Акт I: Штаб-квартира. Глава 1. Ремус и Дора

Shiny happy people holding hands Shiny happy people holding hands Shiny happy people laughing

Shiny happy people — R. E. M.

Работать в Аврорате — это интересно, говорили они, быть аврором — это захватывающе, говорили они. Дора Тонкс, с трудом заползшая с жары в прохладный Атриум, могла бы сказать им много интересного, но ей было слишком лень даже моргать лишний раз. Жара стояла кошмарная, на улице все раскалилось, как в духовке, и она почти с ненавистью поглядывала на кабинетных чиновников, которые сидели здесь, под землей, целый день. А потом они еще ворчали, что Аврорат опаздывает с отчетами. Вот если бы их вытолкнули на почти сорокаградусную жару и заставили несколько часов караулить возле паба, где, по полученной наводке, располагалась контора нелегальных квиддичных букмекеров, а потом еще потребовали бы писать отчет — им бы это точно не понравилось. Они первые возопили бы, что это бессердечное издевательство над людьми, и не выдержали бы на солнце и трех часов, что уж говорить про отчет. А авроры после такого пекла умудрялись еще писать что-то, что в других отделах могли разобрать! Да, с опозданием, но писали же! А эти кабинетные крысы еще и недовольны… Дора, с трудом переставляя ноги, добралась до лифта и в блаженстве растеклась по его прохладной стенке. Ее сослуживец и напарник Арчи Праудфут вяло сбросил маскировочные чары, превращавшие в глазах посторонних его форменную вишневую мантию в маггловскую ветровку. Он с облегчением расстегнул уже три пуговицы и, если бы приличия ему позволяли, не остановился бы на них. — Какое гадство… — просипел он, закрыв глаза и обмахиваясь фуражкой, которая секунду назад прикидывалась бейсболкой. — Пять часов… пять часов на этом сраном солнцепеке — и все для того, чтобы поганец ушел от нас… — Ну, — Дора помассировала виски и отогнала от себя надоедливый бумажный самолетик, — зато теперь мы точно знаем, что это не слух, а реальная контора. Вот жара спадет, и мы точно его накроем, Арч. Я тебе обещаю. — Лучше пообещай мне, что мы отберем у Долиша кофейник, я хочу ледяного кофе. — Если он будет сопротивляться, разрешаю стукнуть его кружкой по голове, — слабо усмехнулась она. Арчи сипло рассмеялся, не открывая глаз, и свет ламп задергался и вспыхнул на его соломенных волосах. Они кое-как выбрались из лифта и по стенке добрались до Аврората. Там царила потрясающая, восхитительная прохлада — Дора ощутила блаженство, словно на ее разгоряченный лоб шмякнули мокрую тряпку. Она добрела до своей перегородки и рухнула на кресло, вытягивая ноги. Арчи, судя по грохоту за соседней перегородкой, упал лицом в рабочий стол. Проходящий мимо Август Квилл оторвался от своих бумажек и недоуменно поднял брови, уставившись сперва на Арчи, потом на Дору: — Он жив? — Не знаю, — Дора стукнула ногой в перегородку, — Арч, ты жив? — Нет, я умер. Дора серьезно повернулась к Квиллу: — Нет, он умер. — И теперь медленно превращаюсь в злобного инфери, — промычал Арчи; звук его голоса не оставлял сомнений, что он упал именно лицом в стол. — Только кружка ледяного крепкого кофе с молоком спасет меня от этой ужасной участи. Август, у тебя есть кофе? Квилл развел руками: — Кончился… вроде у Долиша остался. — Ну конечно, у Долиша, — над перегородкой появилось недовольное лицо Арчи со следом от скрепки на щеке. Дора чувствовала себя перепеченным яблоком, у которого лопнула шкурка и вся сердцевинка превратилась в кашу, но она не удержалась и фыркнула. — Все всегда есть у Долиша, только Долиш ни с кем не делится. — Август, ты очень жесток, если считаешь, что мы сейчас способны воевать с Долишем за кофе, — серьезно сказала Дора и с укоризной посмотрела на Квилла. — Мы пять часов умирали в этом адском пекле, которое творится снаружи. Квилл уже знал, куда подует ветер, и приготовился упрямиться, как мул — даже голову наклонил, словно лбом уперся: — Тонкс, если ты намекаешь… — Я намекаю? — она ахнула и подняла брови. — Я умоляю тебя о братской помощи и кружке холодного кофе… — Двух кружках, — требовательно вмешался Арчи. — И ты хочешь, чтобы я опять упрашивал Долиша за просто так? — Почему за просто так? Ты