9. Свобода и любовь

— Поднять флаг, — вслед за ней произнёс Уилл, тихо, но твёрдо, и в его голосе прозвучала уверенность, что вспыхнула, как искра в темноте. — Поднять флаг! — подхватил Раджетти, уже громче, с тем неуклюжим задором, что всегда шёл от сердца. Команда замерла на миг — а потом словно очнулась. — Поднять флаг! — крикнул Пинтел, хлопнув ладонью по борту, будто пробуждая сам корабль. — Да! — подхватил Гиббс, лицо его озарилось, как у старого волка, снова учуявшего запах ветра. — Ветер нам благоприятствует… а большего и не надо! И вдруг — всё ожило. Люди, до того застывшие в страхе, взорвались ликованием: кто-то смеялся, кто-то кричал, кто-то поднимал вверх саблю или мушкет, и воздух наполнился гулом, свистом, рёвом — криком свободы, что рождался в каждом сердце. Элизабет, стоявшая у борта, подняла руку. Лицо её было устремлено вперёд, к горизонту, где за стеной туч уже сгущалась буря. Она обернулась — взгляд устремлён на ее корабль, где на палубе стоял Тай Хуан. — Поднять флаг! — крикнула она, и её голос перекрыл грохот моря. Тот ответил ей мгновенно, вскинув саблю. — Поднять флаг! — донеслось с борта Императрицы. И следом — клич, подхваченный ветром, пошёл дальше, всё громче, всё сильнее, разносился по бухте, пока не затопил весь простор моря. Один за другим вспыхивали флаги на мачтах кораблей — черепа и сабли, кости и солнца, тёмные символы, но в каждом — своя гордость, своя история. Флаг Сумбаджи с золотым глазом на красном поле, флаг Госпожи Цинь, расшитый шёлком и символами ветра, чёрно-белый крест Вильянуэвы, алый кинжал Аммана, и наконец — знакомый всем, легендарный флаг Чёрной Жемчужины с летящим черепом в вихре дыма. Море будто дрогнуло, узнав над собой прежних хозяев. Пираты вновь стали единым воинством, объединённым под чёрным знаменем, под волей одного Короля. Элизабет стояла на капитанском мостике, ветер бил ей в лицо, брызги соли сушили губы. Но в её взгляде не было больше сомнения — лишь уверенность, та самая, что рождалась не в крови, а в душе. Рядом стояли Барбосса и Уилл. Трое, плечом к плечу — разные, как стихии, но в этот миг — одно целое. Над ними темнело небо, волны вздымались всё выше, и грозовые облака собирались в тяжёлую спираль. На горизонте разгоралась буря. Но Элизабет стояла прямо, глядя в самую её сердцевину, на линии армады противника, и на её лице отражалось не страх, а сила. Та самая сила, с которой восходит солнце после шторма. И вот, с первым ударом грома словно раскололось само небо, и над морем хлынул дождь — тяжёлый, резкий, как раскалённый металл, сбивавший дыхание и гулко падавший на доски палубы. Ветер рвал паруса, волны вспучивались, вздымаясь до самого неба, и море превращалось в живое чудовище — ревущее, непокорное. Из серого марева на горизонте вырвался силуэт Летучего Голландца — чернеющий на фоне вспышек молний. Его чудовищные паруса полыхали под небесным светом, как крылья мертвеца. Он шел прямо на них, прорываясь сквозь ряды кораблей Беккетта, ломая строй, как буря ломает сухие деревья. Элизабет вцепилась в поручень, глядя на приближающийся мрак, и на миг встретилась взглядом с Барбоссой — в ожидании, что тот начнет командование. Но он молча стоял у борта, неподвижный, как сама скала, и повернувшись к ней, кивнул: — Вперёд, капитан, — сказал он совершенно серьезно, не повышая голоса, но для нее слова эти звучали громче любой бури, — Ты знаешь, что делать. Словно удар грома прошёл сквозь неё. Сомнения, что мучили её прежде, исчезли. Она вздохнула глубоко, подняла меч, и звон его перекрыл шторм. — Поднять паруса! — крикнула она. — Всем кормовым и фор-вахтам — подготовиться. Галс на противника! Мгновенно всё ожило. Пираты бросились к снастям — руки, верёвки, голоса, звон железа, лязг блоков — весь корабль задышал единым телом. — Ты заметил? — Пинтел, стиснув зубы, пытался перетянуть мокрый трос. — Ко всему вдобавок ещё и ливень хлынул! — Это недобрый знак, — буркнул Раджетти, утирая мокрые волосы. — За лебёдку! — проревел Гиббс, пробегая мимо них по палубе, — Поднять грот на рее! И держать порох сухим, чтоб вас всех акулы взяли!.. Затем он обернулся к борту — и замер. — Там… водоворот!! Элизабет пригляделась. Посреди океана, прямо под разверзшимся небом, вода закружилась — сперва медленно, затем всё быстрее, глубже, шире. Воронка росла, ревела, и от её звука дрожал даже воздух. Она обернулась к корме — там, у самого борта, Барбосса стоял один, глядя в темноту, задумчивый, словно разговаривал с самим морем. Рядом появился Уилл. Их взгляды встретились — он кивнул ей, и они вместе подошли. — Капитан Барбосса, — сказала она, перекрикивая ветер, — вы самый лучший из рулевых! Он будто не услышал — или сделал вид, что не слышит. Молния осветила его лицо, и в этом свете она увидела тень усмешки. Он повернул голову — и в глазах его вспыхнул знакомый дерзкий блеск. — Да, с этим не спорю, — произнёс он с самодовольным хрипом. И, оттолкнув растерянного Коттона, шагнул к штурвалу. Его руки легли на дерево, уверенно, с любовью. — Брасопь реи, живо, щенки недоделанные! — проревел он, и команда бросилась исполнять. — Да ради такого и умереть можно! Элизабет смотрела на него — но уже без прежней злости. Теперь в её взгляде была радость, чистая, звонкая, будто в самой буре она наконец увидела то, к чему шла весь путь: не страх, не ярость — а надежду. С очередным крутым поворотом штурвала Жемчужина бросилась в бой и вскоре подошла к краю водоворота так близко, что казалось — доски под ногами уже тянет куда-то вниз; вода шумела, заглатывая свет, и на горизонте, сквозь клубы дождя и дыма, прорезался силуэт Голландца, что стремительно шёл прямо в глубину воронки, набирая ход, словно сама бездна давала ему силу. — Они у нас на корме и догоняют! — крикнул Уилл, и его голос рвался сквозь гул ветра; в нём слышалась тревога, но и решимость, потому что отступать было некуда. Барбосса, заложив штурвал так, что тот скрипнул от натуги, только громче ответил, перекрикивая шквал: — Полный ход! Круче держать и не наделать в штаны с испугу! Его команда послушалась, верёвки заскрипели, мачты