается вдыхать как можно реже, не пропуская гнилостные ароматы в грудную клетку. Эйгон что-то неразборчиво бормочет себе под нос и периодически заходится булькающим смехом, грозящим перерасти в поток рвоты. От того Дейрон едва не вздрагивает, когда из рта старшего брата вырывается осмысленная, хоть и спотыкающаяся речь. — Ты уже трахался, братец? Сир Кристон фыркает, отворачивая голову в сторону. Дейрон медлит — врд ли пьяному Эйгону так важен ответ на этот бессмысленный вопрос. Однако старший брат и не думает отставать, внезапно вцепившись слабой рукой, пару мгновений назад безвольно болтавшейся вдоль его тела, в предплечье юного принца. — Отвечай старшему брату, Дейрон. Хайтуэр ведь научил тебя манерам, — почти шипит он. — Это не имеет значения, — поджав губы, отвечает Дейрон. — Значит нет, — Эйгон вновь заходится хрипловатым смехом, — но ты точно хочешь трахнуть нашу милую племянницу, — его перебивает резко помрачневший сир Кристон. — Вы пьяны, мой принц. Не стоит говорить подобное, — мутный взгляд старшего из сыновей Алисенты медленно перетекает на гвардейца. Эйгон насмешливо хмыкает, слегка взбрыкнув рукой. — Пьян, сир Кристон, но я знаю, о чём говорю. Видел, братец, как ты смотришь на Люцерис. Обратись-ка к Эймонду с этим. Может быть он будет столь милостив, что даже поделиться с тобой. — О чём ты говоришь? — едва находится со словами Дейрон. — Не стоит слушать его, мой принц, — жёстко встревает сир Кристон. В этот раз зарычавшему Эйгону практически удаётся вывернуться из хватки гвардейца, но тот всё же имеет весомое преимущество, а потому не позволяет первому сыну королевства совершить побег. — Заткнись, Коль. От твоих нравоучений меня тянет блевать. Да и не забывай, кто я, — он вновь поворачивает голову к младшему брату, — не понял о чём я? Наш братец явно решил забрать кровный долг. Вот только выбрал в качестве платы точно не глаз девицы-бастарда. — Эймонд так не поступит, — Дейрон понижает свой голос. Ещё не хватало им орать о подобных вещах на всю Королевскую Гавань. Безусловно, разумнее всего было просто замолчать, однако принц отчего-то просто физически не мог не отвечать старшему брату. Бессовестным враньем было бы то, что его не капли не трогают подобные слова о Люцерис. Дейрон плохо помнил ранние годы своего детства. Отрывочными были воспоминания о редких тренировках с мальчиками Веларионами и играх, казавшихся тогда забавными. Участие в них принимала и девчонка-сорванец, какой росла Люцерис. Теперь же младшему из сыновей Алисенты было совестно за то, что они творили, будучи детьми. И совестнее всего, в первую очередь, перед Эймондом, нередко становившемся жертвой жестоких детских насмешек, подстрекателем которых выступал Эйгон. В более сознательном же возрасте Дейрона отправили виночерпием к лорду Ормунду в Старомест. Тот, хоть и был ярым сторонником зелёных, предпочитал обучать принца военному ремеслу и тонкостям политики, а не пускаться в обсуждение придворных слухов. Потому Дейрон и не питал такой чистой неприязни к своей старшей единокровной сестрице и её семье, как его братья. Которых он теперь почти что не знал. Изменения, произошедшие как с Эйгоном, так и с Эймондом, неприятно удивляли и подчас даже пугали младшего принца Таргариена. Люцерис Веларион выросла красивой и очаровательной девушкой. Дейрон не видел и не мог увидеть, сколько бы ни присматривался, того зла, о котором шептала ему матушка, сжимая в своих покоях руки сына. Возможно, юная принцесса даже нравилась ему. Возможно, он хотел бы её. Дейрон думал и об этом, не позволяя своим мыслям зайти дальше положенного. — Дерьмово ты его знаешь. Наш Эймонд может пойти на всё. Абсолютно на всё, — эти слова Эйгон буквально шипит младшему брату на ухо. Ему на удивление хватает ловкости все-таки вывернуться из хватки сира Кристона и полностью навалиться на чудом устоявшего на ногах Дейрона. По спине его идут мурашки о того, каким тоном старший принц это говорит. Он даже молчаливо приказывает дернувшемуся гвардейцу не препятствовать Эйгону и просто продолжить сопровождать их. Брата Дейрон приобнимает за плечи, помогая брести дальше. — Ivetragho Valyrīhy udrir. — A ha ebagho īlva mhysa gimigho? — пьяно ухмыляется Эйгон. В мутных глазах мелькает одобрение и даже некоторое торжество, — paktot, valonqar. Vilagon ñuhoso. A mizoaemagon riñītsos. Kivio, — Дейрон стискивает зубы. Кусочки мозаики очень быстро складываются в его голове. Эйгон боится Эймонда, скорого на гнев и при всей своей напускной холодности совершенно неуправляемого. Нельзя забывать и том, что он является