получишь нашу бесконечную человеческую благодарность, потому что не оставил умирающих товарищей страдать. — Добро вознаграждается, Август, — добавил Арчи, опершись локтями о свою перегородку. — Ага, не в этой жизни, — буркнул Квилл. Дора слегка ожила в кресле, подкатилась на своих колесиках поближе (у нее было кожаное кресло, как из маггловского офиса — оно восхищало ее и бесило половину отдела) и посмотрела на Квилла лукавым взглядом снизу вверх: — Август, а вот, когда, скажем, ты не успевал с отчетами… Квилл залился бледным румянцем. — Мы всегда были готовы протянуть тебе руку помощи, — Арчи коварно улыбнулся, и Квилл пошел крупными пунцовыми пятнами. Дора уставилась на него невиннейшим из невинных взглядов: — Мы же все друзья, верно? Друзья помогают друг другу… — Черт с вами, — сдался Квилл. — Будет вам кофе. Арчи довольно сполз с перегородки и откинулся на своем стуле: — Тонкс, ты уверена, что шляпа правильно послала тебя в Пуффендуй? Она хмыкнула, заложив руки за голову и таращась на плакаты розыска, которыми она завесила перегородку между их столами. Пуффендуйцам полагалось быть добрыми и трудолюбивыми — но про смекалку в легендах ничего не говорилось, и Дора руководствовалась самым основным законом мироздания: что не запрещено, то разрешено. Оттолкнувшись и прокрутив кресло вокруг своей оси, она уставилась в плакаты на другой перегородке. Они теснились как попало, один был почти скрыт за другими, но Доре даже не нужно было его видеть: она знала, что там написано. Номер заключенного два-два-семь-девять-семь, Лестрейндж Беллатриса. Дора поморщилась. Иногда семейное наследство давило на плечи в самый неподходящий момент. В зазор между плакатами был виден один из глаз Беллатрисы — круглый и безумный. Дора моргнула, и ей на секунду показалось, что зрачок в глазу дернулся, будто следя за ней. Этот плакат не должен был двигаться. Дора замерла, не отводя от него взгляда. Было ли дело в жаре, и у нее начинало двоиться в глазах, или она просто никогда к нему не присматривалась достаточно внимательно… Квилл вернулся с кофейником очень внезапно, и Дора поймала себя на том, что держит угол одного из плакатов, закрывающего плакат тетки. Она сделала вид, что просто разглаживала бумагу, сказала Квиллу «спасибо» и налила себе в кружку ледяного кофе. Какой бы занозой иногда ни был Долиш, весь Аврорат вынужден был отдавать ему должное, потому что кофе он варить умел. Только когда на донышке осталась гуща, Дора наконец ощутила себя человеком, чья голова еще пригодна к использованию, подкатилась к столу и принялась строчить отчет по делу. За перегородкой над аналогичным отчетом пыхтел Арчи, и время от времени кто-то из них перевешивался через перегородку с вопросительным «а что ты скажешь вот тут», чтобы потом вписать в свой отчет такую же формулировку. Из-за постоянных перекличек дело продвигалось небыстро, и закончили они только через час. Устало сдав свои отчеты, Дора и Арчи воспользовались тем, что архивариус и так уже с кем-то ругался и не стал на них ворчать за неаккуратно заполненные формы — и смылись под шумок. Арчи, у которого завтра было утреннее дежурство, стонал на все лады, содрогаясь от перспективы снова оказаться на солнце. У Доры было ночное, и она с удовольствием поменялась бы с ним, если бы могла. Она шагнула в камин и вяло пробормотала: — Паб «Оленьи рога». Порыв холодного ветра окутал ее, она, морщась зажмурилась от взметнувшегося пепла, и вполглаза наблюдала за проносившимися мимо открытыми зевами каминов — один раз она по ошибке выскочила на рынке Портобелло, напугав какую-то старушку, торгующую амулетами от сглаза, и с тех пор решила быть повнимательнее — во имя всех старушек мира. Пепел закружился вокруг еще яростней, едва ее ботинки ударились об пол; отмахиваясь и отряхиваясь, Дора выпрыгнула наружу, закашлялась и… — Берегись! — гаркнул кто-то прямо над ухом, и сквозь серую пелену мелькнула высокая тень. Дора успела пригнуться в последнюю секунду, и раздался оглушительный грохот. По звуку — что-то очень не маленькое врезалось в стену на полном лету. — Кто не перекрыл камин?! — заорали откуда-то сверху. Голос заглушил свист рассекшего воздух