Выгул

Неделя. Семь дней, отмеренных не сменами солнца и луны, а ритмом вторжений. Он приходил каждый день. Без предупреждения. Без слова. Его визиты не были привязаны к часам — это была часть пытки, лишение даже предсказуемости. Однажды он явился на рассвете, когда серый свет только пробивался сквозь шторы. В другой раз — глубокой ночью, разбудив ее от тяжелого, беспокойного сна. В тот раз он был в черном от запекшейся крови — не своей, как с леденящей ясностью поняла Гермиона, уловив запах железа и чуждого пота. Он не обращал внимания на свое состояние, не объяснялся. Он просто выполнил свою миссию: вошел в ее сознание, вырвал клок воспоминаний (на этот раз о стратегиях Ордена, мелькнувшие когда-то в разговоре с Грюмом), и исчез, оставив после себя лишь запах крови и тот же пустой холод в комнате. Через несколько дней после начала этого ритуала ее вернули к работе. Теперь к ее прежним обязанностям добавились кухня (чистка гигантских медных котлов, шинковка овощей под пристальным взглядом повара-домовика) и уход за летними беседками в саду — подрезка вьющихся роз, выметание каменной мозаики. Физический труд, изнурительный и монотонный, стал почти благословением. Он заставлял тело болеть знакомой, понятной болью, отвлекал от хаоса в голове и от постоянного ожидания его шагов. Она пару раз навещала Нарциссу. Эти визиты были краткими, осторожными. Теперь в доме почти постоянно присутствовал Люциус, чье молчаливое, подавленное присутствие было тяжелее любых упреков. А Белатриса стала заезжать так часто, что казалось, она почти переехала в поместье. Ее хищное, нестабильное присутствие витало в воздухе, как запах грозы, делая любое лишнее движение, любой шепот потенциально опасным. Гермиона заходила, обменивалась с Нарциссой парой формальных фраз и быстро удалялась. Не было места тем тихим разговорам у камина. Теперь даже комната Нарциссы чувствовалась другой — не убежищем, а еще одним полем битвы, где шла своя, невидимая война. И так проходили дни. Отмеренные болью в мышцах после работы, леденящим ужасом перед его ежедневным вторжением и тихим, но неистовым строительством внутренней крепости в ее душе, куда он, как она надеялась, так и не сможет добраться. Во снах к ней стали приходить призраки. Не страшные, а самые дорогие и потому самые мучительные. Ее мальчики. Иногда они звали ее домой — Гарри кричал что-то, улыбаясь своей нелепой, озорной улыбкой, а Рон махал рукой с того конца солнечной лужайки, будто они просто разминулись в толпе на улице. Иногда они бежали — темные силуэты против ослепительных зеленых вспышек, застилающих все поле зрения, и она просыпалась с криком, застывшим в горле. А иногда они просто сидели в гостиной Гриффиндора у огня, споря о чём-то неважном, и смех Рона гремел, как знакомый, уютный гром. Как давно это было. Эти вспышки тепла были единственным топливом для ее остывающей души, но они же и жгли, как раскаленные угли, напоминая о том, что утрачено. И все чаще в эти сны вплеталась Джинни. Не та боевая, огненная девушка, сражающаяся плечом к плечу с ними, а хрупкая, с тайной в глазах и легкой рукой, лежащей на еще плоском животе. Мысль о ребенке — их с Гарри ребенке — не давала Гермионе покоя. Она выжигала душу неизвестностью. Что с ними? Потеряла ли Джинни малыша в хаосе войны или все еще носит его под сердцем, как самую хрупкую и отчаянную надежду? Как ей сейчас, одной (или не одной?), в подполье, в страхе, без поддержки? Эти мысли были острее любого легилименционного вторжения. Они ранили тише, но глубже, потому что были пропитаны бессильной любовью и виной. Виной за то, что ее здесь нет, чтобы помочь, защитить, быть рядом. Гарри, Рон, Джинни… Они были не просто друзьями. Они были ее второй семьей. Единственной настоящей семьей, которую она выбрала сама. И теперь она потеряла и их. Снова. Сначала родителей, отправленных в неведомую безопасность, о которой она могла только молиться, веря смутному намеку Нарциссы. А теперь — их. Эта двойная потеря, это двойное осиротение, оставляло внутри ледяную, звенящую пустоту, которую не могли заполнить ни тяжелая работа, ни даже тихая ненависть