и наездником Вхагар. В том случае, если что-то пойдёт не так — Эймонда не остановят даже увещевания или проклятия матери, ведь меньше всего её любви досталось из всех троих сыновей именно ему. Дейрон видел чистое презрение во взгляде Эймонда, направленном на Эйгона; знал, что тот не простил и не собирался забывать своих обид. И на Люцерис Веларион в том числе. Но отчего же тогда Эйгон Старший говорит так, словно бы Эймонд потерял голову от их племянницы и уже готов бросить к её ногам абсолютно всё? Ответ в пьяных чертогах разума старшего брата Дейрон вряд ли сейчас сможет отыскать. — Ты предлагаешь то, чего не имеешь, — младший принц устало качает головой. Он жалеет о том, что вообще ввязался в этот разговор, и мельком оглядывается на идущего чуть в стороне сира Кристона. Гвардеец не спускает с них внимательного взгляда, но предпочитает не вмешиваться. Эйгон приглушенно хмыкает. — Не стоит считать меня полным идиотом, братец. — Я не смею. Остаток пути они не говорят. Эйгон провисает вниз чуть сильнее, начиная засыпать прямо на ходу, и Дейрону приходится прибегнуть к помощи сира Кристона. Сам же он никак не может выкинуть из головы слова брата и те пошлые намеки, которые он так уверенно кидал в сторону Эймонда. Дейрон определенно что-то упускает из виду. Но точно знает, что будет на стороне Эйгона. На стороне матери. Чтобы ни произошло.               К Эймонду не идёт сон. Утром он поднимается с кровати с первыми лучами солнца, смежив веки хорошо, если на несколько мгновений. Единственный глаз ноет. Для того, чтобы хоть как-то привести себя в чувства, принцу приходится от души поплескать себе в лицо ледяной водой. И всё же он быстро облачается в тренировочный наряд и бредет на площадку. Меч лежит в руке довольно уверенно, когда Эймонд привычно выписывает им фигуры в воздухе. Сейчас ему бы не помешал достойный соперник, но стоит столь раннее время, что рассчитывать на это не приходится. Поэтому Эймонд вымещает все скопившееся в нем на хлипком чучеле, набитом соломой. Этого недостаточно, и тренировочную площадку принц покидает, всё ещё пребывая в крайней степени раздражения. Причина довольно прозаична. Ночной полёт на Вхагар не помог расставить мысли по местам. Бардак в голове Эймонда рос и множился — он был уже не в силах это остановить. Люцерис Веларион уверенно царила посреди этого хаоса. Юноша мечтал о том, чтобы она исчезла из его жизни так же внезапно, как новь появилась, но вместе с тем и страшился этого, потому что знал — просто так он её не отпустит. Уже не сможет. Вспоминая произошедшее в библиотеке, Эймонд забывал про шрам и долг, который хотел, но теперь не мог получить с племянницы. Она должна была уплатить его иначе. Эймонду было мало одного лишь глаза. Ему нужна была Люцерис вся, её душа и тело в распоряжение навсегда. Он бы владел ей, пока она, так глубоко пустившая в него свои щупальца, владела бы им. Это было чистое безумие, но Таргариена это не страшило. Лишь пьянило ещё больше. Сейчас он мог бы легко совратить Люцерис и надругаться над девичьей честью дочери-бастарда своей сестрицы, которую презирал. Эймонд бы посмеялся Рейнире прямо в лицо, а она бы даже не ведала, ведь юная принцесса Веларион скорее бы умерла, чем рассказала о своём унижении. Её гордость гнулась лишь перед ним одним. Эймонд жаждал и не смел. Потому что не смог бы остановиться, как едва смог оторваться от сладких влажных губ тогда; как едва взял себя в руки, разбив пару костяшек о деревянный стеллаж. Возбужденная плоть требовала Люцерис, так легко выпорхнувшую из его рук. Мог ли Эймонд покушаться на её свободу? О, ещё как мог. И вряд ли бы его сдержали проклятия Рейниры, молитвы и крики матери и меч Деймона. Эймонд надеялся, что очередное Малое собрание, на которое его пригласили вместо отсыпающего после ночной вылазки в Блошиный конец Эйгона, чудом улизнувшего из дворца, своей скукой не загонит его в дебри собственных мыслей ещё глубже. Он ошибается. Вяло текущее обсуждение государственной казны и ленивый доклад Тайленда Ланнистера лишь в самом конце прерывает Алисента, известившая всех присутствующих, но словно бы обратившаяся в первую очередь к сыну, о том, что король почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы через день собрать членов своей семьи на ужине. И его приказом было, чтобы «чёрные» и «зелёные» облачились в цвета друг друга. Бредовое пожелание гниющего старца — думается Эймонду, сцепившему зубы при одной только мысли, что вновь придётся лицезреть чёрное семейство в полном составе. И собрание он покидает в столь же