заклинания. — Том, мать твою, я же сказал! — Да хватайте его, придурки, хватайте! — завизжал третий голос еще дальше. Выхватившая палочку Дора закрутилась на месте, но в пабе было темно, от пепла слезились глаза, и все, что она видела, была здоровенная тень, метавшаяся по пространству. — Люмос! — свет вспыхнул ровно в тот момент, когда огромный рояль, хищно хлопавший своей крышкой, завис прямо над ней. Басовые клавиши по очереди опустились, извлекая из черных лаковых недр зловещие звуки. — Что за… — Осторожно! — снова крикнул первый голос, но рояль уже пошел на снижение. Ножки с хрустом ударили паркет там, где миг назад была Дора. Она откатилась в темноту, ударилась ногой и зашипела от боли. Чья-то рука цепко схватила ее под локоть и потянула наверх. В полумраке только блеснули широкие стекла очков. — Что за чертовщина? — шепотом поинтересовалась Дора, наблюдая, как четыре других фигуры пытаются набросить на взбесившийся рояль гигантскую сеть. Ее сосед, одной рукой сжимавший палочку, а второй — край сети, вполголоса пробормотал: — Не хочет переезжать — кажется, — он закашлялся от пыли и торопливо обтер лицо, — в нем больше магии, чем мы думали… Вы целы? — Отделалась легким испугом. Помочь? — А? — волшебник не расслышал ее, но тут же замотал головой: — Нет, мы справимся… Том, попробуй слева, я зайду сзади! — На счет три, Проф! — отозвался невидимый Том. — Раз, два… Волшебник вскочил на ноги, дернул сеть, и та взметнулась в воздух. Рояль, не ожидаший согласованной атаки, запутался задней ножкой в ячейке сети и заскрипел всеми деревянными членами. Остальные тут же набросились на него, дергая веревки и ругаясь друг на друга. — Идите быстрее! — махнул Доре все тот же волшебник. — Мы с ним еще долго будем возиться — идите пока дверь свободна! Дважды просить Дору было не нужно, и через две минуты она уже стояла на крыльце паба и отряхивала со снова зачарованной мантии пепел и пыль. За дверью мужчины все еще орали — попадало, в основном, Тому. Она устало хмыкнула, глядя, как мимо безмятежно плетутся измученные жарой люди, поймала автобус и поехала домой, на Кэмден-роуд. В салоне были открыты все окна, и по автобусу гулял сквозняк, хоть немного освежавший потных, бессильно раскисших на своих сидениях пассажиров. Дора забралась в угол и следила, как на нее таращится девчонка, сидящая возле очень строгой на вид матери; девчонка смотрела с восхищением и завистью и дергала себя за унылую мышиного цвета косичку. Проходя мимо нее к выходу, Дора подмигнула ей, и совершенно случайно из ее кармана выпала бумажка с адресом и номером, которые по все той же совершенной случайности принадлежали одной очень хорошей парикмахерской. Ее держала знакомая Доре ведьма, которая так ловко маскировалась, не маскируясь вовсе, что магглы считали ее просто эксцентричной неформалкой, а подростки дрались за место в листе записи на стрижку. Квартира Доры окнами выходила на Регентский канал, и ветерок, постоянно гуляющий над водой, компенсировал отсутствие вентилятора, который Дора собиралась и забывала купить уже месяц. Она с наслаждением стянула мантию, бросив ее прямо на пол, скинула ботинки и шумно выдохнула, ступив на холодный паркет: последние полчаса были похожи на танцы по раскаленной лаве. Из комнаты показалась недовольная приплюснутая кошачья морда. Зеленые глаза смерили Дору с ног до головы. — Что, — хмыкнула та, — не рада меня видеть? Раздалось непродолжительное «мау», которое нельзя было трактовать как-то определенно. Выражение кошачьей морды не изменилось — оно продолжало выражать сдержанное раздражение, словно ее обладательнице помешали сладко дремать на нагретом подоконнике. Впрочем, это выражение морда сохраняла в совершенно любых ситуациях, так что Дора не чувствовала ни капли угрызений совести. Она попыталась повесить мантию на крючок, промахнулась и даже не стала нагибаться. В последние недели ей выпадали исключительно утренние и ночные дежурства, а днем над Лондоном стояла изматывающая жара, поэтому квартира превратилась в подобие логова барахольщика, по которому прошелся ураган. Стоя посреди разоренной спальни и глядя на свою выходную мантию, клетчатую юбку и