застонали, и Жемчужина понеслась вперёд, как птица, мигнувшая крыльями перед падением. Голландец прошёл по краю воронки, его мрачный силуэт пикировал, и вот-вот он подойдёт ещё ближе; тогда и начался обстрел — пушечные залпы рваными волнами полетели по воздуху, огни взорвались в мраке дождя, дым ложился тяжёлыми плотами над палубой. Элизабет обернулась, чувствуя во рту вкус пороха и соли. — Сворачивай! Иначе они нас накроют! — подбежал Уилл к Барбоссе у штурвала, дыхание его было тяжёлым, пальцы сжаты в кулаки. — Нет! Надо идти так! Мы их подрежем на мелкой воде! — рявкнул капитан, и в его голосе слышалась та безумная уверенность, которая уже выручала их не раз. Элизабет увидела знак — короткое, острое движение руки Барбоссы, и поняла, что манёвр рассчитан до секунды; не теряя ни мгновения, она крикнула команде: — Приготовиться к залпу с борта! — Пушки к бою готовь! Подноси! — проревел Гиббс, бросаясь по палубе, где матросы, смазав ладони тальком, глядели друг на друга с темным, но твёрдым выражением; они брали ядра, порох, шомпол и делали всё на автомате, как те, кто знает — от их рук зависит жизнь всех. Уилл, пробегая по палубе между пушками, помогал подносить ядра; он кричал короткие приказы, поддерживал пыхтящих, подхватывал того, кто едва держался. — Мужайтесь, ребята! Боевая готовность! — его голос звучал как обет, и каждый слышал в нём ровно то, что нужно: не паниковать, действовать. Гиббс рванулся по палубе, голос его резал дождь, как стальной лезвие: — Задраить все люки! Подходи к пушкам — ждите команды! Пушки к бою! Мачту на прицел! И Жемчужина открылa пушечные порты; чёрные пасти орудий зияли, и через них, сквозь струи дождя и дым, воронка казалась ещё чудовищней, а силуэт Голландца — неумолимей, словно сама бездна произвела на свет свою армию. Голландец вырисовывался в разрыве воды, его борта блестели, как тёмные зеркала, и каждая мачта казалась будто выточена из ночи — громадный, угрожающий силуэт, несущийся прямо навстречу. Гиббс бросил взгляд на Пинтела и Раджетти, которые уже стояли у одного из стволов с фитилями в руке, и хрипло приказывал: — Не сейчас! Когда мы сойдёмся борт в борт! Они сближались; расстояние уменьшалось с пугающей быстротой, волны гнали корабли одна на другую, ветер свистел между канатами, и весь мир стал только этим — стуком древнего дерева, треском верёвок и глухой дробью сердца. Барбосса, стоявший у штурвала, следил за линиями сближения и наконец, будто наслаждаясь зрелищем, прорычал: — Огонь! Элизабет, не теряя ни секунды, отдала тот же приказ — голос её прорвал шквал дождя: — Огонь! Гиббс, как дирижёр смерти, отдал заключительное: — Огонь! Из всех орудий! И тут палубу пронзил дробный вой — залп за залпом вырывался из жерл пушек, огненные рты раскрывались, дым клубился густыми валами и, как живой зверь, вцеплялся в дождь. Ядра шли облачными дугами, швырялись в сторону Голландца, взрываясь у его бортов и посылая фонтанами гниющую воду и щепки. — Огонь! — кричал Уилл, прорываясь по палубе к капитанскому мостику, и в его голосе звучала решимость и страх в одном, потому что каждый выстрел мог быть и спасением, и гибелью. Барбосса у штурвала выглядел почти весёло: в его лице вспыхнула та самая безумная уверенность, что не раз спасала их в безнадёжных ситуациях; он хохотнул, голос его рвался сквозь свист ветра: — Держитесь! Теперь курс уже поздно менять, ребятки! Палуба содрогалась от отдачи, люди сжимали чёрные руки, глаза их сверкали, и над всем этим — над дымом, над дождём, над ревом воронки — висела одна простая правда: битва началась, и пути назад уже нет. Шторм не утихал — наоборот, свирепел, будто море само впало в безумие. Волны рвались на палубу, ветер свистел, рассекая дым, а два корабля — Жемчужина и Голландец — кружились в бешеном танце, сходясь всё ближе и ближе. Взрывы рвали воздух, ядра шли одно за другим, ревели пушки, и каждый залп отдавался в груди, как удар сердца. С громовым треском ядро врезалось в корму Голландца — прямо в штурвал. Осколки дерева и железа полетели в стороны, сноп искр осветил мачту, и Элизабет успела заметить, как тела солдат Беккетта, сорвавшись с палубы, исчезли в кипящей пучине. И вдруг, сквозь дым и дождь, над ними что-то мелькнуло. Она прищурилась, вглядываясь в серое небо: на реи Голландца, вздёрнутый ветром, по тросу паруса взлетел человек. Тонкая фигура, лёгкий шаг по мачте, и в его руке сверкнул черный корпус сундука. — Джек… — прошептала она. И ей показалось, что даже сейчас балансируя на перекладине меж жизнью и смертью, он ухмыльнулся — даже отсюда, через грохот пуль и ревущий ветер, она могла представить, как эта ухмылка выглядела. Прямо к нему из глубины тумана выступил Джонс — огромный, искажённый чудовищными щупальцами, с клинком в руке. Они сошлись — и над морем, над ревущей воронкой, начался их безумный танец: два силуэта на канате, мечи сверкали, как молнии, а между ними — шторм, пламя и рок. Тем временем Жемчужина и Голландец окончательно сошлись борт в борт — так близко, что сквозь пробоины можно было увидеть чужие лица. Пушки гремели почти в упор, огонь вырывался из жерл, и всё небо раскололось на вспышки. Обе команды, охваченные безумием битвы, бросились в атаку на абордаж. С тросов, натянутых между мачтами, летели фигуры, мечи сверкали, кто-то, потеряв хватку, падал прямо в воронку — в бурлящий чёрный провал. В ответ на Жемчужину обрушились солдаты Беккетта и моряки Джонса; воздух наполнился гулом, звон клинков резал слух, крики тонули в грохоте. Барбосса, стоявший у штурвала, скинул промокший плащ и выхватил саблю. Его глаза горели — не страхом, а радостью схватки. Он встретил первых противников мощным ударом, отразил второй, пнул третьего сапогом в грудь. — А ну подходите, выродки! — проревел он, отбивая атаку, и штурвал под его рукой будто ожил вместе с ним. Элизабет, рядом с Уиллом, в центре палубы вела свой бой. Вокруг них сверкали клинки, железо скользило по железу, искры рассыпались по мокрым доскам. Уилл прикрыл её спину, она шагнула вперёд и, одним точным движением, отбила удар и вонзила клинок противнику