дурном расположении духа, сопровождаемый беспокойным взглядом матери, не успевшей перехватить сына для расспросов. Последнее, что нужно Эймонду — это они. Вместо этого следующей точкой своего маршрута он выбирает покои Хелейны. Её общество и игры с маленькими племянниками расслабляют его, даруют тепло, так часто попадающееся ему на пути. За исключением жара, исходящего от нагретых полётом боков Вхагар. В это время Хелейна обычно уже бодрствует и завтракает с детьми в одиночестве, поэтому Эймонд не боится потревожить её покой. Радостный голос сестры откликается на его стук в двери покоев, и принц входит внутрь, невольно застывая на пороге от открывшейся ему картины. На этот раз Хелейна с детьми пребывают отнюдь не в одиночестве. Сестра сидит в кресле, держа на коленях маленького Мейлора, тянущего ручки к старшим близнецам. Те расположились на ковре. Там же, разложив подол серебристо-синего бархатного платья сидит Люцерис, позволяющая детям играться с длинными жемчужными нитями, вплетенными в её волосы. Она располагается к Эймонду спиной, но оборачивается почти сразу же, стоит только ему приотворить дверь. Джейхейра и Джейхейрис, оторвавшиеся от игры с украшениями и прядями принцессы Веларион, шумно бросаются в объятия привычно подхватившего их обоих сразу дяди, принимаясь на перебой что-то ему рассказывать. Эймонд оказывается практически оглушен, но всё же до него долетает радостное приветствие Хелейны. — Брат! Мы все так рады видеть тебя. Ты давно уже не наносил нам визит. Сидящая до этого с немного растерянным выражением лица Люцерис торопится изобразить улыбку. — Приношу свои извинения, сестра, — Эймонд бросает на Хелейну лишь мимолётный взгляд. Всё его внимание поглощает плавно поднимающаяся с ковра принцесса Веларион. Жемчуг в её растрёпанных детьми в волосах колеблется в такт движениям и слегка постукивает, — не ждал увидеть здесь нашу дорогую племянницу, — он поудобнее усаживает на руках близнецов, вцепившихся в его плечи. Эймонд не жалуется на хрупкость телосложения, но держать на руках двух шестилетних детей довольно утомительно. Люцерис приседает в быстром приветствии. — Приветствую вас, принц Эймонд. Не переживайте, я уже собиралась уходить, — девица оборачивается к Хелейне, — тётушка, простите… — Пусть сестрица останется! — оглушительно громко и капризно требует Джейхейрис. Хелейна удивленно распахивает глаза, ещё шире улыбаясь и обращая немного извиняющийся взгляд на застывшую на полпути к двери племянницу. Капризного брата тихо поддерживает и Джейхейра. — Люцерис, ты не могла бы немного задержаться с нами? — наконец просит Хелейна, быстро сдавшаяся под напором детей. Ей самой проигрывает Люцерис, чуть нахмурившая от лоб от громкого голоса Джейхейриса. — Что ж, если мои кузены так просят, то я просто не могу отказать, — она медленно опускается обратно на ковёр, расправляя платье. Эймонд, молчаливо наблюдавший за развернувшимся действом, чувствует, как его руки постепенно начинают затекать. К счастью Джейхейрис, добившийся своего, уже рвётся обратно на ковёр, увлеченный резной деревянной игрушкой, которую Люцерис подняла с ковра. Джейхейра же предпочитает расположиться на коленях у дяди, севшего в соседнее от Хелейны кресло. Сестра возится с Мейлором, поэтому Эймонду остаётся лишь наблюдать за тем, как Люцерис играет с его светловолосым племянником. — Милая племянница, у твоего брата новая игрушка? Я не видел её раньше, — тихо спрашивает девочку Эймонд. Джейхейра отрывается от разглядывания узоров на его камзоле и едва слышно поясняет: — Её подарила нам сегодня кузина. Она сказала, что этот морской конёк символ её дома. Это так? — Так, — помедлив, соглашается Эймонд, — морской конёк находится на гербе дома Веларион. Они такие же потомки Валирии, как и Таргариены. Он принимается задумчиво гладить племянницу по волосам, сам не в силах оторвать взгляд от Люцерис, которая, позабыв о обо всём, хохоча уворачивается от Джейхейриса, пытающего выхватить что-то из её рук. Отчего-то Эймонду кажется, что он видит нечто недоступное, не предназначающееся сторонним наблюдателем, каким он и является. Его сердце пропускает пару ударов, когда девица, не переставая смеяться, едва не валится на бок, ловко отбиваясь от маленького принца. Это не злорадство, не презрение, не страх. Нет. Это чувство другое. Тягучее и плавно растекающееся по венам, но не плавящее тело и не отравляющее разум. Оно мягкое и приятное; оно успокаивает и щекочет кончики пальцев; согревает. Эймонд выдыхает чуть ровнее. Хелейна не перестаёт улыбаться, наконец укачивав