какой-то неизвестный предмет, обшитый черными кружевами, кокетливо свисающие с люстры, Дора задалась вопросом, откуда у нее набралось столько одежды — она сама последний раз не помнила, когда была в магазине. Кларисса, свившая на кресле гнездо из джинсов, урчала — ее такое количество ткани в доме очевидно устраивало. — Ну да, тебе хорошо, — фыркнула Дора, безуспешно ища вешалку для мантии, — не тебе это потом убирать по шкафам. Вешалка нашлась на кухне, зацепившаяся крючком за стул. С другой стороны на нем висела кожаная куртка, которую она совсем недавно достала из шкафа и так и не нашла повода хоть раз надеть. На втором стуле виднелось еще что-то, и Дора даже не знала, что это такое и как попало к ней в шкаф. Она с мантией в руках окинула взглядом территорию и сморщилась от размера предстоящих работ: прямо сейчас ей хотелось под холодный душ, чтобы наконец перестать пахнуть тяжеленным парфюмом Арчи, который в жару обрел дурную привычку впитываться в чужую одежду и волосы. А потом — упасть на кровать и спать приблизительно двадцать часов. Она порадовалась, что рядом нет матери, которая обязательно бы прочитала лекцию о том, как бардак в шкафу ведет к бардаку в жизни. Извините, но не всем так легко даются бытовые заклинания! Дора сдавала все тесты по Чарам в школе и на курсах подготовки авроров на высшие баллы, но сколько бы она ни пыталась — а она пыталась, и еще как! — использовать что-то поприземленнее, бытовые чары давались ей плохо. Возможно, ей нужно было больше практики, но где ж взять сил на эту практику, когда с дежурства ты возвращаешься как гиппогрифом потоптанная. Эффект от заклинаний был такой, что все равно после них приходилось убираться. Выпендривались почти все заклинания, даже мелочи вроде сортировки вещей по шкафам — улетать-то они улетали, только потом шкаф нельзя было открыть, чтобы на тебя не свалился комок одежды. Настроение, и так весь день плававшее между «могло быть хуже» и «а вот это — уже хуже», поползло вниз и лениво замерло на отметке «полный отстой». Постояв еще немного с мантией в руках, заглянув в холодильник и не найдя там даже повесившихся мышей, Дора все же приняла верное решение и отправилась в душ — влажные волосы липли к вискам, а майка намокла и неприятно холодила спину. Она плескалась до тех пор, пока Кларисса не начала скрестись в дверь и требовательно мяукать. Наполовину замотанная в полотенце Дора вывалилась из ванны, чуть не шлепнулась на плитке и выглянула за дверь — обычно у Клариссы не было привычки поднимать шум средь бела дня. — Ты зачем буянишь? — вопросила сожительницу Дора, отжимая полотенцем волосы, которые даже мокрые завивались в тугие темные колечки (они уже надоели ей, но она никак не могла придумать, на что их поменять). Кларисса прижалась к ее ногам и зашипела, глядя в сторону комнаты. Дора нахмурилась и стянула палочку с края стиральной машины. В комнате было странно светло, хотя она была уверена, что не включала свет. Придерживая полотенце, Дора осторожно заглянула внутрь — и разинула рот: на ее кровати переминалась с ноги на ногу огромная серебристая рысь. Причем крайне знакомая. Вот только Дора никак не могла взять в толк, что Кингсли понадобилось у нее в квартире, если он сейчас должен искать маньяка и убийцу Сириуса Блэка, как, во имя Мерлина, он (Кингсли, не Сириус) попал в ее квартиру и какого облезлого нюхлера он решил разбрасываться своим Патронусом направо и налево. — Кингсли? Ты здесь? — это было очень глупо, но она все же решила проверить. Результат превзошел все ее ожидания, потому что рысь вдруг раскрыла пасть и заговорила низким голосом Кингсли: — Нам нужно встретиться. Грозный Глаз хочет тебя видеть. У него сегодня в восемь — но убедись, что ты одна. — Рысь немного помолчала и добавила: — И осторожно, во дворе куча сигнализации. Последние слова еще не успели отзвучать у Доры в ушах, а рысь уже превратилась в струйку серебристого дыма. Она заморгала, уставившись на пустоту на кровать, и чуть не уронила полотенце. Кларисса со вздыбленной шерстью обнюхивала одеяло и выглядела крайне озадаченно. Дора подвинула ее и шлепнулась на покрывало. Вода стекала по ногам, и на полу уже