под рёбра. Море ревело, шторм гремел, и вся палуба превратилась в одну живую плоть, сражавшуюся с отчаянием — за жизнь, за свободу, за мгновение, что ещё не успело погаснуть. Элизабет сражалась из последних сил — меч звенел в её руке, отражая удары один за другим, каждый взмах отдавался в плече болью, но она не останавливалась. Дождь бил по лицу, порох жёг воздух, пушечные залпы раскалывали небо. Сквозь этот хаос, в шуме, где не различались слова, она вдруг услышала своё имя — отчаянный, знакомый голос. — Элизабет! Она обернулась — Уилл пробивался к ней сквозь клубы дыма, перепрыгивая через тела, отбиваясь от нападающих. — Элизабет! Его меч рассёк воздух, отразил очередной удар, и наконец он оказался рядом, схватил её за руку, глядя прямо в глаза — глаза, в которых плясали отблески молний и огня. — Будь моей женой! — крикнул он. Она даже не успела удивиться — из-за его спины выскочил матрос Голландца с кривым ножом. Они оба развернулись, отбили удар, его клинок скользнул мимо её плеча. — Сейчас не самый подходящий момент! — выдохнула она, отступая на шаг. — Другого может не представиться! — ответил он, и в его голосе был не страх, а ярость живого сердца, которое не желало больше ждать. Сражение вокруг продолжалось — клинки сверкали, вода лилась потоками, по палубе катились ядра, а между вспышками молний они вновь находили друг друга глазами. Ещё один удар, шаг вперёд — и вот уже они стояли рядом, спина к спине, дыхание одно, мечи отбивали атаку врагов. И вдруг — короткая передышка. Лишь секунда, крошечная пауза, но им хватило. Они повернулись друг к другу, И всё вокруг будто исчезло. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя прямо, не отводя взгляда, и слова его прозвучали тише грома, но сильнее, чем выстрел. Снова рев битвы, клинки, шаг назад, удар, ещё один — и снова рядом, снова касание рук. — Я принял решение, — произнёс он. — Что скажешь? И в этот миг перед ней словно пронеслась вся жизнь. Отец — его лицо, когда она осознала что могла еще спасти его, не успела. Джеймс — взгляд человека, потерявшего все по причине того, что молчал слишком долго. Все потерянные возможности, жизни, слова, что остались несказанными. «Не самый подходящий момент» — вечное оправдание, вечная боль. И глядя ему в глаза, она замерла на миг — короткий, как удар сердца, и вдруг поняла: если не сейчас, то никогда. Carpe diem — Барбосса! — крикнула она, вскинув голову, глаза ее сверкнули решимостью, — Пожени нас! Барбосса, сражавшийся у штурвала, обернулся, меч его вонзился в грудь противнику. Он выдернул клинок и, вскинув брови, рявкнул в ответ: — Не могу, я сейчас немножко занят! Он отбил новый удар, и звук стали, затерявшийся в реве шторма, прозвучал как вызов самой судьбе. Битва ревела, как сама бездна — воздух горел от пороха, палуба дрожала под ногами, тросы трещали, словно жили из живой плоти. Пули свистели, мечи звенели, но сквозь этот хаос прорывался человеческий голос, горячий и безумный: — Барбосса! Немедленно!! — крикнул Уилл, отражая удар и выхватывая клинок из груди врага. — Ну ладно! — проревел Барбосса, и, отбив ещё двоих, шагнул на капитанский мостик. И поднял руку к сердцу, словно собираясь к молитве, но вместо этого гаркнул: — Дорогие мои! Мы собрались здесь сегодня… — отразил он новый выпад и ткнул саблей в живот очередного противника, — …чтобы пригвоздить твои кишки к мачте, мерзкий сифилитик!.. И глядя на него теперь, в яростном восторге битвы, она не сдержала эмоций — даже здесь, посреди урагана и смерти, в этом безумии осталась жизнь. Новая волна матросов ринулась на них, но они уже стояли плечом к плечу, мечи скрещены, дыхание едино. — Элизабет Суонн, — Уилл повернулся к ней, взгляд его был ярче всех вспышек пушечных залпов, — ты согласна быть моей женой? Она едва дышала от усталости и счастья одновременно, и среди клинков, крови и грохота её лицо озарилось светом. — Согласна! — выкрикнула она, и в этом слове была сила шторма. — Чудесно! — сказал он, перехватывая меч, отбивая новый удар. — Уилл Тернер! — она кричала, сквозь шум и ярость, — ты согласен быть моим мужем, в болезни и в здравии, — еще один матрос нападал и был повержен, — хотя в здравии — маловероятно... — Согласен! — он оттолкнул врага, и в тот же миг её рука нашла его ладонь. Барбосса поднял саблю над головой, волосы его липли к лицу, а глаза сверкали, как молнии: — Как капитан, я объявляю вас… — он сделал выпад, срезал противнику ремень через грудь, — …мужем и женой! А теперь можете… — очередная атака, он рявкнул, отбивая сразу двух, — …можете… И вместе отразив новое нападение, Элизабет и Уилл снова сблизились, мечи их скрестились, дыхание сбилось, и Барбосса, смахнув кровь с лица, выкрикнул: — Целуйтесь уже!!! И тогда это случилось. Посреди сущего ада, под рев волн и пушек, в вихре огня и воды, — как будто сама смерть остановилась, поражённая. Этот поцелуй был ярче молнии, крепче стали, чище ветра — мгновение абсолютной свободы, где не было ни страха, ни сожаления. И настоящей любви, с которой можно с распахнутым сердцем идти навстречу шторму — и не бояться самой смерти… А бездна под ногами ревела — теперь уже не просто море, а живое чудовище, проглоченное бурей. Воды крутились, как безумные, небо рвалось громами, мачты обоих кораблей дрожали, сталкиваясь друг с другом, словно клинки гигантов. Жемчужина и Голландец слились в едином вихре, гул стоял такой, будто сама бездна под ними дышала. Элизабет, вцепившись в поручни, едва удержалась на ногах — палубу трясло так, что каждый шаг был борьбой. Вдруг среди хаоса её взгляд выхватил знакомый силуэт: Джек, повисший на реях Голландца, удерживал сундук, за другой край которого цепко держался сам Дейви Джонс. Их борьба казалась не просто схваткой за предмет — это было столкновение двух миров, живого и мертвого. Рядом с ней Уилл, измученный, но с горящими глазами, поймал её за руку. Его взгляд — уверенный, спокойный, будто он уже всё решил. Он наклонился, коснулся её губ — короткий, прощальный поцелуй посреди шторма. — Уилл!.. — выдохнула она, но он уже оттолкнулся от борта, ухватился за трос