Глава Четырнадцатая "Слово Дракона"

      Гонзо смотрит на таинственного рыцаря, что с каждым почти что бесшумным шагом приближается к нему, в тень возвышения.       Он сперва думает, что тот просто пройдёт мимо. Должен пройти. В конце концов, много ли в Большом чертоге людей, которым есть дело до третьего сына лорда Талли, спрятавшегося в тени за возвышением? Но рыцарь, как назло, не замедляется, не сворачивает куда-нибудь и не делает вид, будто не замечает мальчика. Он идёт прямо к нему, не сбавляя шага, но так тихо, что доспехи не издают ни единого звука.       Гонзо вдруг ощущает прилив жара, хотя плащ его всё ещё мокрый после дождя.       Чёрный салад скрывает лицо незнакомца, и оттого он кажется не человеком, а чем-то иным, вышедшим прямо из тех страшных историй, которыми няньки любят пугать непослушных детей по ночам. Тёмные латы, украшенные фигурными пластинами, матово поблёскивают в свете жаровен. Парчовый плащ о двух цветах, золотой изнутри и чёрный снаружи, лежит тяжёлыми складками на плечах рыцаря, а рукоять меча, усыпанная рунами и аметистом, будто специально ловит каждый отблеск пламени.       Гонзо слишком прытко слезает со скамьи, едва не наступая на собственный плащ. И он тут же задирает голову вверх, невольно встречаясь взглядами не с отцом и даже не с братом, а с принцем Деймоном Таргариеном.       — Что-то не так с моим рыцарем, маленький Талли? — кажется, что Порочный Принц мягко улыбается, но его пурпурные глаза остаются, тем не менее, холодными.       Гонзо чувствует, как жар практически мгновенно добирается до самых ушей. Он спешно опускает взгляд, будто пойман на чём-то постыдном. Ни единого слова не срывается с губ, ведь не знает, что сказать на слова принца. Мальчик пытается шагнуть назад, надеясь спрятаться от проницательного взгляда, но нога наступает на собственный плащ и он замирает, боясь шевельнуться. Краем глаза Талли замечает, что рыцарь, наконец, тоже остановился, но наклонив голову чуть в бок, будто его тоже интересует ответ на вопрос.       — Н-нет, мой принц, — выдавливает мальчик, не зная кому отвечать: Деймону или рыцарю, чей взгляд сквозь шлем тяготит его не меньше, чем внимание Таргариена. — Просто я…я не сразу заметил его.       — Вот как, — в лёгкой усмешке принца совсем нет тепла, лишь оскал затаившегося дракона. — А он тебя заметил.       Гонзо чуть-чуть поднимает голову и видит, что рыцарь продолжает стоять на месте, достаточно близко к скамье мальчика. Он будто готов по взмаху руки принца либо увести мальчика прочь, либо заслонить собой от любой опасности. Из-под чёрного салада до сих пор невозможно разглядеть хотя бы черты лица, и оттого это всё кажется ещё более жутким. Рыцарь, не произнося ни единого слова, чуть склоняет голову, признавая слова своего господина.       — Выйди-ка из тени, маленький Талли, — лениво велит Деймон, опираясь на Тёмную Сестру, чьё лезвие теперь кажется абсолютной тьмой. — Мне нужны глаза, а не подслушивающие за троном мыши.       От этих слов у Гонзо по спине пробегает холодок. Он не знает, считать ли это милостью или же наказанием, но послушно исполняет волю драконьего всадника, поспешно следуя за таинственным рыцарем, в мгновение ока занявшим своё место подле возвышения. Оказавшись рядом с ним, мальчик чувствует тяжёлый запах масла и стали. И он не может сказать, что они как-то не нравятся ему, нет, он наслаждается ими, неожиданно чувствуя себя более спокойным. Лорд Гровер, покосившись на младшего сына, ничего не говорит, лишь шумно втягивает носом воздух, будто сдерживая кашель. Харланд же смотрит на брата таким взглядом, будто тот вновь опозорил весь Дом одним своим существованием.       