Мейлора и передав его служанке. Внезапно, Джейхейрис вспоминает о своей сестре и торопится к Эймонду, остановившись перед его креслом и недовольно скрестив на груди руки. Люцерис, отдышавшись, садится ровнее. Она оглядывается на принца, а тот, даже пойманный с поличным, не отводит взгляда те жалкие мгновения, что племянник занят Джейхейрой. Принцесса Веларион с раскрасневшимися щеками и блестящими от смеха пурпурными влажными глазами, в сползшем с плеч чуть ниже положенного отороченном золотым кружевом платье, которое торопливо поправляет, кажется ему морским валирийским божеством. Отчего он представляет её со светловолосым спящим ребёнком на руках. Это всего лишь воспоминание, - кричит он себе. День, когда он столкнулся с ней в саду. Эймонд усилием отгоняет наваждение, обратив наконец внимание на Джейхейриса, настойчиво просившего его и сестру присоединиться к ним на ковре. Принц не может отказать и покорно располагается, вытянув ноги и сев к племяннице боком, чтобы вновь лишний раз не провалиться в чертовы аместитовые глаза — единственное чёртовое напоминание о драконьей крови. — Милая Люцерис, может быть ты споешь нам? Мне очень понравилось твоё пение. Уверена, Джейхейре тоже, — тихие и нежные слова Хелейны застигают Эймонда врасплох. Однако он предпочитает просто прикрыть глаз и позволить детям играться со своими волосами. Пение? Люцерис медлит всего несколько мгновений, но потом кивает: — Я не могу отказать вашей просьбе, тётушка. Тем более, если этого хочет Джейхейера, — в её голосе слышится улыбка. Пронзительное «я вообще-то тоже хочу!» Джейхейриса быстро тонет в первых нотах мелодичной песни. По спине Эймонда рассыпаются мурашки. Люцерис поёт о драконах. О том, как прекрасен их танец высоко в горах на фоне закатного неба, похожего на алый холст. О том, как люди путают танец с битвой. Эймонд растворяется в приглушенном голосе и песне на родном валирийском. Давно, когда они были совсем маленькими детьми, он читал для маленькой племянницы, примостившейся возле его плеча, вслух книги на родном высоком валирийском наречии, часто прерываясь для того, чтобы ответить на вопросы девочки о значении того или иного слова. Сейчас бы она вряд ли нуждалась в его уроках. Песня плавно подходит к концу, и Эймонд с удивлением ловит себя на том, что едва не задремал, склонив голову к плечу. Попытавшись выпрямить её, принц внезапно сталкивается с трудностью. Рядом ойкает Люцерис. Скосив здоровый глаз, Эймонд, наконец, понимает в чем дело. В кресле заливисто смеётся Хелейна, ради справедливости всё же пожурившая своих детей: — Милые мои, зачем же вы переплели волосы своих дяди и кузины? — Джейхейрис и Джейхейра действительно незаметно успели сплести две крупные тёмные и платиновые воедино, переплетя их ниткой жемчуга с прически Люцерис. — Матушка, но они же так красиво смотрятся! — торопиться оправдаться принц, пока его сестра смущенно прячет взгляд. Эмонд не удерживается от хмыканья, потянувшись расплетать творение близнецов. Его ладонь натыкается на руку Люцерис, собиравшуюся сделать то же самое. Принцесса отдёргивает её, подняв глаза на Эймонда. Тот справляется с нехитрым плетением довольно быстро. Тяжёлые и жесткие волосы принцессы Веларион поддаются неохотно. Когда же он заканчивает, Люцерис тут же поднимается, погладив маленьких кузенов по светлым головам. — Тётушка Хелейна. Дядя. Я порядком задержалась. Думаю, мои братья уже успели хватиться меня. Мне пора, — она приседает в легком поклоне и, дождавшись благодарной улыбки Хелейны, быстрым шагом, взметающим подол её юбки, покидает покои супруги Эйгона. Близнецы провожают её взглядами, но их внимание тут же привлекает мать. — Джейхейрис. Джейхейера. Вам пора за уроки, — детское возмущение оказывается недолгим. Служанки забирают близнецов в смежные комнаты. Эймонд поднимается с ковра, размяв слегка затекшую шею, и вновь усаживается в кресло. Сонливость покидает его довольно быстро. Хелейна, умостившая на коленях вышивку, что-то напевает себе под нос, уйдя в свой собственный уютный мирок. Эймонд не хочет беспокоить её, но ему слишком важно поговорить сейчас с сестрой. — Зачем ты позвала её к себе? — Хелейна спокойно поднимает на брата взгляд. — Люк наша племянница. Она добра, мила и хорошо ладит с детьми. Мне приятно её общество, — пожимает она плечами. Сознание Эймонда цепляется лишь за одно слово, заставив его немного приподнять брови в удивлении. — Каким именем ты назвала Люцерис? — Разве ты сам не звал её так раньше? — в ответ спрашивает Хелейна, вернувшись к вышивке. — Мы были детьми, — цедит