и, одним движением, перелетел через пропасть — прямо на палубу Голландца. Она рванулась вперёд, но в тот же миг её вновь атаковал матрос Джонса — отвратительное, полуразложившееся существо с рыбьими глазами. Элизабет отразила удар, парировала, всадила меч прямо в грудь чудовищу, и тот рухнул за борт. Она перевела дыхание, подняла взгляд — и застыла. На палубе «Голландца» Уилл уже стоял лицом к лицу с собственной судьбой. Перед ним — Билл Тёрнер, весь в водорослях, с лицом, изрезанным морской солью и временем. Но мгновение счастья было недолгим — когда Элизабет поняла: он не узнаёт сына. Или, может быть, узнаёт — но уже не принадлежит себе. Билл достал меч. Медленно, будто сквозь сопротивление собственной воли, сделал шаг вперёд. Уилл поднял клинок, защищаясь. Удар — звон, искры, вспышка молнии — и перед глазами вновь стоял тот страшный миг — ночью, на корме Летучего Голландца, — когда клинок точно так же сверкнул в руках Прихлопа — и все оборвалось. Хладнокровно. Одним движением. Не дрогнув. Когда она уже не могла ничего сделать… — Уилл! — закричала она, голос её утонул в реве ветра. — Ну нет, этого больше не повторится… Элизабет обернулась — в её сердце не было больше сомнений. Только решимость. И Барбосса, стоявший у штурвала, встретил ее взгляд. Его лицо было мрачно, но глаза горели тем же огнём, что и в день, когда он сам смотрел в лицо своей смерти. — Я справлюсь здесь, — крикнул он, перекрывая гром. — Иди к нему! Давай! Мистер Гиббс, будьте любезны… — Есть, капитан! Гиббс кивнул, натянул трос, привязал к лебёдке, и, подавая ей верёвку, перекричал ветер: — Когда начнет штормить… — … ищи, за что держаться! — она крепко сжала его руку. — Спасибо, мистер Гиббс. Затем взобралась на перила, ветер рвал волосы, брызги били в лицо, и мир качнулся — под ногами бездна, над головой молнии. Она обернулась, ещё раз глянув на Жемчужину — свой дом, свой флаг, своих людей. — Давай! — крикнул Гиббс. Она оттолкнулась. И в полёте над пропастью не было страха — только ветер и свет. Мгновение тишины перед вечностью. И когда она увидела, как Джонс ударил Джека, и тот, сбитый с ног, рухнул на палубу, она вытянулась вперёд, ухватилась за снасти и приземлилась на палубу Голландца. В следующее мгновение — ярость сверкнула в её глазах, и она встала между ними, заслоняя Джека собой, готовая сражаться. Шторм выл, словно тысячи душ, затерянных в бездне, но её голос прозвучал яснее грома: — Хватит! Вода била по палубе Голландца, будто сам океан хотел стереть с лица земли всех, кто осмелился бросить вызов его владыке. Сквозь рев ветра и грохот пушек, в рывках молний, Элизабет стояла напротив Дейви Джонса. И при виде ее холодные глаза его вспыхнули гневом — мутные, как глубины, но исполненные ненависти, старой, вечной, словно сама пучина глядела на неё. — Ах ты, мигера! — рявкнул он, клешня блеснула в свете молнии. — Знай, теперь пощады ты от меня не дождёшься! Она выпрямилась, волосы прилипли к лицу, эфес меча в руке дрожал, но голос её был тверд, как сталь. — А я прихватила это! И легким движением клинок выскользнул из ножен — тонкий, гибкий, сияющий в свете бурь. И сжав его покрепче, она бросилась в атаку. Джонс двигался с неестественной лёгкостью, будто сама вода направляла его удары. Клешня свистела в воздухе, знакомая сабля мелькала, и каждый его шаг был как волна — мощный, неотвратимый. Раз за разом Элизабет отражала удары, вспоминая всё, чему успела научиться. Каждое движение Барбоссы — его резкий, безжалостный стиль. Каждый взмах Уилла — точный, выверенный, как само дыхание. Её руки болели, но она не уступала, двигаясь, как он учил: шаг, защита, выпад, разворот. — За них обоих, — прошептала она, и ударила вновь. Но этого оказалось мало — Джонс вдруг перехватил ее клинок, скользнул вперёд, и с безумной силой толкнул её. Её тело ударилось о мокрую палубу, меч выскользнул из пальцев, мир закружился. Сквозь пелену дождя она увидела, как его силуэт приближается — высокий, чудовищный, с мечом в руке, что сверкал в свете молнии. Он поднял клинок. И вдруг — замер. Кто-то пронзил его грудь. Джонс вздрогнул, — но лишь на миг. После чего по губам его скользнула кривая усмешка. — Парень, — произнёс он с глухим смешком, — ты забыл? Я бессердечная тварь. Элизабет с трудом приподнялась — и увидела за его спиной Уилла. Его лицо было искажено болью и недоумением. Джонс медленно повернул голову, клешня заскрипела, выгибая вонзённый в него клинок, как мягкую ветку. Затем, обернувшись, он с лёгкостью ударил ногой — Уилл рухнул на палубу. — Уилл… — прошептала она, сердце её оборвалось. Но он был жив. Она видела, как он шевельнулся, как с трудом поднял взгляд — их глаза встретились на миг. И вновь — всё море будто исчезло между ними. Джонс выпрямился, сощурив глаза, посмотрел на одного, потом на другую. И губы его растянулись в усмешке. — Ааа… любовь, — протянул он с хриплым, почти жалостным смешком. — Ужасный недостаток. Но от него можно легко избавиться. И тогда он шагнул к Уиллу. Молния рассекла небо, и на миг всё замерло — дождь застыл в воздухе, палуба дрожала, будто само море ожидало исхода. И не в силах подняться, Элизабет лишь смотрела, застыв, не чувствуя больше ни ветра, ни дождя, только безмолвный ужас — и только то, как с каждым дыханием холод заполняет грудь. Воздух вокруг будто сгустился, время остановилось. — Скажи мне, Уильям Тернер, — прошипел Джонс, поднимая над ним свой меч. — Ты боишься смерти? — А ты? — прозвучало вдруг из-за спины. Все вокруг словно обернулось к самому звуку. Элизабет, не веря, подняла взгляд — и увидела Джека. Он стоял у открытого сундука, и тот был пуст. У его ног — лишь разбросанные капли чёрной крови, что не впитывались в доски. В одной руке — обломок клинка, блестящий и острый, как бритва. В другой — сердце. Сердце Дейви Джонса, живое, пульсирующее, кровавое, сжимающееся в его пальцах. Элизабет замерла, не решаясь поверить. В груди вспыхнула надежда — зыбкая, дрожащая, как огонь в бурю. Она глядела на Джека, потом на Уилла. Тот тоже поднял голову, едва дыша, и их взгляды встретились. Никаких слов, только