Тишина после ухода Хостера Блэквуда длится слишком мало для того, чтобы Гонзо мог смириться со своей новой ролью в качестве непосредственного зрителя происходящего в Риверране. Слова, сказанные под низкими сводами Великого чертога, не успевают как следует улечься между колонн и сгореть в жаре канделябров и жаровен, как тяжёлые дубовые двери вновь подают голос, заставляя мальчика совсем чуть-чуть отступить в тень неизвестного рыцаря. Нет ударов, нет яростного грохота, как по началу кажется Гонзо, а уверенный и размеренный скрип, с которым входят люди, привыкшие считать всё, что в пределах их взгляда, исключительно своим.       Гонзо робко выглядывает из-за рыцаря.       И почти сразу чувствует, как внутри что-то неприятно сжимается.       В чертог входят Мартлон и Эльмо Талли.       Средний брат, Мартлон, идёт первым, вальяжно, будто человек, у которого нет ни единой весомой причины торопиться к принцу крови. Серебристые чешуйки его доспеха блестят в свете свечей и жаровен и, если приглядеться, то на них можно заметить ещё не упавшие капельки воды. Эмалированный горжет с прыгающей форелью кажется слишком маленьким на фоне его бычьей шеи. На широких плечах его лежит тёмно-синий плащ, подбитый белым зайцем и отяжелевший от сырости, что подолы бьют с противным звукам по ногам брата. Шёлк блестит в свете жаровен. Волосы Мартлона, рыжевато-каштановые, стянуты сзади в тугой хвост, но у висков промокли и выбились из него. Лицо брата, угловатое и грубоватое, лишённое даже намёка на красоту. Оно кажется ещё жестче обычного, а взгляд тёмно-зелёных глаз холоден и спокоен, как вода в глубоком омуте. Он не красив, как Харланд. Не ослепителен, как иной рыцарь с гербового полотна. Но в нём есть то, что гораздо хуже красоты: уверенность человека, привыкшего смотреть на младших сверху вниз.       Эльмо идёт чуть позади.       И вот от одного его вида Гонзо хочется стать меньше ростом, тоньше, незаметнее, будто он снова не в Большом чертоге Риверрана, а где-нибудь у конюшен, где никто не услышит, если племянник решит позабавиться над ним. Эльмо высок, статен и чересчур хорошо сложен, многие девицы по нему сходят с ума. Шёлковый дублет пурпурного цвета сияет серебристой форелью близ сердца и серебряным орлом Маллистеров рядом с ним, а сидит он настолько безупречно, словно и не было никакой дороги под проливным дождём. Сатиновый плащ в цветах Талли и подбитый хорьком, кажется, будто совсем не отягощает плечи рыцаря, хотя с его подола капают остатки влаги. Светло-медные волосы Эльмо чуть промокли, но даже эта небрежность выглядит нарочной. На тонких губах уже змеится знакомая усмешка, едва заметная, лениво-жестокая, о которой когда-то у Гонзо начинали дрожать руки ещё прежде, чем племянник успевал открыть рот.       Они замечают его почти сразу.       И, конечно, не где-нибудь в углу, а у самого возвышения.       Эльмо останавливается первым. Его взгляд, полный презрения, скользит по Гонзо с головы до ног, по мокрому плащу, по сжавшимся пальцам, будто по самому факту того, что младший Талли стоит так близко к трону. Усмешка его становится куда более злой и широкой.       — Надо же, — произносит он достаточно громко, чтобы это слышали не только отец и дед, но и весь зал. — Я наивно думал, что мыши сидят по углам. А эта, гляди-ка, взобралась почти к самому трону.       Мартлон не улыбается. Он лишь окидывает младшего брата взглядом, как человек, вынужденный смотреть на давно бесполезную вещь, которую стоит выбросить, но руки всё никак не доходят.       — Быть может, — замечает он сухо, на мгновение сверкнув глазами, — Гонзо решил, что если слишком долго стоять подле принца, то и сам начнёт что-то да значить.       Эльмо тихо хмыкает.       — Для этого, дядя, ему пришлось бы обзавестись хотя бы крупицей ума или хоть каким-то хребтом.       Гонзо чувствует пожар на лице. Пальцы слишком сильно сжимают, почти до хруста, края плаща. Сердце же бьётся слишком быстро, глухо и зло. Ненависть внутри разгорается сильнее любого пожара. Ненависть к себе за этот страх. Ненависть к телу, которое помнит всё лучше ума: толчки, пинки, влагу между ног, чужой похабный смех, деревянный меч, выбитый одним чрезмерно ловким ударом, и Эльмо, говорящий с ядовитым презрением: «Ты и для палки-то слишком слабый, дядя».       