образовалась лужица. Грозный Глаз Грюм считался в Аврорате одновременно и легендой и сумасшедшим — особенно с тех пор, как, отучив свой последний набор стажеров, ушел в отставку и пропал с радаров. Дора с ним пересекалась несколько раз за это время; каким-то чудом во время учебы она понравилась Грозному Глазу, и тот отнесся к ней покровительственно — это выражалось в том, что он присылал ей Громовещатели в пять утра и выдергивал на дополнительные тренировки. И вообще, если Грозный Глаз хотел встретиться, он не церемонился и сам находил того, кто ему был нужен. С чего в этот раз он решил разводить такую секретность (даже при своей паранойе и выкриках «ПОСТОЯННАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ», которые у Доры после выпуска еще месяц звенели в ушах), она никак не могла взять в толк. Дора просидела бы так еще долго, если бы Кларисса не начала тыкаться ей мордой в ноги и сердито мяукать — время было позднеобеденное, а пакет корма от нее приходилось прятать: негодница находила его и жевала постоянно. Пришлось вставать. Кларисса довольно занялась едой, Дора высушила волосы, нацепила спортивные штаны и, поскольку на жаре от еды ее мутило, а до встречи оставалось еще полно времени, принялась растаскивать вещи по шкафам — попутно обнаружив кучу одежды, которую совсем не помнила, но которая всем своим видом умоляла ее надеть. Дора выудила оттуда огромную футболку с забавным желтым смайликом и потертой надписью и решила, что самое время дать забытой одежде второй шанс. Правда через пять минут выяснилось, что ее иссиня-черные кудряшки сочетаются с футболкой так же, как Долиш сочетается с оперной музыкой. Уперевшись в края раковины, Дора прищурилась и изучала свое лицо в зеркале. Из-за ночных смен тени под глазами стали лиловыми, и она выглядела, как помятая жизнью неудачливая вампирица. Напрягшись, она подумала о желтом смайлике — но, в который раз убедившись, что быть блондинкой не для нее, задумчиво уставилась на соломенную челку и попыталась мысленно перекрасить ее. После нескольких неудачных попыток она почувствовала легкое покалывание по всей голове — волосы распрямились и вытянулись. Теперь они торчали в разные стороны и отливали фиолетовым. Ее все еще что-то не устраивало, но это было определенно лучше, чем кудряшки. По крайней мере, она чувствовала, что двигается в нужном направлении. Собираясь на встречу, Дора на всякий случай прихватила несколько флаконов с рябиновым отваром и кинула в рюкзак пачку пластырей — неуклюжесть с возрастом не проходила, а Грозный Глаз любил накладывать вокруг себя с десяток следящих, а в случае нарушения больно бьющих заклинаний, от чего шанс уйти со встречи в синяках возрастал в геометрической прогрессии. Она еще поискала мазь от синяков, но в комоде тоже творился полный бедлам, и Дора сдалась, с тоской понимая, что уборки не избежать. С Грозным Глазом никогда нельзя было предугадать заранее, чем все кончится, поэтому она отсыпала Клариссе еще корма и выбралась на улицу. Было уже не так жарко, но душно, как перед грозой, и со стороны Вестминстера ползли темные облака. Люди попрятались от ненавистной погоды кто куда, и никто не обратил внимания, что какая-то странная девушка огляделась и шмыгнула под мост, откуда секунду спустя раздался странный хлопок. Обратно из-под моста никто не появился. Грозный Глаз жил на юге от центра, в Татсфилде — там было меньше соседей, которые могли бы пожаловаться на беспокойство. Дора и Кингсли долго думали, где Грозному Глазу было бы спокойно, и в итоге после четырех кружек эля сошлись на том, что единственное подходящее место — это Северный полюс. Хотя Дора, выбираясь с луга, куда она аппарировала от греха подальше, и слушая стоящую вокруг тишину, думала, что Татсфилд ненамного отличается от Северного полюса. Какой-то низенький человечек выгуливал вдоль дороги крохотного пуделя — у него был взгляд тех самых людей, которые сперва пытаются убедить тебя свернуть с пути заблуждений, а потом патетически пишут в местную газетку о Нравственном Упадке Современной Молодежи. Поравнявшись с ним, Дора одернула футболку так, что смайлик развернулся во всей красе, и подмигнула