дыхание, которое было уже почти памятью. Джек криво усмехнулся. — Когда у тебя в руках чья-то жизнь, — сказал он негромко, глядя на Джонса, — это так повышает тонус. Джонс, выпрямившись, улыбнулся своей холодной, мёртвой ухмылкой. — Ты жестокий человек, Джек Воробей. — Жестокость — понятие относительное, — ответил Джек, играя словами, но взгляд его оставался холодным. — Неужели? — прошипел Джонс. И, замахнувшись шпагой, резко развернулся. Звук был коротким, как вздох. Элизабет вскрикнула, будто сама почувствовала этот удар. Всё внутри неё оборвалось в один миг. А Джонс лишь рассмеялся — глухо, с утробным наслаждением, будто сама бездна выдохнула через него. Джек стоял неподвижно, глядя на окровавленное сердце в руке. И на миг в его лице мелькнуло нечто — тень сомнения, сожаление, память. Элизабет бросилась к Уиллу. Он лежал на палубе, глаза полузакрыты, грудь поднималась едва заметно. Кровь смешивалась с дождём, и казалось, что всё море стало алым. — Уилл! — она упала на колени рядом, обняв его лицо ладонями, — посмотри на меня! Только не умирай! Слышишь? Не смей! Он попытался улыбнуться, губы едва дрогнули. — Элизабет… — выдохнул он, и его голос был слаб, как дыхание прибоя перед штормом. Она держала его за руку, прижимала к себе, будто могла вернуть жизнь теплом своих пальцев. Но его взгляд уже начинал терять свет, и где-то в глубине её души поднимался крик, которого она не могла выпустить наружу. Море ревело, будто само проклинало живых. Водоворот вздыбился, волны, как чёрные стены, смыкались над головами, и сквозь этот ад, где воздух был мокрым и тяжёлым, донёсся крик — глухой, звериный, не человеческий: — Уильям… мой сын... Элизабет не обернулась — но едва узнала этот голос. Это был не тот шёпот одинокой души, потерянной в вечности и забвении, что звучал прежде, а голос отца — по-настоящему отчаянный и яростный. Билл Тёрнер, ослеплённый болью, ринулся на Джонса, с хриплым криком обрушивая на него меч, будто сам океан бился против шторма. Металл звенел, клешня Джонса рвала воздух, их удары были полны ненависти и гнева. Но Элизабет не видела больше ничего. Всё вокруг потеряло смысл — буря, бой, вспышки молний. Остался только Уилл. Она держала его лицо в ладонях, чувствовала, как его кожа холодеет, как дыхание становится всё слабее. — Уилл! — прошептала она, и голос её сорвался. — Уилл, взгляни на меня! Взгляни, слышишь?! Он не ответил. Только ресницы дрогнули, словно ветер коснулся их. — Нет… нет, нет, — она смотрела на него, будто этим взглядом могла отогнать саму смерть. — Не смей, Уилл, не смей… Вдруг в вихре дождя, в звоне стали кто-то подбежал к ним и опустился рядом. — Джек… — её голос дрожал. — Он… он… Джек на миг замер, посмотрел на неё, потом на Уилла. В его лице мелькнула тень — не привычная ухмылка, не насмешка, а что-то иное, глубже. — Ещё нет, — сказал он тихо. — Разреши-ка. Он осторожно разжал её заледеневшие пальцы, освободив руку Уилла, и вложил в неё обломок собственного клинка — холодный, неровный, будто осколок судьбы. Элизабет не сразу поняла его цель. И лишь смотрела, как Джек сжимает руку Уилла своей, направляя лезвие. — Что ты… — начала она, но не успела договорить. Резкий, чистый звук — и металл вошёл в плоть. Элизабет вздрогнула и обернулась. Пошатнувшись, без движения Дейви Джонс стоял у борта. Его щупальца дёрнулись, будто в конвульсии, и он посмотрел на них — на клинок, зажатый в руке Уилла. И в холодном взгляде его мелькнуло осознание. Он перевёл глаза на Уилла — тот лежал на палубе, еле живой, уже без чувств, — но вновь с мечом в руке. А рядом — Джек, всё ещё держащий его запястье. Два мира соединились — жизнь и смерть, свобода и рабство, человек и проклятие. Джонс поднял голову к небу, и хриплый шёпот сорвался с его губ: — Калипсо… Молния ударила. Небо разверзлось. И безжизненно тело Джонса рухнуло за борт, исчезнув в грохочущей бездне воронки. Вслед ему взвился столб воды и грома, будто ознаменование этой долгожданной встречи двух горячо любящих друг друга сердец. Элизабет замерла. Вокруг ревел шторм, но для неё мир вдруг стал тише. Она видела только Уилла — бледного, с мечом в груди, с каплей дождя, что скользнула по его щеке, неотличимая от слезы — и клинком в руке, пронзившим сердце самого дьявола. Со стороны Жемчужины донёсся гулкий выстрел — протяжный, как удар колокола в час расплаты. Ядро пронеслось сквозь шторм и врезалось в мачту Голландца. Взрыв сотряс палубу, деревья такелажа треснули, канаты с шипением лопались, будто сама буря разрывала их на куски. Корабли медленно расходились, теряя равновесие в бешеном вихре воронки, но для троих — Джонса уже не было, и всё остальное тоже будто исчезло — мир сузился до палубы, до дождя и до дыхания, что угасало у неё на руках. Элизабет стояла на коленях на мокрой палубе, не слыша ни пушек, ни грохота волн. Только сердце, бьющееся под её ладонями. Тихо, всё реже. Уилл приоткрыл глаза — в них отражался шторм, и вдруг, среди этого хаоса, вспыхнула слабая улыбка. — Хоть один дурак, готовый сражаться… — прошептал он, с трудом переводя дыхание. — Верно, Джек? Джек сидел рядом с ними, мокрые пряди налипли на лицо. Он замер, потом хрипло усмехнулся — без привычной насмешки, будто впервые позволил себе быть просто человеком. — Что ж, для дурака… — тихо сказал он. — Ты сражался недурно. Уилл слабо улыбнулся и хотел ответить, но дыхание сорвалось. Он закашлялся, и капля крови смешалась с дождём. Затем, глядя на Джека, едва шевеля губами, произнёс: — Джек… напоследок… сделай для меня кое-что… Он перевёл взгляд на Элизабет, и всё в этом взгляде было ясно — просьба, прощание, доверие. Джек кивнул, медленно, как на исповеди. — Конечно, старина… Конечно, — вымолвил он и опустил глаза. — Элизабет… — выдохнул Уилл. Она прижала ладонь к его щеке, чувствуя, как кожа под пальцами холодеет. — Уилл, — прошептала она, голос сорвался, — прошу… останься. Останься со мной. Он посмотрел на неё — взгляд чистый, без страха, без боли, лишь бесконечная нежность. — Ты же знаешь… — выдохнул он, едва слышно. — Моё сердце… всегда будет с тобой… Она склонилась над