Харлан, сидящий по левую руку от принца, видит как брат и сын поносят самого младшего в семье, но не спешит осаживать ни одного из них, будто их слова приносят ему некое удовольствие. Тем не менее, на его губах мелькает тень недовольства — не тем, что именно они говорят, а тем, что произносят это слишком явно и не в том месте.       Гонзо, тщетно пытаясь отстраниться от происходящего, опускает чуть голову вниз. В голове лишь одна мысль — не показать себя слабаком перед принцем Деймоном. Он ведь ненавидит слабых, презирает их. Слухи о характере брата короля, конечно, многочисленны и в них много лжи, как говорит отец, но отчего-то в его ненависть к таким, как Гонзо, мальчик верит очень охотно и почти не сомневается в их правдивости.              Мартлон наконец кланяется. Сначала отцу, а потом — куда глубже и осторожнее — принцу Деймону.       Эльмо повторяет за ним, но позже и с куда меньшей охотой.       — Милорд, — произносит Мартлон с почтением в голосе, обращаясь к отцу. Затем поворачивает голову к Таргариену. — Мой принц.       — Вы задержались, — глухо замечает Гровер Талли и кажется, что раздражение в его тоне можно ощутить и прикоснуться к нему.       — Дорога вязкая, — будто спешит оправдаться Мартлон и будто становится меньше. — Тем более, что гости не из тех, кого стоит подгонять.       Гонзо готов поклясться всеми Богами, что слышит злой смешок Порочного Принца.       — Хамфри и Амос Бракены приволокли с собой даже мальчишку, Эйрона, — Эльмо говорит с настолько нескрываемым презрением, что Гонзо мелко вздрагивает, будто говорят о нём. — Видимо, у Бракенов каждый жеребёнок мнит себя взрослым конём.       Деймон отвечает не сразу.       Он лишь чуть подаётся вперёд на Речном троне, и этого едва заметного движения хватает, чтобы тяжёлый воздух чертога стал ещё гуще. Пальцы принца лениво ложатся на ножны Тёмной Сестры, а пурпурный взгляд, до этого рассеяно блуждавший по залу, останавливается сперва на Эльмо, потом на Мартлоне и лишь затем — на Гонзо.       Мальчик ощущает этот взгляд почти как прикосновение. Не руки. Клинка.       — Надо же, — лениво произносит Деймон так тихо, что Гонзо это действительно пугает. — Я полагал, что в Риверран явились мужчины. А вижу лишь мальчишек младше моего сына.       Эльмо дёргается так, будто его ткнули иглой под ноготь. На красивом лице племянника замирает натянутая улыбка, делая его лицо слишком уродливым.       — Мой принц? — в замешательстве спрашивает он, не то не понимая, не то надеясь, что понял неверно.       — Разве я говорил о Бракенах? — Деймон поднимает бровь, и в этом почти ленивом жесте больше угрозы, чем в крике. — Нет, я говорю о юноше, который, едва переступив порог зала королевского суда, принялся точить свой мерзкий язык о ребёнка, не успевшем ещё сюда войти. Быть может, стоит лишить тебя звания рыцаря?        Эльмо от предложения брата короля смертельно бледнеет. Глаза Харланда, сидящего по левую руку от принца, опасно сужаются, но он молчит, пытаясь скрыть все свои чувства. Мартлон тоже не спешит вмешиваться, но от этого становится только хуже.       — Ты унижаешь не просто Бракенов или своего дядю, Эльмо Талли, — теперь голос Таргариена становится куда твёрже и в нём мелькает самая острая сталь. — Ты унижаешь свой Дом в моём присутствии. Я успел наслушаться о тебе кое-каких любопытных вещей. Достаточно, чтобы задуматься не о тебе, нет, а о том, стоит ли вообще доверять Талли воспитание мальчиков, которым ещё только расти в мужчин.       Деймон бьёт пальцами по рукояти Тёмной Сестры, и пурпурные глаза вспыхивают так, что Эльмо бледнеет ещё сильнее, теперь более похожий на живого мертвеца.       — Потому что гниль всегда начинается с малого. С одного щенка, решившего, будто злоба заменяет ему доблесть. С одного отца, которому легче закрыть глаза, чем выбить дурь из собственного сына. А кончается всё тем, что великий дом однажды с ужасом слышит, как о нём говорят уже не с почтением, а с брезгливым недоумением: неужели этим людям всё ещё дозволено держать под собой Речные Земли?       