пуделю. Пудель залаял. Человечек открыл было рот, но — возможно, дело было в шипах на ремне и ботинках Доры, а может в ее самоуверенном виде — так ничего и не сказал, и она прошла мимо. Возле палисадника у дома Грозного Глаза она остановилась и, незаметно пошевелив рукой в рюкзаке, запустила проверяющие чары. Человечек с пуделем был где-то далеко, от соседнего дома ее скрывала изгородь из бирючины, и она, зажав палочку в зубах, на цыпочках принялась пробираться по дорожке к дому. Несколько раз она едва не шлепнулась и, когда добралась до входной двери, ноги у нее гудели так, словно она бежала сюда от самого Кэмдена. На стук никто не отозвался, и Дора шепнула, прижавшись к двери: — Грозный Глаз, это Тонкс. За дверью еще помолчали, потом Дора почувствовала неприятное жжение по всему телу, словно ее укололо миллионом крохотных иголочек, и лишь тогда дверь приоткрылась и ее почти за рукав втянули внутрь. Грозный Глаз выглядел еще более чокнутым и подозрительным, чем обычно — она даже не знала, что так бывает. Его волшебный глаз вращался в глазнице с бешеной скоростью, будто хотел выпрыгнуть; он осмотрел Дору и хмуро потребовал: — Проверка на Оборотное зелье: докажи, что ты Тонкс. Дора закатила глаза, но все же напряглась, и ее нос вытянулся, копируя нос Грозного Глаза. — Доволен? — он кивнул, и она с облегчением вернула себе нормальный вид. — Вы с Кингсли не хотите мне объяснить, какого драного нюхлера вы затеяли? Я выхожу из душа — и получаю говорящего Патронуса! Говорящего, мать его, Патронуса! С каких пор Патронусы умеют разговаривать, и почему мне об этом никто не сказал? — Потому что это было разработкой Ордена Феникса, — отозвался Кингсли. Он вышел из соседней комнаты, тревожно дергая себя за серьгу, и переглянулся с Грозным Глазом. Тот махнул рукой, как бы разрешая ему продолжать, и взмахом палочки задернул шторы. — Они модифицировали его в Великую Магическую Войну, когда нужно было быстро передавать сообщения. — Это все прекрасно, а ты его откуда знаешь? — тут Дора осеклась и посмотрела на Грозного Глаза. Все в Аврорате знали, что во время Магической Войны он лично пересажал половину приспешников Темного Лорда в Азкабан — и что он близкий друг директора Дамблдора, но прямо никто никогда не упоминал… — Твоя мать же тебе рассказывала про Орден Феникса, верно? — хрипло спросил Грозный Глаз. Дора кивнула: младший кузен ее матери, Сириус Блэк, тогда тоже был членом Ордена (правда, потом, как выяснилось, на самом деле он оказался двойным агентом, и мать содрогалась каждый раз, когда вспоминала, что общалась с ним). Она даже видела нескольких членов Ордена, приходивших к ним домой, чтобы усилить защитные чары — Дора смутно помнила несколько мужских фигур в темных плащах, переговаривавшихся между собой сдавленными голосами. — Но он вроде был расформирован сразу после конца войны, — заметила она. — Ну, когда Сам-Знаете-Кто… — Называй его по имени, — перебил ее Грозный Глаз. — Много ему чести — лишь бы жути нагнать, чтобы у людей мозги от страха парализовало. — А ты не называй меня Нимфадорой, — она передернулась. — Ладно, когда Волдеморт пытался убить малыша Гарри Поттера и сам исчез — я думала, после этого Орден распался, разве нет? Грозный Глаз и Кингсли переглянулись, и выражения их лиц Доре очень не понравились — особенно лицо Кингсли, который никогда не был склонен сгущать краски и подозревать всех подряд во всем подряд. — Ситуация меняется, — сказал он тихо. — Грозный Глаз получил новости от Дамблдора… — Да, сразу после того, как меня извлекли из моего же собственного сундука, — хмыкнул тот. У Доры глаза на лоб полезли: — Тебя что? Ты же должен был быть в Хогвартсе, преподавать Защиту! Волшебный глаз провернулся в глазнице и закатился с видом величайшего раздражения. — Должен был — а в итоге оказался в сундуке и пошел на волосы. И эти министерские трусы, конечно, надавили на газету и все замяли. — Если очень коротко, — вставил Кингсли, — ты помнишь беспорядки на Кубке Мира прошлым летом, когда кто-то наколдовал Темную Метку? — Еще бы, — скривилась Дора, — когда еще Пожиратели Смерти напали на магглов… — Так вот, Тонкс, — Кингсли сделал паузу, словно ему