ним, поцеловала — отчаянно, будто могла вдохнуть в него жизнь, удержать, не отпустить. Её волосы прилипли к его щеке, и, когда она отстранилась, его глаза были уже закрыты. — Нет… — прошептала она, — пожалуйста, нет… И крик вырвался из груди, острый, как меч: — Нет!.. Нет!.. Нет!.. Шторм заглушил её голос, но море, казалось, услышало его — волны на миг стихли, будто скорбя. Мир вокруг растворился в гуле ветра и грохоте волн — всё стало призрачно, будто сама реальность утратила очертания. Элизабет не чувствовала под собой палубы, только холодную древесину под ладонями, тело Уилла, безжизненно лежащее у неё на коленях, и ледяной дождь, что смешивался со слезами на её лице. Из тумана и ветра вдруг донёсся глухой шёпот — как будто море заговорило сотнями голосов сразу: — Часть корабля… Часть команды… Эти голоса были всюду — под кожей, в воздухе, в глубине воды. Но она не слышала их — не хотела слышать. Всё, что осталось в мире, — ее вновь разбитое сердце, и её ослабевшие руки, и бесконечный ужас одиночества. Она даже не заметила шагов — тяжёлых, гулких. Тени вырастали из-за обломков, приближались. Люди Джонса — лица, сросшиеся с чешуёй, глаза без зрачков, дыхание, пахнущее морской солью и смертью. Кто-то схватил её за плечи, резко отдёрнул — она обернулась, уже готовая сражаться, и увидела Джека. Он с силой потянул её прочь, она билась в его руках, пыталась вырваться обратно к Уиллу, кричала, захлёбываясь в слезах: — Не покидай меня! Нет! Я не брошу тебя! Не брошу! — Пора, слышишь? — Джек сжал её крепче, увлекая прочь. — Ты ничем ему сейчас не поможешь. Затем вытащил из-за пояса пистолет и схватил кусок верёвки. Пальцы его двигались ловко, спокойно — будто это была не ревущая бездна, а очередное приключение. Тем временем матросы Голландца подошли ближе к безжизненно лежащему на палубе Уиллу. Один из них держал в руках раскрытый сундук — пустой, без сердца. Над телом Уилла с ножом в руке склонился его отец, лицо его искажала боль, но руки не дрожали. — У Голландца должен быть капитан, — произнёс он глухо и замахнулся. — Держись! — крикнул Джек. Прогремел выстрел. Пламя вырвалось из его пистолета — звук разорвал шторм, как треск грома. И прежде чем кто-то успел понять, что произошло, трос над ними рванулся, оторвавшись от реи. Джек успел обхватить Элизабет за талию, и они вдвоём, с криком ветра в ушах, взмыли в воздух. Оторванный парус, как гигантское крыло, в порыве ветра подхватил их над разверзшейся воронкой. Элизабет судорожно вцепилась в канат, в воздух, в плечо Джека. Под ними бушевал океан — огромный, живой, проглатывающий сам себя. А в самом его центре вихрь поглощал Голландец. Последнее, что она увидела, — как его тень исчезла в глубине, будто растворилась в сердце бездны… И вдруг стало тихо. Буря стихала. Лишь шелест дождя по парусу и плеск ветра в ушах. Элизабет смотрела вниз, и слёзы скользили по щекам, сливаясь со стихающим дождём. — Наверное, это проклятие, — сказала она еле слышно. — Я так старалась в этот раз… но всё снова напрасно. Все, кого я когда-либо любила, уходят. Один за другим… Джек висел рядом, покачиваясь на верёвке, как будто всё это его вовсе не тревожило. Но взгляд у него был серьёзный, почти мягкий. — Знаешь, почему я проголосовал за тебя на Совете? На самом деле. — сказал он после короткой паузы, — Не думал, что когда-нибудь скажу тебе это, но… Ты была права: не стоит сдаваться раньше времени — когда настоящий бой ещё впереди. Он посмотрел на неё и чуть приподнял бровь. — Твои же слова, а? Она выдохнула, с трудом кивнула, впервые за долгое время позволив себе сделать глубокий вдох. И вдруг услышала тихий, почти комичный звук — писк, цепляние когтей за веревку. И опустив взгляд себе под ноги, заметила крошечную фигурку — прямо под ними висела обезьянка Барбоссы, уцепившись за тот же канат, с блестящими, как бусины, глазами. Джек хмыкнул. — Ну вот, видишь, — сказал он, — даже ад не забирает тех, кто слишком упрям, чтобы сдаваться. И понемногу шторм начинал стихать, и серое небо разрывалось первыми лучами рассвета. Они опустились в холодное, тяжёлое море. Солёная пена касалась лиц, будто сама бездна тянулась к ним руками. Они вновь оказались вдвоем в открытом море — и Джек, отпустив обрывок паруса, одной рукой помогал плыть Элизабет — как когда-то на том далёком необитаемом острове, где их связывала лишь жажда выжить. Она дрожала от холода и усталости, но взгляд её всё ещё блуждал в волнах, будто там, под толщей воды, могла увидеть то, во что отказывалась верить. — Спасибо, Джек… Я справлюсь, — прошептала она вдруг, указывая в сторону обезьянки, цеплявшейся за верёвку, едва держа голову над водой. — Помоги ему. Джек скосил глаза, нахмурился. — Серьёзно? Из всех нас — прикажешь мне спасать обезьяну? Она посмотрела на него устало, без упрёка — только боль и мольба в её взгляде. Джек выдохнул, бормоча сквозь зубы: — Ну да, конечно… как будто мне больше нечем заняться. Слушаюсь, ваше величество. Он подтянулся к капуцину, усадил к себе на плечо и, ругаясь себе под нос, помог всем троим добраться до борта Жемчужины. На палубе, насквозь мокрой от дождя, первым показался Раджетти. Он подал Элизабет руку — неловко, но с почтением, как моряки подают руку капитану, вернувшемуся из ада. Она поднялась, и, когда ступила на доски, мир вдруг стал тише. Барбосса стоял неподалёку, прямой как скала. Он ничего не сказал — лишь посмотрел на неё долгим, немигающим взглядом. В этом взгляде было всё: и радость видеть ее снова, и сочувствие, и невысказанная скорбь... Обезьянка юркнула на его плечо, завизжала радостно, и Барбосса машинально погладил её по голове — почти нежно, как старого товарища. Джек же, едва выбравшись на палубу, не стал ни говорить, ни отдыхать. Он отряхнул воду, будто мигом стряхнул с себя всё только что пережитое, и шагнул к борту, вглядываясь в горизонт. — Слава Богу, Джек, — тяжело дыша, подбежал к нему Гиббс, пальцы его были ещё в пороховой гари. — Армада продолжает наступать. Решительный заходит с правого борта, и кажется, нам пора последовать благороднейшей из пиратских традиций… Но Джек не