После этих слов в чертоге становится так тихо, что Гонзо слышит треск угля в одной из жаровен.       Он не смеет поднять голову. Не смеет ни вдохнуть глубже, ни сжать плащик ещё сильнее. Ему кажется: если принц увидит в нём хоть тень удовольствия, то тут же поймёт, какой он жалкий. Но как быть, если Гонзо и в самом деле рад тому, как Эльмо отчитали? Неописуемое удовольствие разливается по телу мягким и едва тёплым огнём, заставляя мальчика немного взбодриться и воспрять духом.       Мартлон же кажется сломленным. Он словно лишился своей гордости и теперь плечи его опущены гораздо ниже, взгляд темно-зелёных глаз устремлён в пол, и сам он стал будто бы меньше. Тем не менее, старший брат, словно нашкодивший ребёнок, робко поднимает голову, устремляя взгляд в сторону принца.       — Мой принц, — говорит он ровно, но за каждым словом слышится звенящая тревога. — Юноша, конечно, позволил себе лишнее. Но он не хотел оскорбить ни вас, ни наш Дом.       — Тогда он удивительно глуп, — с тенью брезгливости бросает Деймон. — А глупость простительна лишь до тех пор, пока не начинает позорить герб над твоей головой.       Эльмо Талли дёргается так, будто сам принц спустился к нему и одарил самой сильной пощёчиной, на которую способен. Гонзо робко смотрит на него, почти не видя взгляда племянника, но, зная его куда более, чем принц, он уверен, что сейчас глаза Эльмо налиты кровью, а зубы скрипят как скрестившиеся мечи. Мальчику становится страшно за то, что может вытворить этот безмерный гордец, чьё самомнение больше казны Ланнистеров.       — Вот же бестолочь, — доносится приглушённый вздох от таинственного рыцаря, кажется, ни разу не шелохнувшегося с тех пор, как брат и племянник Гонзо вошли в чертог.       Юный Талли хочет тронуть рыцаря и спросить, что же он имеет ввиду, но принц снова берёт слово, не давая пристыженному и обозлённому Эльмо даже издать какой-нибудь звук.       — Если ты, Эльмо Талли, вдруг захочешь ещё раз унизить юного Гонзо в моём присутствии, то я найду ему место при моём дворе быстрее, чем ты успеешь разжать свой рот для новой гадости, — принц Деймон говорит холодно и со сталью в голосе, будто желая отрубить всякую возможность оспорить его слова. — Тоже самое касается и тебя, Мартлон. И тогда вы оба будете смотреть на него снизу вверх. Не потому, что он лучше вас. А потому, что я так решил. А теперь я предлагаю тебе, Эльмо, извиниться перед мальчиком.       В этот же момент со своего места неспешно и с тяжёлой собранностью поднимается Харланд. Гонзо с самых малых лет знает это давящее чувство, когда старший брат собирается говорить. Мальчик даже поворачивает голову и не может не восхититься тем, как внушительно выглядит будущий грандлорд Речных Земель.       Он не носит роскошных одежд, даже во время больших празднеств, когда весь Риверран облачается в шёлк, меха и серебро.       Тёмно-синий дублет Харланда сшит из плотной и грубой шерсти и украшен лишь вышитой над сердцем серебряной форелью. Ни золота, ни драгоценных камней, ни меховой оторочки, способной хотя бы на мгновение смягчить его суровый облик. Высокий, широкоплечий и прямой, с тяжёлой нижней челюстью и руками человека, привыкшего держать не только перо, но и меч, он скорее напоминает одну из старых башен Риверрана, переживших не одну осаду. Каштановые волосы уже тронуты ранней сединой у висков, а тёмно-зелёные глаза смотрят из-под густых бровей холодно и тяжело, будто заранее взвешивают каждое слово и находят его недостаточно достойным.       Рядом с ним Эльмо внезапно кажется лишь мальчишкой, нарядившимся в лучшие одежды своего отца и слишком рано уверовавшим в то, что красивое лицо и рыцарские шпоры делают его мужчиной.       Харланд слишком долго смотрит на сына, не произнося ни слова.       