тяжело было признаться, — это были первые знаки. — Подожди, подожди, — она замотала головой, — ты же не хочешь сказать, что… — Орден Феникса снова собирается, — мрачно проговорил Грозный Глаз. — Затем же, зачем его собрали в прошлый раз. Доре казалось, что мир ушел у нее из-под ног. За окном глухо заворчал гром, в стекло ударили первые капли дождя. *** Ремус С роялем они провозились полчаса, прежде чем Ларри все-таки удалось его оглушить — рискуя быть раздавленным в лепешку от очередной атаки, он нырнул роялю под брюхо и ударил снизу. Тот еще несколько секунд гудел басами, словно сопротивлялся, а потом покорно замер посреди залы. Пока Том, больше всех получивший сегодня, ругался с хозяйкой паба, не предупредившей, что ее инструмент «пытается убить честных рабочих», остальные вытащили его на задний двор паба и крепили на широкую грузовую платформу — к вечеру негодяй уже должен был находиться в Дублине. Ларри потирал плечо и бубнил себе под нос: — «Просто рояль, просто рояль»… я ему покажу «просто рояль! — и он зло рванул трос. — Если ты порвешь трос, покажет Кевин тебе, а не ты ему, — заметил со своего угла платформы Нед, проверявший страховочные чары и накладывавший защитный купол — чтобы встречный ветер не выдрал из рояля все струны. Ларри потянул трос на себя еще упрямее. — Нас не предупреждали, что эта тварь попытается нас убить! Он Тому чуть ребра не переломал! Пусть Кевин только попробует сказать, что это штатный рейс! Я требую прибавку за риск для жизни! — Профессор, а что вы думаете? — спросил негромко Джейми — самый младший в бригаде, еще семнадцатилетний юнец с темными веснушками, от которых его лицо издалека всегда казалось запыленным. Профессор крепил трос к своей метле и ответил через плечо: — Думаю, что Ларри прав насчет оплаты — но тросы рвать все равно не советую. Где Том? — он нахмурился — по крайней мере, так казалось за стеклами его широких летных очков. — Нам пора вылетать, а то еще и за доставку снимут. Том объявился пять минут спустя, но еще пятнадцать все ждали, пока он тоже приладит метлу к общей ноше и проверит крепления. Профессор натянул перчатки и несколько раз взмахнул палочкой, накладывая маскировочные чары. Пять пар ног оттолкнулись от земли, пять метел и покачивающийся между ними рояль взмыли в воздух и устремились на северо-запад. Теплый вечерний воздух ударил в лица, расстегнутые полы мантий и курток затрепыхались на ветру, и все с облегчением выдохнули. Только Ларри продолжал ворчать на рояль и зыркал в его сторону так, что будь рояль живым, давно околел бы от страха. На земле адская жара, царившая на всем юге Англии, сводила людей с ума, но в конторе на нее молились: безветрие и пустое, без единого облачка небо значительно облегчали перелеты. Во всяком случае, именно так, похоже, рассуждал их конторщик Кевин, гонявший бригады с утра до вечера. Ему было очень хорошо сидеть в прохладной конторе на задворках Косого Переулка и покрикивать на измученных жарой рабочих, а те слишком были заняты попыткой удержаться на ногах, чтобы сообщить ему, что ночной полет на высоте двух тысяч футов со скоростью пятьдесят миль в час — мероприятие далеко не из приятных. Пока летели над Англией, и вправду было почти приятно, Джейми даже жаловался, что слишком тепло оделся; во всяком случае, именно так Профессор истолковал его крики, пытавшиеся прорваться через встречный поток. Но уже на подходе к Уэльсу они по очереди стали одергивать рукава и застегиваться, а над морем Том снова начал ругаться так, что напугал залетного гуся, решившего, что миграция в этом году началась раньше. Виновник всех задержек в пути благодаря защитному куполу и куче заклинаний, наложенных бригадой вел себя исключительно прилично, только в середине полета, после встречи с гусем, несколько раз попытался дернуться, но Ларри не стал с ним церемониться и оглушил еще разок; у него с роялем явно были личные счеты. Впрочем, даже он к этому моменту потерял запал и летел молча, стиснув зубы и подняв плечи. Когда к полуночи они приземлялись в Дублине, ни один из них не хотел даже думать, не то что говорить. Колени распрямлялись с хрустом, пальцы едва гнулись, и, свалившись