***

а небо хочет упасть, оно потеряло покой. небо видит мой мир во сне... небо хочет лежать на земле, раскинув руки в траве.       мидей не испытывал надобности в словах – по меньшей мере, нечасто. честность намерений, твёрдость убеждений могут быть доказаны не иначе, как поступками, – это была часть мировоззрения его народа, особенно близкая ему. что же касалось остального... он находил с идеологией каструм кремноса слишком много противоречий.       порой недосказанность жалобно ныла где-то под рёбрами. он привык к физической боли, понимал её куда лучше, чем это фантомное чувство. боли он мог противостоять – учился этому с самого детства. но стремление облечь мысли в форму... оставалось неосуществлённым.       слушатели были давно мертвы – лишь имена, высеченные на монолитах, отголоски былой славы – пустой и осквернённой самим временем.       временем ли? – он сомневался, да и чужой исповеди ему уже не узреть. вопрос почему? не нуждался в ответе – жалость к себе для воина была так же тлетворна, как и собственная гордыня.       он вспоминал и других – близких ему людей, верных союзников. он скорбел о каждом, о ком никогда не имел возможности по-настоящему скорбеть. и это терзало ему сердце сильнее стократ – не злоба, но сожаление.       покидая поля сражений, он ненавидел себя за то, что всё ещё крепко стоит на ногах. он мечтал разделить участь павших – отплатить той же преданностью, той же решимостью, с какой каждый из них отдал жизнь.       разве не был он трусом и подлецом? – по выжженной кровью земле мидеймос шагал с непомерным горем.       в конце концов, он вспоминал мать.       каждое её слово – что драгоценный камень, заботливо вплетённый в его венец; его сила и воля – в её наставлениях. каждый свой подвиг он посвящает ей – милее всего ему зваться «сын горго».       порой, представляя их встречу, – знает, что та не свершится, но разве мог он себя упрекнуть? всё, что может быть сказано о любви – в её имени, и мидей несёт его глубоко в себе, словно клятву – он думает о том, о сколь многом хотел бы поведать матери.       ...но не считает себя достойным. до тех пор, пока его предназначение не исполнено, беспокоить её понапрасну нет никакой нужды – так он решает сам для себя.       а потом появляется он – и всё будто бы становится проще, но вместе с тем – неизмеримо сложнее. полюбить его душу, полную света, искренности, в груди щемящей, – слишком легко. мидей и сам не заметил, не углядел вовремя за собой – что он мог сделать? от первого и до последнего вздоха он – бесконечно влюблённый в синеву неизвестных глаз.       фаенон ведь далеко не глуп, совсем наоборот – необычайно чуток. он никогда не требовал излишней откровенности – с ним было достаточно просто молчать, плечом к плечу разделяя радость и горе.       или, быть может, мидей боялся, – впервые за всю свою жизнь – боялся хрупкости этих слов в их жестоком, кровоточащем мире, боялся, что не сумеет любовь свою сохранить?       так что он дарит преданность – из цикла в цикл подставляется под удар, благоговеет, признаёт свою уязвимость лишь перед ним.       «вот моя слабость – прими её», – вместо изысканных слов о любви. вместо подарков – кровь, омывающая небосвод.       теперь он не помнит – но нежности к золотым колосьям ему всё ещё не унять. синева небосвода устремляет к нему свой взор – ласковый, молчаливый. он ищет черты, ищет знакомый отзвук – с незыблемой тоской в руке сжимает перстень матери.       «где же ты теперь?»       поступь его на земле устилается благостным звоном.       «я ведь должен тебе сказать...»