Эймонд. Ненадолго в покоях повисает тишина, нарушаемая лишь шелестом иголки и ниток. Молчание прерывает Хелейна. — Ты любишь её, брат, — она говорит ровно, но в словах угадываются ноты необъяснимой печали. Принц впивается пальцами в подлокотники. Хелейну многие держат за недалекую и странную, однако её проницательность достаточно хороша, чтобы угадывать переживания тех, кто к ней близок. — Ты заблуждаешься, Хелейна. — А ты сам не веришь собственным словам, — мелодично отзывается сестра. Эймонд забывает сделать вздох. Его взгляд находит разожженный камин и впивается в танцующее в нём пламя. Оно всегда помогает ему успокоиться и взять себя в руки. — Эта девица с грязной кровью лишила меня глаза. Я не собираюсь требовать с неё долг, но это не может значить, что я испытываю к ней нечто большее, чем презрение, — Хелейна едва заметно хмурится. Кожа на её лбу расчерчивается продольными бороздами морщин. — И она любит тебя. Чувство между вами похоже на шторм. Он снесёт на своём пути всё. Вода потечёт не солёная, а горькая. Сестра часто говорит странные слова, которые никто не в силах толковать. Возможно, Хелейна видит зелёные сны, о которых Эймонд когда-то прочитал в сказаниях о Древней Валирии. Однако истолковать её предсказания, если это и есть они, почти невозможно. Сама Хелейна не может это сделать. Но довольно быстро она возвращается к нормальной речи: — Люцерис рассказала мне, что между ней и Тайлендом Ланнистером может быть организована помолвка. Она не хочет этого. Морской дракон и лев. Разве это не странно? Дерево под пальцами Эймонда жалобно скрипит — с такой силой он впивается в несчастные подлокотники. — Союз Веларионов и Ланнистеров? Что за бред, — с едким смешком бормочет он себе под нос. Его захлёстывает злость, — Рейнира не отдаст свою дочь вернейшим из наших союзников, — Хелейна поджимает губы, с головой погрузившись в рукоделие. Эймонд же не может более спокойно сидеть на своё месте. Ноги сами несут его прочь из покоев сестры. Он оглядывается лишь тогда, когда рука уже покоится на резкой ручке. Хелейна встречает его взгляд немного печальной улыбкой, но кивает брату. — Иди, Эймонд. Пусть удача будет на твоей стороне, — принц, сжав челюсть, кивает ей, буквально вылетев из покоев сестры. Хелейна шумно вздыхает, тихо ойкнув. С её уколотого иголкой пальца на белое полотно шитья падает капля крови. В смежной комнате чему-то шумно возмущается принц Джейхейрис.               Люцерис ни разу до этого не примеряла на себя зелёный цвет. Однако распоряжение короля явиться на семейное застолье в цветах противоположных партий заставило обе ветви семейства пересмотреть свои привычные наряды. Более всех был зол Деймон. Рейнира же с детьми относительно спокойно восприняли данную необходимость. Темно-зелёный принцессе Веларион не шёл совершенно. Потому она выбрала оттенок, напоминающий прибрежные воды и водоросли, всплывающие иногда на поверхность из морских глубин. Прямо сейчас швея закалывала на фигуре Люцерис куски тканей, примеряя фасон. Процесс подготовки платья, когда приходилось застывать словно статуей на добрый час, девица ненавидела всей душой, но, стиснув зубы, терпела. Это платье должно было выйти не просто красивым. Оно должно было сражать наповал и служить насмешкой. Люцерис не скупилась на нескромность своих платьев, а потому и теперь не стала выбирать плотные материи и тяжелую вышивку, так любимую королевой Алисентой. Зелёный мог и должен был выглядеть вольно и соблазнительно. Спустя час принцесса Веларион уже ясно видела, каким выйдет наряд. Она удовлетворенно улыбалась своему отражению, любуясь летящим шёлком юбки и полупрозрачной тюлевой накидкой, скользившей по спине и плечам, но открывавшей плечи и грудь. Ткань крепилась на высоком воротнике, позволявшем в любой момент расстегнуть золотую брошь и сбросить накидку прочь. Люцерис похвалила швею и распорядилась вручить ей первую часть золота. Вторая полагалась женщине после завершения работы, которая должна была быть готова к завтрашнему вечеру. Тут же к принцессе Веларион юркнула одна из её служанок, торопливо всучивая небольшую бумагу. — Меня попросили передать вам это, — едва слышно прощебетала девица, потупив глаза. Люцерис делает знак рукой, веля другим служанкам выйти. Бойкой девушке Милене из простой рыбацкой семьи она доверяла больше других и всегда поручала ей свою почту. — Кто тебя просил? — принцесса Веларион крепко стискивает записку, осматривая её. На бумаге не стоит герба — лишь обычная восковая печать, литая из алого воска. — Её сунул мне какой-то юноша-слуга. Так