🔥

      Июль. Четверг. 23:54. Солнца уже нет. Лишь слабый холодный ветер слегка шелестит сквозь открытое настежь окно. Пахнет гарью. Новый поток ветра раздувает шторы. Неполная пепельница падает на пол, и окурки оказываются разбросаны.       Бардак. Вещи разбросаны в безобразном состоянии. Везде. Старый поношенный свитер на полу. Надетые днём брюки на диване. Грязные носки на тумбочке. Привычное состояние квартиры. Привычная пустота успела проникнуться в это место вместе с сигаретами и бесчисленным множеством окурков.       Но ведь Чифую не хотел курить. Он никогда бы не посмел закурить по своей воле. Никогда бы даже в руки не взял противный пахучий табак. И тем не менее, взял. Взял и закурил. Противно, мерзко. Лёгкие сгорают, подобно огромному тлеющему дому. И больно. Больно. Бесконечно больно. Затем кашель. В горле становится горячо и дико неприятно, до такой степени, что на глаза наворачиваются слёзы, а внутри становится гадко и мерзко настолько, что хочется плакать. Выть волком. Кричать и задыхаться.       Но пламя затухает. Сигарета подходит к концу и в лёгких, наконец, появляется свобода. Горло перестаёт болеть, хотя осадок от скуренной на голодный желудок сигарете остаётся. А в голове боль. Неприятное ощущение внизу живота. Сказывается длительное отсутствие ужина. Хотя завтрак вроде как и был.       А душа продолжает гореть, пускай сигарета и затушена. Пожар. Кровь, подобно бензину, разжигает всё живое: рёбра, желудок, печень, сердце. Плоть постоянно сгорает. Пахнет затхлыми костями. Тухло. Мерзко. И в груди остаётся лишь боль. Тупая боль. Бесконечная боль. Боль, которая успела перерости в привычку.       Быть может, не произойди 30 октября в жизни Чифую, и сигареты бы не приросли, подобно воспоминаниям. И пускай многие говорили, что сигареты лишь губят его здоровье, постепенно убивая его, на самом деле они его спасали. Спасали от боли. От одиночества. От смерти. Хотя и приближали эту самую смерть ближе. Ближе. Ближе.       Убийственный холод. Убийственная тишина. Смятение. Ужас. Внутренний крик, которому никогда не под силу вырваться наружу. Пламя пожирает Чифую. И всё живое сгорает. Остаётся лишь пепел.       Чифую ненавидел осень всем своим ещё недогоревшим нутром. Ненавидел. Хотел стереть из памяти. И чем яростнее он хотел её стереть, тем сильнее она крепла в его воспоминаниях и тем сильнее загоралось пламя. Пламя боли и отчаяния. Смирения и уныния. Пламя невысказанных слов. Пламя печали. Пламя непрожитых в своё время слёз. Пламя, которое должно потухнуть. Но пламя, которое тухнуть не желало.       Звонок. Чифую встаёт с дивана. Пепельница быстрыми движениями оказывается вновь на подоконнике, а сигареты запрятанными в карман. На экране лишь светится яркая надпись «Казутора». А стоило ли отвечать? Ведь сегодня четверг, а не воскресенье — время их еженедельных встреч. Ведь сегодня июль, а не октябрь — месяц, когда они стараются проводить рядом. Вместе. В заботе друг о друге. В прощении.       Тогда зачем? Быть может, случилось что-то серьёзное, и трубку просто нельзя было не взять. Подумав об этом, Чифую нажал на кнопку вызова и вслушался в тихий, слегка спящий голос. — Не спишь? — раздалось из трубки. — Если бы я спал, я бы не ответил. — пошутил Чифую и принялся искать метлу, запрятанную со времён прошлого месяца, чтобы подмести окурки. — Любишь же ты шутить.       