к ее тюремщику. Она горела изнутри, и этот внутренний пожар был единственным, что напоминало ей — она еще жива. Она еще чувствует. И пока это пламя тлеет, она не принадлежит им полностью. Часть ее все еще там, с ними, в тех снах, в той гостиной у огня, которая теперь казалась не просто комнатой в замке, а потерянным раем. *** Через несколько недель, вернувшись в комнату после изнурительной уборки летних павильонов, Гермиона замерла на пороге. На ее кровати, разложенное с почти театральной точностью, лежало платье. Не простое. Огненно-красное. Коктейльное. С таким разрезом на бедре, что оно едва доходило до середины бедра. Рядом стояли туфли-лодочки на головокружительно высоком, тонком каблуке. А на туалетном столике у зеркала аккуратной стопкой лежала небольшая косметичка, полная средств, которыми она не пользовалась со времен школьных балов. Вся эта картина была настолько чуждой, настолько кричащей в ее светлой,теплой комнате, что сознание отказалось ее воспринимать. Зачем? Для кого? Если для нее — то с какой целью? Унизить новой, изощренной формой демонстрации? Выставить напоказ? А если не для Драко… то для кого ее готовят? Эта мысль была самой страшной. Ее пальцы, сами по себе, потянулись к ткани. Она была невероятно дорогой, тяжелой шелковой тафтой, приятно холодной и гладкой под подушечками пальцев. Качество говорило само за себя — это не было карнавальным костюмом. Это было оружие в чьей-то игре. — Нравится? Голос прозвучал прямо у нее за спиной, тихо, почти в самое ухо. Гермиона вздрогнула так резко, что платье выскользнуло из ее пальцев и упало на пол бесшумной, алой лужей. Она обернулась, сердце бешено колотилось. Драко стоял за её спиной, уже переодетый в темный, безупречный костюм. Его лицо было привычно бесстрастным. — У тебя полчаса. Не опаздывай. — Что? — ее голос сорвался на хриплый шепот. — Куда? Мысли в голове метались, сталкиваясь, как перепуганные птицы в клетке. Ужин? Прием? Или… что-то еще, о чем она боялась даже думать? Но он ничего не ответил. Не стал ни угрожать, ни объяснять. Просто развернулся с той самой, отточенной военной резкостью и вышел, оставив дверь приоткрытой. Нет. Нет, нет, нет. Она стояла, глядя на алое пятно платья на полу, потом на эти убийственные каблуки. Решительно нет. Она не наденет это. Не станет участвовать в этом спектакле, пока ей не скажут правил. Пока она не поймет, кто будет зрителем. Это был ее протест. Маленький, ни на что не влияющий, но важный для нее. Она подняла платье, аккуратно сложила его и положила обратно на кровать, рядом с туфлями. Затем подошла к шкафу и достала свое самое простое, темно-серое рабочее платье — то самое, в котором она убирала. Она наденет его. Пусть он видит. Пусть все видят. Она — пленница, а не кукла для переодевания. Она села на край кровати, стиснув руки на коленях, и стала ждать, следя за тиканьем часов на камине. Полчаса. Она не сдвинется с места. Спустя двадцать минут на пороге снова появился Драко. Он выглядел безупречно: платиновые волосы были уложены с холодной геометрической точностью, темный костюм сидел на нем как влитой, подчеркивая ширину плеч и стройность талии. Но костюм не был полностью застегнут — расстегнутая верхняя пуговица рубашки, отсутствие галстука, небольшая небрежность в отворотах пиджака намекали на неформальность встречи. Это была не официальная церемония. Это было что-то другое. Он помотал головой, и в его глазах, обычно пустых, вспыхнула мгновенная, яркая вспышка раздражения, когда он увидел ее в сером рабочем платье. — Ты плохо расслышала? — прошипел он, делая шаг внутрь. — Я сказал переодеться. — Именно, — парировала она, поднимаясь с кровати и встречая его взгляд. Ее голос дрожал от напряжения, но был твердым. — Ты сказал «переодеться». И я переоделась. Ты не сказал, во что. И ты не ответил на мои вопросы. Я не стану играть в игры, правила которых мне не известны. На лице Малфоя за считанные секунды промелькнула целая гамма эмоций: изумление, ярость, что-то похожее на досадливое уважение, и снова ярость, уже более холодная. Он бросил взгляд на часы на камине, и его челюсть напряглась. Видимо, он