слушал. Его взгляд всё ещё был прикован к месту, где недавно вращался гигантский водоворот. Там, где совсем недавно исчез Голландец. — А я, — произнёс он глухо, не оборачиваясь, — не чту пиратских традиций. Он сделал шаг вперёд, глядя вдаль, где вырисовывались ряды кораблей под флагом Ост-Индской компании, и, усмехнувшись уголком рта, бросил: — Подпустим ближе… а затем разнесём их в щепки. — Отставить! — Барбосса резко обернулся, в его голосе прозвучала злость и тревога, — Мы станем удобной мишенью! — Отставить «отставить»! — махнул рукой Джек, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Гиббс попытался вмешаться, тревожно переглянувшись с командой: — Но, капитан… — Отставить! — рявкнул Джек. — Армада… — Отставить! — Решительный… — Отставить! — Но мы же… — Стоп! — отрезал Джек наконец, вскинув руку. — Заткнись! Он поднялся на капитанский мостик и замер, вцепившись в перила. Ветер трепал полы его камзола, и впереди, над серым морем, вставала тьма — но в его взгляде мерцал огонь, упрямый и живой, как сама свобода. Тяжёлый, величавый, неумолимый, — Решительный надвигался, как сама смерть — Его темный корпус скользил по воде, будто по льду, и на солнце поблескивали ряды пушечных портов — три яруса открытых ртов, готовых изрыгнуть пламя и проглотить всё живое. Воздух вокруг дрожал от предчувствия залпа. Команда Жемчужины заметно нервничала. Кто-то крестился, кто-то проверял фитиль в пистолете, кто-то шептал молитвы. Но Джек стоял неподвижно, как высеченный из камня. Его глаза щурились, губы шевелились, будто он считал что-то в уме — словно пытался выждать момент, известный только ему одному. Элизабет гадала, чего же он ждет. Как вдруг море загудело. Сначала глухо, будто где-то внизу раскололась невидимая скала. Потом звук стал сильнее, грознее, пока вода не закипела, и из самой бездны, разрывая пену, поднялся Голландец. И при виде его, невредимого, Элизабет затаила дыхание. Сердце её замерло, а потом ударило так сильно, что она едва не вскрикнула. Перед глазами вставал тот самый корабль — но теперь он был другим. Белые, почти светящиеся паруса трепетали на ветру, корпус очищенный, блестящий, словно сам океан вернул ему первозданную красоту. На палубе виднелись силуэты моряков, с которых спадали водоросли и панцири — они снова становились людьми. И среди них — он. Вновь чудом вернувшийся к ней из лап самой смерти. Стоящий у штурвала, мокрые волосы развевались на ветру, на груди — тонкий шрам, как след судьбы. Уилл. Живой. Он поднял руку, и его голос, полный силы, прокатился над морем: — Пушки к бою готовь! Слёзы обожгли глаза Элизабет. Сердце её взвилось, будто птица, сорвавшаяся с клетки. Джек стоял у штурвала Жемчужины, прищурился, и в его взгляде мелькнуло ликование. — Поднять паруса! — крикнул он с ухмылкой, разом обретая прежнюю дерзость. Барбосса, вслед за ним явно ощутив прилив ярости и восторга, вскинул шпагу: — Да! Поднять все паруса! Море взревело, флаги расправились, и два корабля — Голландец и Жемчужина — пошли в тандеме, словно два крыла одного существа, навстречу врагу. Слева — угольный блеск досок, справа — сияние белых парусов. Между ними, в центре, корабль лорда Беккетта — огромный, тяжёлый, но словно уже обречённый, принявший свою судьбу… На палубе его царила странная тишина. Гиббс, стоящий рядом с Джеком, судорожно сглотнул: — Капитан? — Огонь, — спокойно произнёс Джек. — Огонь!!! — заорал Гиббс, и его голос подхватили десятки глоток. — Огонь! — крикнул Уилл, вращая штурвал. — Огонь! — ответила Элизабет с другой стороны, и в её крике звучал триумф. Море загремело. Сотни ядер полетели в воздух, пересеклись, взорвались. Воздух вспыхнул от огня и дыма. Вода кипела от разрывов. И Решительный, казавшийся столь вечным, непоколебимым замком на волнах, застонал и вздрогнул под ударом сразу с двух сторон. Его борта треснули, мачты одна за другой ломались, и тьма пороха окутала его, как саван. В тот миг, когда его корпус переломился надвое и вспыхнуло пламя, Элизабет увидела, как по небу пронёсся свет — не от огня, а от чего-то высшего. И Решительный, этот плавучий символ власти и страха, разлетелся в щепки, уносимый под воду. Над морем стоял запах гари и соли. Пепел ещё сыпался с неба, обугленные доски плавали между волнами, но гром орудий стих — и вдруг раздался крик, короткий, неуверенный, словно сам не верящий в своё счастье. — Они отступают! — закричал Марти с реи, раскинув руки навстречу ветру. И будто по команде, палуба Жемчужины взорвалась ликованием. Люди кричали, смеялись, обнимались. Кто-то бил сапогами по доскам, кто-то лез на ванты, кто-то падал на колени, целуя палубу, как родную землю. Радость была оглушительной, пьянящей, первозданной — как у тех, кто вырвался из мрака, впервые вдохнул воздух свободы. Элизабет стояла у борта, глядя на их лица — уставшие, исцарапанные, но сияющие счастьем. Сердце её билось, и в груди поднималась та же волна восторга. Они сделали это. Объединились и все же отвоевали свою свободу. Вместе. Но, обернувшись, она увидела Барбоссу. Он стоял чуть поодаль, опершись о борт, и смотрел не на пылающее море, не на армады, что разворачивались прочь, не на ликующих людей. А куда-то вдаль — задумчиво, тяжело. Но на лице его не было ни улыбки, ни ликования. И радость Элизабет стихла. А вокруг веселье всё росло, перекатывалось, словно прибой. Пираты с других судов подхватывали клич, подбрасывая в воздух треуголки, парики, тюрбаны. Крики летели над волнами, сливаясь в нестройный, но могучий хор. — Allez! — кричали французы с борта Шеваля. — Zafer! — вторили берберские корсары Аммана. — Zìyóu! — звучало с палубы Госпожи Цинь, где флаги сверкали золотыми драконами. — Hongera! — гремело с кораблей Жокара, словно само море пело на суахили. — ¡Viva el capitán Turner! ¡Bravo! — гремел восторженный голос с кораблей Вильянуэвы, где испанцы роняли в море свои шляпы, крестясь и смеясь. Ветер подхватывал их голоса, смешивал языки, превращая всё в единое слово — свобода. И под этим словом море вновь оживало, дышало, словно сама стихия приветствовала их, детей своих, что сумели выжить.