быстро, что я лица рассмотреть не успела. Он лишь назвал ваше имя и тут же исчез. Простите меня, моя госпожа, — девушка виновато тупит глаза в пол, комкая передник. — Подними голову, — ласково приказывает Люцерис. Когда Милена повинуется, принцесса лишь качает головой и протягивает служанке серебряного дракона, — ты верно служишь мне. Бери и ступай. Я позову тебя, когда буду готовиться ко сну. Ступай, ступай, — торопит она замешкавшуюся девушку. Сама Люцерис медленно опускается в невысокое кресло перед зеркалом, нетерпеливо ломая печать и разворачивая записку. Пальцы дрожали, проходясь по ровным строкам, написанным на валирийском. Почерк был безукоризненно выверен. В записке было лишь две строки, шесть коротких слов.

Час летучей мыши.

Я явлюсь сам.

Однако их хватило, чтобы заставить сердце Люцерис зайтись в радостном и испуганном в равной мере беге. Она не сомневалась в авторстве письма. Этот человек не спрашивал разрешения явиться в столь поздний ночной час в её покои — он ставил её перед фактом того, что это свершиться. Люцерис не знала одного: как же Эймонд планирует незаметно оказаться в крыле, отведенном семейству Рейниры. Она бы назвала этот поступок решением недалёкого человека, однако своего дядю к числу таковых Люцерис не могла себе позволить причислить. За окнами уже темнело. Из-за горизонта медленно появлялся остроносый месяц. Принцесса Веларион не могла ничем толком занять себя, пребывая в мучительном ожидании и неведении: то хваталась за книгу, но не могла сосредоточить своё внимание на уплывающем прочь смысле строк, то нервно расчесывала волосы, то принималась бродить по покоям. Внезапный визит двух леди Таргариен существенно помог Люцерис собраться и придти, наконец, в себя. Бейла с вящим удовольствием рассказывала о том, как ей довелось сегодня столкнуться с мучающимся похмельем Эйгоном Старшим и насколько жалко выглядел старший сын Алисенты. Рейна же осторожно улыбалась острым шуткам сестры и была больше настроена на беседу с Люцерис о нарядах, которые они собирались надеть на семейный ужин. Общество дочерей Деймона существенно скрасило мучительное ожидание наступления ночи. В привычный час Люцерис позвала к себе Милену, которая помогла ей расплести прическу, снять жемчужные нитки и облачиться в ночную сорочку. После же она отослала девушку прочь, сообщив, что намерена почитать перед сном и сама загасит свечи. Когда за служанкой закрылись двери, принцесса накинула поверх ночного одеяния легкий шитый халат, когда-то привезенный Деймоном из Эссоса. Час летучей мыши приближался медленно. Люцерис едва не задремала, сидя перед зеркалом. Из туманного полузабытья её выдернули странный скрип и шорох за спиной. Рука принцессы невольно скользнула к покоящемуся среди украшений резному кинжалу. Она резко обернулась на звук, готовая мгновенно выхватить оружие. Одна из портьер в её покоях медленно сдвинулась со своего места. Из-за неё показалась высокая фигура, пригнувшая голову в накинутом капюшоне, чтобы не удариться о невысокий сводчатый потолок тайного хода. Люцерис о его существовании и не подозревала до этого мгновения. Человек, проникший в её покои выпрямляется и откидывает с лица капюшон. Принцесса не сдерживает облегченный вздох, убирая руку от кинжала. Она поднимается навстречу ночному гостю, приветствуя его и не сдерживая сорвавшейся с губ колкости: — Вы знали, дядя, что в покои к девицам принято заходить несколько иначе? Эймонд хмыкает, подходя чуть ближе. Его взгляд быстро пробегается по фигуре племянницы, застывшей в свете немногочисленных свечей. Пламя на них едва слышно потрескивает. — А знала ли ты, племянница, что девицы не встречают мужчин в ночных сорочках? — Как иначе, если гость явился в столь поздний час, — пожимает плечом Люцерис. Она опирается рукой о кресло, завороженно рассматривая ещё более заостренные в неровном свете черты лица принца. Происходящее казалось бы ей сном, если бы не записка, которую она после прочтения сожгла в огне камина. И всё же любопытство продолжает распирать принцессу изнутри, вынуждая её прервать затянувшуюся паузу, — ваша записка дала мне больше вопросов, чем ответов. Удовлетворите же моё любопытство. Зачем вы пришли, дядя? Вместо ответа Эймонд шагает вперёд. Глаза Люцерис соскальзывают чуть ниже, останавливаются на дернувшемся остром кадыке юноши, потом перескакивают на плотно сжавшуюся челюсть. С чем ты борешься, дядя? Неужели со мной? Она упускает момент, когда Эймонд оказывается вплотную к ней; задыхается, когда горячая широкая ладонь ложится на её шею, а большой