На губах принца змеится тонкая и злая усмешка.       — Эльмо, — произносит старший брат негромко. Его голос будто тяжелеет, как вода у самого дна реки, и от одного этого слова у Гонзо всё холодеет внутри.       Племянник едва заметно вздрагивает, но очень пытается скрыть это, показушно расправляя плечи.       — Попроси прощения.       Несколько мгновений Эльмо смотрит на отца, словно не веря собственным ушам, а затем медленно переводит взгляд на Гонзо. И мальчик видит в глубине его глаз острую, как кинжал, злобу.       — Перед ним?       — Немедленно.       На тонких губах племянника появляется знакомая усмешка, но теперь в ней куда больше чистой злости, чем прежнего веселья.       — За что? За то что назвал мышь мышью?       Гонзо чувствует, как недавнее тепло мгновенно умирает, словно кто-то распахнул дверь навстречу Королю Ночи. Пальцы снова впиваются в ещё влажную ткань плаща, а сердце исступленно бьётся, отдаваясь где-то у самого горла. Он будто задыхается.       — Эльмо! — предупреждающе произносит Мартлон, впервые позволяя тревоге прозвучать открыто. Его взгляд мечется между принцем и племянником.       — Нет, дядя, — резко и с нажимом отвечает племянник. — Вы все знаете, кто он такой.       Он поднимает руку и одна из золотистых пуговиц на рукаве пурпурного дублета внезапно отрывается, звонко падая на пол. Эльмо указывает на Гонзо пальцем так, будто показывает остальным грязное пятно на полу.       — Он всю жизнь прячется по углам, плачет от каждого толчка и дрожит лишь при одном виде меча! Почему я должен притворяться, что это не так, лишь из-за того, что принцу его жаль?       Таинственный рыцарь рядом с Гонзо подаётся вперёд, и металл его доспехов тихо скрипит, выдавая желание мужчины заставить замолчать слишком зарвавшегося юнца. Но принц Деймон останавливает его взмахом руки и коротким кашлем.       — Продолжай, — почти ласково предлагает Таргариен, но в тоне его слышится свист Караксеса.       Эльмо умолкает, и на миг в его глазах появляется неуверенность.       — Мой принц…       — Нет, прошу тебя, — Порочный Принц удобнее устраивается на Речном троне, опуская Тёмную Сестру себе на колени. Его пальцы любовно гладят ножны и рукоять клинка. — Мне, знаешь ли, крайне любопытно узнать, сколько ещё дерьма способен извергнуть рыцарь, прежде чем сам начнёт захлёбываться в нём.       Лицо Эльмо заливается краской и даже немного опухает, будто ему невозможно дышать.       — Я лишь говорю правду.       — Только трусы называют жестокость правдой, — парирует Деймон. — Так им проще скрывать свой страх.              — Я никого не боюсь.       — Да ты трясёшься весь, когда видишь своего дядюшку.       По залу проносится тихий шёпот, похожий на шелест камыша под ветром. Эльмо же поворачивается к Гонзо всем телом.       — Я его не боюсь. Из него никогда не выйдет не то, что правителя, даже достойного сына своего отца! Он…       Слова племянника тонут в тяжёлых шагах Харланда.       Старший брат спускается с возвышения медленно. Ни одного слова не слетает с его губ, а лицо всё такое же отстранённое, будто это не он. В каждом его шаге есть такая тяжёлая, сдерживаемая ярость, что Гонзо невольно задерживает дыхание. Доспехи брата скрипят, а меч мерно стучит по ногам.       Пощёчина звучит сухо и резко, будто ветка векового дуба откололась и упала на землю, разлетаясь эхом под каменными сводами.       Голова Эльмо дёргается в сторону. На его тонкой губе почти сразу выступает тонкая полоска крови. Несколько мгновений он стоит неподвижно, словно не понимая, что только что произошло, а затем в неверии смотрит на отца, что на незнакомца.       — Ты ударил меня из-за него?       — Из-за тебя самого, — отвечает Харланд чуть хрипло, вцепившись рукой в пояс, словно он может ещё раз ударить единственного сына. — И если бы сделал это раньше, то нашему Дому не пришлось бы краснеть перед принцем крови.       