***

И вот, разделённые морем, но соединённые чем-то большим, чем доски и паруса — сердцем, памятью, верностью — два корабля вновь стояли рядом в этой звенящей тишине. Над водой медленно поднимался туман, и солнечный свет ложился на мачты, словно прощальное благословение. Элизабет стояла у борта, не сводя глаз с палубы Голландца. На том, обновлённом, сияющем и чистом, где теперь стоял у штурвала Уилл. А с ним рядом — его отец, наконец освободившийся от проклятия, и в этом было нечто похожее на чудо. Она видела, как они наконец разговаривают, — но вместо долгожданного счастья сердце её сжималось от тихой, светлой боли. Она добилась всего, ради чего боролась. Но всё же... Глядя на них, наконец-то свободных, стоявших рядом плечом к плечу, она невольно вспоминала своего отца. Чтобы она ни отдала чтобы вновь увидеть его. Хоть раз. Услышать его голос, встретить его теплый взгляд. Обнять его как раньше. И теперь с горечью вновь осознавала — никогда больше этого не будет. Никогда уже ей с ним не поговорить и не сказать даже самого важного. И никогда уже он не подойдет к ней, как раньше, и не назовет ее по имени… — Элизабет… Быстро смахнув с лица слезы, она обернулась. Рядом с ней стоял Барбосса. Он подошёл ближе, опёрся о перила, проследив за ее взглядом к горизонту, где парус «Голландца» мерцал в первых лучах рассвета. — Не думал, что ты всё ещё здесь, — спросил он, чуть усмехнувшись. — Надеюсь, церемония не подкачала? Она лишь улыбнулась. — Справились прекрасно. Но где же ещё мне прикажете быть? Он лишь усмехнулся в ответ, и в его взгляде мелькнуло что-то почти нежное. — Ну что скажете, капитан? — произнесла Элизабет, — Хороший вышел из меня король? — Что ж, — ответил он после короткой паузы. — Не думал, что вновь увижу это на своём веку. Немногим из смертных удавалось меня удивить. Но должен признать… у тебя это вновь получилось. Она прищурилась, с мягкой усмешкой: — Стало быть, теперь мои умения для вас не так уж плохи? Он усмехнулся в ответ, но в голосе его прозвучала тихая усталость. — Твои умения не были плохи никогда. Видит бог, я лишь пытался уберечь тебя от этой чертовски опасной жизни, — он покачал головой, глядя в морскую даль, а затем ей в глаза. — Но ты дитя самой бури, не так ли? Разве что-то на свете способно удержать такую, как ты? Она чуть улыбнулась, глядя вдаль, туда, где тонул в дымке Голландец. — Я лишь сражалась за то, во что верю: за свободу и за пиратов всего мира. Как и мы все. Теперь нас ничто не удержит. Это единственное, что для меня имеет значение. — Вот как, — протянул он, задумчиво склонив голову. — Уверена? Он сделал шаг ближе. — Да, без сомнения, ты была рождена для этого. И достигла того, чего хотела. Но это ли твоя судьба? Она удивлённо взглянула на него: — Что вы хотите сказать? Он произнёс мягко, почти шёпотом: — Ты говоришь, что сражалась за свободу. Но подумай, ради чего на самом деле ты снова и снова рисковала жизнью. Ради кого каждый раз шла на смерть, не оглядываясь и не думая ни секунды. Возможно… именно там и лежит твоё сердце. Она замолчала, обдумывая его слова. Затем перевела взгляд на фигуру его — стоящего у штурвала освещённого утренним светом Голландца. — Уилл… — выдохнула она тихо. — Теперь он навеки часть этого корабля. Десять лет ждать его на берегу, чтобы лишь на день увидеть… Барбосса кивнул понимающе, и в его голосе прозвучала печаль, почти отеческая. — Что бы я ни отдал за одну лишь такую возможность… Поверь, даже один день с по-настоящему дорогим тебе человеком стоит не только десяти лет… но целой вечности, проведённой в одиночестве. — Вот как? — спросила она, глядя на него. — А как же все те разговоры о свободе? О том, что настоящий пират ни к чему и ни к кому не привязан? Он лишь тихо усмехнулся: — Что сказать… Все мы делаем ошибки. И я тому не исключение. Возможно, я лишь пытался убедить самого себя, что у меня не было иного выбора. Что я поступил правильно, оставив её. Надеясь, что хотя бы это хоть на миг заглушит пустоту в сердце. — Её… О ком ты говоришь? В ответ он лишь промолчал, и, не глядя на неё, продолжил: — Но затем, увидев вас с ним вновь вместе… — его голос стал мягче. — Всё же любовь — странная вещь, мисс Суонн. Я всегда считал её слабостью. Но, возможно, именно она делает нас сильнее. И благодаря вам… я вновь это понял. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было тепло, которого она раньше в нём не видела. Он ничего не сказал, но в глазах его она прочла тихое: Спасибо. Но затем, быстро собравшись, он снова взглянул на линию горизонта. — Одно я скажу тебе точно: чтобы ты ни решила — не сомневайся. Твой отец был бы горд тобой. Он лишь желал тебе счастья. Так же, как и я. — Откуда... ты это знаешь? — тихо спросила Элизабет. Он вздохнул, опустив взгляд, и в его голосе прозвучала редкая мягкость: — Каждый отец желает этого... для своей дочери. Элизабет улыбнулась — устало, с благодарностью. Изо всех сил пытаясь сохранять невозмутимость. Но нахлынувшие эмоции оказались сильнее. И не удержавшись, она шагнула к нему и обняла. Прижалась щекой к его плечу, чувствуя запах моря, соли, старого дерева. Он немного замер, но потом осторожно обнял её в ответ. И в этом движении было больше тепла, чем в сотнях сказанных слов. Быстро отстранившись, она быстро смахнула слезу со щеки и улыбнулась: — Вот значит как. Снова отпускаешь меня? Долгим взглядом он изучал ее лицо. А затем лишь покачал головой. — Нет, — произнёс он тихо, с едва заметной гордостью. — Ты свободна, Элизабет. Ты всегда была свободна. Она кивнула, сжимая губы, и тихо прошептала: — Спасибо. Он лишь кивнул и развернувшись, уже собрался уходить, но, заметив его взгляд — немного грустный, немного растерянный, — она вдруг вспомнила и быстро обернулась: — А твоя дочь… Где бы она ни была, и что бы ни случилось, — знай: она очень ждёт вашей встречи. После этих слов он замер на месте. Но затем лишь вздохнул, покачав головой: — Сомневаюсь. Я был ей не самым лучшим отцом… слишком многое испортил. Не думаю, что после всего этого она меня простит. — Простит, — мягко сказала она. — За всё. Потому что ты её отец. И она любит тебя. Любит всем сердцем. Поверь, это так. И я очень надеюсь, что однажды… когда-нибудь… вы встретитесь снова. Он было развернулся и уже собирался идти, но вдруг остановился, о чем то задумавшись. И тогда она спросила: — А как её имя? Он поднял взгляд — и вдруг в его голубых как море глазах словно вспыхнула та искра, тот свет, которого там не было уже много лет. Свет памяти, надежды, жизни. — Имя самой яркой звезды северных небес, — ответил он негромко. Она кивнула, улыбаясь. А он смотрел куда-то ей за плечо, где линия горизонта растворялась в солнечном свете, и почти шёпотом произнёс: — Карина…

***