Пролог. «Быть «Призраком» среди людей и мёртвым среди живых».

      Небо над Сеулом тяжёлое, грузное, налитое мраком ночи и свинцом свыше разорванных яркими вспышками молний краёв облаков. Давящее и вымывающее липкими каплями последние крупицы чего-то хорошего, забытого в далёком и в словно ненастоящем прошлом. Город гудит, дышит, переливается ослепляющими и раздражающими чувствительные и без того глаза огнями; но под этим затхлым дыханием всегда есть что-то глухое, невыраженное, нарывающее, будто в его сердце комом застревает крик, больше похожий на истошный вопль, который никто не желает услышать. Все спешат, перебирая торопливо ноги, и, случайно наступая на лужи, скверно выражаются, лишь бы и дальше игнорировать. Слепо не замечать и дальновидно не видеть.              Кан Хаён стоит у обочины, на углу улицы Каннам-Дэро, холодные капли стекают по её уставшему лицу и чёрному плащу, впитываясь в воротник и липнув с ним к шейному позвонку. Ночь промозглая, колкая, пахнет бензином и дешёвым горьким кофе, фонит разговорами грубых, с рождения людей недовольных, и ядовитой яркостью неона.               В руке — бумажный стакан из круглосуточного. Остыл. Она никогда не любила кофе, но в последнее время без него не была способна найти сил на дорогу домой. Казалось, что без этого горького вкуса день не закончится, не растворится с двумя кубиками сахара в практически чёрном и вновь продолжит тянуться с привкусом усталости и отрешённости.        — До завтра, стажёр Кан Хаён, — бросает проходящий мимо коллега, даже не притормозив.             Она раздражённо не отвечает. Только рвано выдыхает и смотрит вслед, провожая из-под длинных ресниц взглядом. Её здесь не замечают. Сколько она уже месяцев назад вступила на должность полноправно?                            Первые недели службы научили её главному: в системе, где всё сгнило до хребта основания, честность и вовлечённость не в приоритете и даже не на последующих утешительных местах. И всё равно, она иначе не могла.                            Рядом мигает светофор — зелёный, красный. Зелёный. Красный. Зелёный. Красный. И каждый его всплеск подсвечивает улицу, в которой неон и дождь смешиваются так, будто стошнило прямиком на асфальт очередного пьяницу.                            Она вдыхает промозглость с холодом глубже. Октябрь только начался, а усталость уже лежит под глазами скверным тёмным осадком, который хочется нервно расчесать сквозь и через бледную кожу до крови ногтями. Всё, что она может сейчас сделать — идти вперёд. Шаг. Ещё один. Череда повторов.                            Её мутное отражение скользит в стекле витрины. И на долю секунды кажется, что кто-то стоит напротив. Мужчина — высокий, в тёмном пальто, с зажжённой сигаретой меж губами. Смотрит не на неё, а как будто сквозь — туда, где улица растворяется во мраке. Его взгляд холодный, цепляющий детали и пронизывающий, словно выстрел меж рёбер. Хаён моргает — и отражение исчезает, рассыпается сотнями ливня капель. Единственное, что остаётся от незнакомца — белая дымка, тонкой полосой рассеивающаяся на ветру.                            Она не знала, что этот человек ещё не раз окажется рядом. Что их пути уже начали сплетаться в клубок тайн и недосказанности и это больше, чем обычная встреча и случайность.                            А город продолжает дышать.              Неспокойно. Нервно.              Будто тоже ждал.                            Сигарета догорает до фильтра. Вкус табака на кончике языка горчит. Минхо выкидывает её, не глядя, и пепел обрушается с россыпью тусклых искр в лужу — там, где мигают отражения многочисленных вывесок.                            Ночь была вязкой, почти живой. Сеул любил прятать своих чудовищ: под блеском витрин, под масками праздных лиц. И он, пожалуй, подходил этому городу идеально; с извращённой любовью выращенный среди грязных улиц, в смердящем чреве со смесью гнили, будучи верящим в добро и справедливость ребёнком наивным.                            Глаза утопали в тени, но, если кто-то и замечал его — не запоминал. В этом и была его сила: быть незаметным. Быть «Призраком» среди людей и мёртвым среди живых.                            Он шёл, будто наугад, но каждый поворот знал наперёд. Мимо круглосуточного магазина, где уже несколько вечеров подряд он видел девушку в полицейской куртке. Она стояла под навесом, пила кофе, пыталась этим горьким глотком зацепиться за реальность, а после хмурилась, закусывала нервно губу, устремляя взгляд в пустоту. Минхо не смотрел на неё прямо — скользил взглядом, считывая привычки. Одинокие люди без слов узнают друг друга.                            Он не знал её имени.              И знать не хотел.              Лишние имена — следы, по которым очерчивалась к нему дорога. А ему нельзя было оставлять следов и быть замеченным, при этом оставаясь на виду. Так меньше подозрений.                            Дождь усилился. Он натянул воротник пальто выше, прошёл медленно мимо, не оборачиваясь. Но где-то внутри мелькнуло странное ощущение. Как будто этот город, полный лжи и тлена, внезапно на секунду замер.                     Он не верил в предзнаменования. Но когда-то отец говорил: «Если чувствуешь, что за тобой кто-то наблюдает — значит, это не просто чувство, будь внимателен».                     Минхо на миг замедлил шаг.              Где-то позади — еле слышный скрежет картона, будто кто-то отчаянно и с силой смял стакан и выкинул в урну.              Тихий выдох.              И снова тишина.                     Он усмехнулся. Паранойя — старый, но оттого и самый верный друг. Но всё же этот вечер казался отчего-то другим. Свернув в переулок, он достал телефон. На экране вспыхнула приглушённым светом короткая надпись: «Остался месяц».                     Минхо выдохнул, и в этом жесте была не усталость — холодный расчёт. Октябрь только начинался. И в этом городе, полном искажений, лжи, уродства и отражений, скоро кто-то заглянет в них очень глубоко, невзирая на боль от впивающихся в кожу тысячи осколков. Остатки того, чем каждый из них дорожил, пряча в банках, сейфах, на незаконных счетах, отмывая — пламя поглотит до тла, с неконтролируемым аппетитом обглодав до основания. Останки тех, кого на публике при вспышках камер и за плотно закрытыми шторами дешёвых мотелях на окраине любили они; некому будет оплакать на похоронах. Да и по этим тварям никто не станет с теплом вспоминать. Он позаботится об этом — от них абсолютно ничего не останется. Даже мокрого багрового пятна.              Ночь Хэллоуина обнажит лица настоящих чудовищ.       Самых страшных зверей, стоящих на вершине пищевой цепи.       Кто же они?