палец неожиданно мягко оглаживает линию челюсти и скулу. Должно быть, Люцерис всё же не бодрствует. Но отчего же ощущения тогда настолько реальны? Нечитаемое до этого выражение лица Эймонда становится болезненным. Ладонь покидает лицо Люцерис, вместо этого вцепившись в её плечо. Тонкий шёлк халата сползает, словно испугавшись такого напора. Обнаженная кожа горит от жёсткого хватки, но принцесса не издаёт ни звука, лишь прикусывает губу. Эймонд медлит бесконечно долгое время, прежде чем все-таки заговорить. Голос его приглушен осторожностью и необычайно низок. — Это я хочу задать вопросы и получить на них ответы. В какую игру ты играешь, Люцерис? — блеск его единственного глаза становится насмешливым, — или я переоценил тебя и ты лишь пешка в руках своей матери и отчима? — Уберите руку, дядя, — шипит Люцерис, дёрнув плечом. Ей совершенно не хочется, чтобы бледная кожа расцвела на следующий день синяками, запечатлевшими следы чужих пальцев. Эймонд неожиданно слушается, убирает руки за спину и даже немного отступает назад. — Сегодня я буду добр к тебе. Но не медли с ответом. Не стоит злить дракона, — с хорошо знакомой ухмылкой предупреждает он. Люцерис поправляет нетвердой рукой сползший халат, надевая на лицо маску равнодушной улыбки. — Я не понимаю, о каких играх вы говорите. — О твоей помолвке с лордом Тайлендом, разумеется, — в голосе Эймонда проскальзывают нотки плохо сдерживаемого гнева. Брови Люцерис невольно приподнимаются. Хелейна? Или же об этом в курсе все «зелёные? Но отчего же тогда принц взъедается так, словно бы эта возможная помолвка не тщательно продуманный план? Неужели Деймон был неправ? Мысли путаются в её голове, поэтому всё, на что Люцерис хватает: — Я не помолвлена с лордом Тайлендом. Вы доверились непроверенным слухам, дядя, — она гордо вскидывает голову, продолжая, — а даже если бы и была. Какое вам дело до этого? — после этих слов в лице Эймонда вновь что-то меняется. Едва удерживаемая за маской ярость неумолимо проскальзывает во всех его чертах и фигуре. Люцерис даже становится слегка не по себе. Как будто бы перед ней распахнул свою пасть настоящий дракон. — Дело? — его тон обманчиво ласков и мягок. Предвестник бури, — я думал, милая племянница, что это тебе есть дело. — Неужели? — Люцерис прекрасно знает, что играет с огнём. Внутри у неё борются за первенство злость и тёмная радость. Всё поведение Эймонда кричит о ревности. Ей же неоткуда возникнуть, кроме как из чувства глубокого, о котором принцессе пока страшно говорить вслух, — разве лорд Тайленд такая плохая партия для меня? Для незаконнорожденного бастарда, как вы имеете наглость называть меня. Или вас всё ещё не отпускает та случайность, произошедшая между нами в библиотеке? — она саморучно поджигает фитиль. Эймонд, почти рыча, кидается вперёд, обхватив руками лицо Люцерис и приблизив его к себе. — Случайность? — шипит он, — напомню, что ты не сопротивлялась, племянница. Ты наслаждалась. Я бы взял тебя прямо там, на пыльном столе, и ты бы не сказала ни слова против. Это был бы тот финал твоей бесстыдной игры, к которому ты стремилась. — Ошибаешься, Эймонд, — Люцерис сложно говорить с запрокинутой головой. Ей нестерпимо хочется расхохотаться, но положение не позволяет ей этого, — ты ничего не понял. — Объясни же мне всё, — тонкие губы искажает жестокая усмешка. Глаз Эймонда слегка расширяется от собственного имени. Люцерис ещё ни разу не обращалась к нему так. Принцесса тяжело сглатывает. Во рту пересыхает, но она и не думает вырываться. Люцерис чувствует, как затянувшаяся игра горчит на губах тягучей ложью, душит. Она сама загнала себя в угол собственными словами. Быть может, ключ к её свободе всё же в истине? Принцессе Веларион почти нечего терять. Она убедилась во всём, в чём хотела. Значит действительно пришло время открывать карты. Тузов в рукавах более не осталось. — Моя игра закончилась уже тогда, за закрытыми дверьми библиотеки. Я не стремилась ни к чему, у меня не было плана. Но я ни о чём не жалею. Как и не хочу замуж за Тайленда Ланнистера, — Люцерис кладёт руки на предплечья Эймонда. Она чувствует, как он едва ощутимо вздрагивает от её прикосновения. Ей приходится облизнуть пересохшие губы, чтобы продолжить, — ты был одержим местью мне. Я не боялась тебя и видела лишь одержимость. Она нравилась мне, как нравилось твоё лицо. И я не ошиблась. Ты ведь тоже это чувствуешь теперь, верно? — Люцерис смотрит прямо в расширившийся зрачок, в котором тонет лиловая радужка, — raqnon, — тихий голос срывается на шёпот. Пальцы же Эймонда слегка ослабляют