Казутора едва слышно посмеялся, но в его смехе чувствовалась скорее неловкость, чем предельно истинный смех. Скорее пустота и наигранность, нежели истина и правда. Основная проблема их разговоров. Им тяжело давалось время, чтобы привыкнуть друг другу. Прошёл год с тех самых пор, когда Казутору выпустили, и около одиннадцати лет с тех пор, когда умер Баджи. И пускай связи наладились, между парнями возникла некая связь, она не была похожей на что-то истинное. Верное. Настоящее. Скорее очередная попытка скрасить одиночество. Сбежать от себя. Сбежать от проблем и угрызений совести. — У тебя что-то стряслось или же ты набрал меня, чтобы посмеяться? — Чифую сегодня был явно не в настроении. Хотя о каком настроении могла идти речь, если он за сегодня скурил пачку сигарет. Было плохо. Настолько плохо, насколько плохо не было очень давно. И можно было сойти с ума, да вот сигареты, как назло, не давали этого сделать. И от этого, с одной стороны лучше, но хуже с другой. — Мне приехать? — голос в трубке на секунду дрогнул, а сердце сжалось, заныло, заболело, словно под прессом тысячи иголок. Маленьких иголок, но не менее болезненно ранящих. — Тебе совсем плохо? — Можно и так сказать. А приезжать тебе или нет, решай сам. Мне плевать, один я или в компании кого-то. Лучше же не становится. — Пару минут подожди, я оденусь.       И затем гудок. Догадываться об истинной причине звонка Казуторы было совершенно не нужно. Ему, так же, как и Чифую, было тяжело. Тяжёлый период никогда не приходит ожидаемо, а от осознания этого становится лишь тяжелее.       В последнее время Казутора звонил гораздо чаще, нежели обычно. Говорили они недолго, в основном просто молчали в трубку. В это время каждый был занят своими делами. Казутора плакал, а Чифую курил. И больно было одинаково обоим. Пожар в груди внешне проявлялся у каждого по-разному но, тем не менее, он присутствал. Грудь дымилась и болела в независимости от того, были ли рядом сигареты или же нет.       Их разговоры спасали. Осознавать, что ты не одинок в своих страданиях, в своей боли, было уже шагом на пути к спасению. Спасению души от пожара.       И скоро в двери раздался звонок. Чифую нехотя поплёлся к двери. Ноги были ватными, походка усталой, тяжёлой и вялой.       Знакомое лицо. Знакомые глаза. Знакомое чувство боли. — Проходи. — Чифую впустил Казутору, а затем захлопнул дверь. И опять томный взгляд, впившийся в предельно болезненные глаза, словно умоляя прочитать надпись на своих вслух: «Спаси меня».       Казутора был налегке. На улице было прохладно, но вовсе не холодно. Для приезда на соседнюю улицу даже куртка не требовалась.       И снова глаза пересекаются. И чувствуется в них что-то одинаковое, беспечно похожее. Пустота. Сгорание внутри. А всё уже шло к этому. Пожар сжёг почти всё, что было у них внутри. — Мне тяжело, Казутора. Мне кажется, словно я умираю.       В этих словах было столько истины, сколько никогда не было в жизни Чифую. — Мне тоже.       И затем объятия, которые стали одной из основных причин для истерики. Истерики для обоих. Оба кричали, плакали, бывало, даже матерились. На судьбу. На себя. На уход Баджи из жизни. На нелепость прошлого. На ошибки.       А затем успокоились и сели на диван. Пожар стих. Живых высоких сосен больше не было видно. Остались лишь небольшие недогоревшие кустики. Но они были спасены. Пожар был потушен. А значит, можно было продолжать жить дальше? — Прекращай уже курить, Чифую. От тебя разит за километр. — Я брошу. Я обязательно брошу. А ты перестань звонить, если чувствуешь себя неважно. Лучше сразу приезжай. А я буду здесь, рядом. Буду ждать тебя. Ведь я тебя уже давно простил. Прости и ты себя. А как простишь, переезжай ко мне. Мне тяжело справляться одному.