Эльмо проводит языком по разбитой губе, словно пробуя собственную кровь на вкус. А затем он нервно и истерически усмехается, устремив взгляд, наполненный совсем не рыцарской злобой, на Гонзо. Мальчик буквально чувствует эту ненависть, вонзающуюся в него острыми кольями, но не пытается спрятаться за рыцаря или же сбежать в тень. Он должен выдержать.       — Значит, вы все выбрали его.       — Мы выбрали Дом Талли.       — Нет, отец, — племянник мстительно и открыто улыбается, уже не страшась присутствия принца. — Вы выбрали эту жалкую тварь, способную лишь ублажать мужчин своим…       — Эльмо! — крик лорда Гровера похож на рёв боевого горна. Владыка Речных Земель с тяжёлым кашлем поднимается со своего места, опираясь о подлокотники кресла. — Прекрати сейчас же!       Тихого шелеста ножен, из которых вынимают меч, и звона, когда клинок соприкасается с камнем, хватает, чтобы весь шёпот в чертоге мгновенно умер.       Гонзо переводит взгляд на возвышение и видит принца, опирающегося на меч, будто на трость. На бледном и остром лице замерло странное выражение, будто Порочного Принца всё это лишь злит.       — Дом Талли действительно опозорен, — без тени сожаления произносит принц, как только что совершившийся факт. — Я в этом убеждён теперь точно. Трое взрослых мужчин не могут усмирить одного зарвавшегося щенка. Видимо, мне придётся исполнить своё обещание и забрать Гонзо в Королевскую гавань. И я сделаю это немедленно.       Усмешка в один миг исчезает с лица Эльмо.       — Ты будешь жить здесь, зная, что он сидит за одним столом с моим сыном, обучается с пажами короля и носит цвета своего Дома там, куда тебе, быть может, даже не позволят войти, — Деймон Таргариен обращается теперь непосредственно к племяннику Гонзо. — Люди будут кланяться ему не потому, что он сильнее и умнее тебя, хотя это и не исключено, а потому что я возвысил его одним своим словом.        Порочный Принц неспешно спускается по лестнице, держа в руке Тёмную Сестру, чей клинок будто впитывает весь свет. Каждый шаг его звучит в тишине громче предыдущего.       — И ты будешь каждую ночь гадать, не решу ли я однажды, что Речными Землями лучше править тому Талли, который умеет держать язык за зубами.       Эльмо отчаянно храбрится, упрямо вскидывая подбородок, но взгляд его то и дело косится на меч в руках принца.       — Вы не можете лишить наш Дом Речных Земель из-за него.       — К сожалению, — легко соглашается Деймон, взмахивает клинком так, будто собирается нанести удар, от чего Эльмо испуганно отшатывается назад, но весь его страх оказывается не оправдан — Тёмная Сестра с тихим шелестом оказывается в ножнах. — Однако, я могу вложить эту мысль в голову короля. А мысли, посеянные драконами, порой переживают целые Дома.       Он останавливается перед Эльмо, красноречиво положив ладонь на рукоять меча, а на его губах появляется крайне довольная улыбка, которая пугает даже Гонзо.       — Я отбываю в Королевскую Гавань немедля. Джейс, помоги Гонзо с вещами, — с холодом в голосе произносит принц, а затем обращается к Гроверу Талли, повернув в его сторону лишь голову. — Милорд, вы слышали мой приговор касательно щенка Блэквудов. Донесите его Бракенам со всеми подробностями. Передайте также Хостеру Блэквуду мои наилучшие пожелания.       Гонзо лишь удивлённо смотрит на то, что происходит, внимает словам и не может поверить, что суд вот просто кончается, его самого забирают в столицу, а отец и даже братья не говорят ни единого слова против решения принца. Это поражает его. Он, разумеется, понимает, что это — его шанс, что он, наконец, может показать себя не здесь, где его ненавидят, а там, в месте, где он будет лишь третьим сыном Гровера Талли, без подробностей о том, что с ним здесь происходило. Но он не может поверить в это, как и в то, что на новом месте будет лучше, чем тут.       — Милорд, — к отчаянно размышляющему Гонзо обращается тот самый рыцарь, Джейс. Он чуть склоняется и протягивает мальчику руку. — Идёмте, пора вам познакомиться с сыном принца Деймона.