свой хват. Он может рассмеяться ей в лицо, уйти, оставив её униженной собственным признанием. Так Эймонд выйдет победителем из уже завершенной Люцерис игры. Она же силится найти в его лице нечто, что говорило бы о мыслях принца. Наконец, тонкая нить поджатых губ её дяди размыкается: — Hobrenka, — он склоняет голову так, что их лбы соприкасаются. Этот жест прост, но у Люцерис перехватывает дыхание. Не помогает и то, что рука Эймонда сползает с её подбородка, проходится лёгкими касаниями по ключицам, скользит по руке, останавливаясь лишь тогда, когда перемещается на талию. Он сжимает её крепко, но словно бы осторожно, придвигает ближе. Юноша ненадолго отстраняется. Но это лишь для того, чтобы в следующее мгновение накрыть пересохшим ртом губы Люцерис. Он может быть спокойным. Даже нежным. Хотя принцесса и знает, что его тело под плотной кожей камзола сейчас сгорает в неистовом пожаре. Она это чувствует, подаваясь навстречу; приоткрывает губы, впуская язык Эймонда в свой рот. Они целуются влажно, но медленно. Это непохоже на тот ураган, настигший их возле пыльных полок библиотеки. И всё же Эймонд не выдерживает. Их поцелуй прерывается хлюпающим звуком, стоит принцу отстраниться и ринуться уже на шею племянницы. Его ладонь ныряет в копну волос, слегка оттягивая её назад, позволяя его губам покрывать влажными следами тонкую кожу. Люцерис вцепляется ему в плечи, скользит пальцами по коже дублета, молясь богам старым и новым, чтобы это никогда не заканчивалось. Она не сдерживает всхлипа-стона, стоит языка Эймонда коснуться мочки её уха. Это щекотно и горячо, но колени подгибаются так, что на ногах Люцерис выстаивает лишь потому, что дядя держит её достаточно крепко. Растворившаяся в новых для себя ощущениях, она упускает тот момент, когда с её плеч соскальзывает халат, а подол ночного платья оказывается бесстыдно задран. В себя принцесса Веларион приходит лишь тогда, когда обжигающая ладонь Эймонда ложится на бедро. Не помня себя, Люцерис с силой упирается руками в мужскую грудь, отталкивая его от себя. Удивленный и растрепанный Эймонд с ошалевшим взором отстраняется от неё не сразу. В его здоровом глазу всё ещё пляшут опасные огоньки. Принцесса прикладывает палец к его губам, предупреждая почти сорвавшийся с них вопрос. Качает головой, давя из себя обреченную улыбку. Она не просто дочь своей матери. Рейнира обучила её, помня о собственных ошибках. — Я не лягу с тобой лишь из-за слов о любви. Эймонд сжимает челюсть так, что она почти слышит скрежет его зубов. Он отнимает её руку от себя, крепко стискивая запястье. — Ты хочешь меня. Как и я тебя. — В этой комнате есть ещё и третий, безмолвный свидетель. Это долг. Мой долг как принцессы Веларион. Не о нём ли так любит говорить твоя матушка, Эймонд? — Я готов послать его в пекло, — он вновь наклоняется к ней, словно пьяный. Скользит шепчущими губами по волосам так, что Люцерис практически готова сдаться. Но внутри неё бушуют не одни лишь страсть, море и огонь в её венах; там кроется настоящая сталь, несвойственная столь хрупкой девице. Даже плавясь, эта сталь всё ещё находится в ней. И Люцерис готова снова оттолкнуть того, кого хочет сейчас до самого настоящего безумия. Но неожиданно Эймонд отстраняется сам. Его рука исчезает с бедра племянницы. — Эйгон звал тебя шлюхой. Сдаётся мне, увидеть он всё это — умер бы прямо на месте от смеха, — усмешка ломает губы Эймонда так резко, что сердце Люцерис сжимается. Но она лишь стискивает себя руками, оправляя халат и рубашку. Дядя смотрит на неё бесконечно долгое мгновение, — я хорошо усвоил один урок в своей жизни, Люк. Драконы всегда берут то, что хотят. И я возьму тебя. Возьму сначала своей женой, а потом и как женщину. Мне неважно, какую цену я заплачу за это, — эти слова выбивают из груди Люцерис те жалкие крупицы воздуха, что там ещё остались. — Это безумие, — наконец тихо шепчет она. Эймонд вновь усмехается, отходя на шаг назад и оправляя ворот камзола. — Странно слышать это от тебя. Ты безрассудна, племянница. Не пытайся это скрывать тогда, когда уже показала, — он поднимает с пола сброшенный плащ. Медлит, но набрасывает его на плечи. Люцерис закусывает губу. Внутри всё разрывается и плавится от осознания — Эймонд хочет жениться на ней. Наперекор всем и всему, — завтра днём ты отправишься в город на конную прогулку. Я сам встречу тебя. Доброй же ночи, Люцерис, — он исчезает за портьерой раньше, чем она успевает что-то сказать и возразить. Ей не приходится гасить свечи. Последняя из них добровольно заканчивает свою жизнь в оплавившемся воске.