со своих метел после посадки, все пятеро минуту просто лежали на остывшей траве — даже та казалась теплой. Новый хозяин рояля, зевая, открыл им дверь после пяти минут стука, расписался на сунутой Профессором накладной и рассчитался за доставку. Профессор, вынужденный для поддержки привалиться к стене коттеджа, пересчитывал деньги под неровным светом палочки, а Ларри хриплым голосом покрикивал на товарищей, помогая затаскивать рояль в дом. Им понадобилось еще полчаса, чтобы хозяин определился, куда ставить свое новоприобретение — и только тогда взмокшие, в съехавших на затылки очках, они по очереди нырнули в камин, выплюнувший их в контору. Та, несмотря на поздний час, была освещена: вывеска у дверей заманчиво обещала своим клиентам доставку в любое время суток. Ночной сменщик Кевина, клюющий носом над газетой, даже не стал спорить, когда Ларри сварливо начал рассказывать о подвигах бригады, одолевшей взбесившийся рояль в неравном бою. Он вообще не любил спорить, да и бригада, пыльная и мрачная, возвышавшаяся позади Ларри, к спорам не располагала. Убедившись, что никто не подумает их надуть, рабочие тут же поспешили испариться; остался Профессор, ответственный за документы. — Нормально все прошло? — лениво спросил сменщик, скребя пером в гроссбухе. Профессор потер еще красными руками усталые глаза. Лицо у него было бледное от очков сверху и сероватое от пыли снизу. — Все в порядке… но тросы скоро придется менять. Если Кевин не перестанет экономить, мы рискуем потерять груз посреди рейса. — Да, да, я скажу… Рояль правда взбесился? — Ларри все уже рассказал. — Ларри любит преувеличивать, — отмахнулся конторщик. — Ты хоть не лезешь лаяться по любому случаю, а эти… дай только волю. Как псы дикие — как ты с ними вообще работаешь? Профессор недовольно дернул уголком рта, но голос у него остался спокойным, когда он ответил: — Не кусаюсь сам, и они не кусают меня. Он не стал выходить из конторы, а шагнул в камин, крикнул адрес, и через несколько минут в нос ему ударило запахом дешевого лака и кислого молока. На шум с лестницы свесилось несколько детских голов, которые немедленно юркнули назад, пока он отряхивал налипшую пыль и упаковочную стружку с ботинок: хозяйка дома, старая вдова миссис Херст, очень ругалась за грязь — его она терпела только потому, что он платил вовремя и никогда не ругался с другими жильцами. Впрочем, он все равно предпочитал не попадаться ей на глаза, когда возвращался с работы. Его квартирка находилась под самой крышей, в мансарде; металлический номер с двери давным-давно был сорван, и на облупившемся дереве с трудом угадывался след от цифры тринадцать. Он вставил ключ, налег было плечом, потому что дверь вечно клинило — но она поддалась сама. К запаху лака и его собственного пыльного духа примешался новый, смутно знакомый. Запах мокрой собачьей шерсти. Сердце у него екнуло и провалилось в желудок. Он шагнул внутрь, осторожно прикрыл за собой дверь и крепко сжал в кулаке палочку. В квартире определенно был кто-то еще — у него даже волосы на загривке вздыбились от запаха. Он принюхался получше. — Сириус, если ты пытался сделать мне сюрприз, то тебе стоило вспомнить, что я ненавижу сюрпризы, — в ответ из комнаты донеслось довольное гавканье. Огромный черный пес, валявшийся на его кровати, встряхнулся и мгновение спустя Сириус Блэк, самый разыскиваемый и опасный преступник страны, вытаращился на него во все глаза: — Ремус… это точно ты? — Я могу спросить у тебя то же самое, — сухо усмехнулся Ремус Люпин, стаскивая с головы летные очки и приглаживая влажные волосы. — Выглядишь потрясающе хорошо для беглого убийцы. — А ты — потрясающе отвратительно для профессора, — Сириус поднял бровь. — Что с твоим лицом? — Подался в гражданскую авиацию, — Ремус сбросил куртку и рубашку, оставшись в майке, и сунул промерзшие руки в кухонную раковину. — Лучше скажи мне, какими судьбами тебя занесло в Лондон? Я думал, ты все еще греешься на юге, подальше от Министерства. Нахальное выражение с лица Сириуса пропало. Он прикусил щеку и мрачно процедил: — Дамблдор вызвал. Он вернулся, Ремус. Вода из крана по-прежнему лилась, но Ремус перестал ее слышать.