рассчитал, что объяснить будет быстрее, чем заставлять. — Мы идем в бордель, Грейнджер, — выпалил он, и каждое слово было похоже на выброшенный осколок льда. — И ты будешь выглядеть соответственно своему статусу моей личной рабыни. От него волнами исходила сдерживаемая, опасная ярость. Он не просто злился — он был в ярости от необходимости раскрывать карты, от ее упрямства, от того, что его график рушился. Не дожидаясь ее ответа, он резко повернул голову. — Морвенна! С тихим хлопком в комнате появилась домовиха. Она низко поклонилась. — Собери грязнокровку, — сквозь зуба выдавил Драко. — У тебя десять минут. Сделай ее презентабельной. Он бросил последний, ледяной взгляд на Гермиону, в котором читалось: «Ты добилась объяснений. Наслаждайся». Сам он, похоже, не собирался никуда уходить. Сев на край ее кровати, он достал из внутреннего кармана пиджака небольшой, обтянутый темной кожей блокнот и перо, словно собираясь заняться деловыми записями прямо здесь и сейчас. Гермиона бросила на него немой, просящий объяснений взгляд, но он его проигнорировал. — Я не собираюсь вновь находить тебя в этом тряпье, — произнес он, не глядя на нее, перелистывая страницы. — Буду ждать здесь. Гермиона резко, почти с рычанием выдохнула, но слова застряли в горле. Продолжать спор, когда выиграть не было вариантов, было безумием. Она хотя бы добилась уступки — возможности узнать куда именно они пойдут. Черт. Бордель. Это слово, как черная дыра, затягивало все остальные мысли. Зачем? Для встречи? Для демонстрации? Или для чего-то, о чем ее тело содрогнулось даже думать? Пока Морвенна ловкими, дрожащими пальцами наносила на ее лицо косметику (слишком яркую, слишком вызывающую, подчеркивающую губы и глаза так, как Гермиона никогда бы не сделала сама) и завивала ее волосы в тяжелые, блестящие локоны, ее разум метался в паническом поиске ответов, которых не было. — Мисс, вы невероятно красивая, — прошептала Морвенна, отступая на шаг и разглядывая свою работу с видом художника, закончившего сложный этюд. — Осталось только надеть платье, — она робко указала на алое шелковое пятно на кровати. Гермиона вырвалась из удушающего водоворота мыслей и перевела взгляд на Малфоя. Он все так же сидел, уткнувшись в блокнот, его поза была непринужденной, будто он ждал в приемной. Наглость и полное игнорирование ее смущения сводили с ума. — Ты могла переодеться в одиночестве, когда я сказал тебе это в первый раз, — его голос прозвучал ровно, спустя минуту тягостного молчания, пока она сверлила его взглядом. Он даже не поднял глаз от записей. — Сейчас же… я не хочу вставать. Мои ноги устали. Это была откровенная, наглая ложь, прикрытая маской усталости. Он просто наслаждался ее дискомфортом. Наслаждался тем, что заставил ее просить, а теперь отказывал в последней крохе приватности. — Малфой, — ее голос задрожал от ярости и унижения. — Какой же ты… — она не нашла достаточно сильного слова, которое вместило бы всю мерзость его поступка. Вместо этого она резко схватила платье с кровати, чуть не задев его руку, и, почти бегом, скрылась за дверью ванной, хлопнув ею так громко, насколько осмелилась. За дверью, прислонившись спиной к холодному кафелю, она на мгновение закрыла глаза, пытаясь собраться. Красная ткань жгла пальцы. Бордель. Его насмешка. Его контроль, распространявшийся теперь даже на то, где она может переодеться. Она сделала глубокий, дрожащий вдох и начала снимать серое платье, готовясь надеть на себя эту новую, алую униформу для неизвестного ей кошмара. В зеркале на нее смотрела красивая, почти незнакомая женщина. Макияж, нанесенный Морвенной, оказался не таким вызывающим, как она опасалась. Он не искажал, а скорее… высвечивал. Подчеркнул линию скул, сделал глаза больше и выразительнее, губы — полнее, но естественного оттенка. Это была не маска клоуна, а мастерски выполненный акцент, превращавший ее милое, умное лицо в нечто… эффектное. Опасно эффектное. Платье облегало ее тело, как вторая кожа, тяжелый шелк струился по каждому изгибу, подчеркивая то, что она всегда старалась скрывать под мешковатыми свитерами и строгими формами. Оно было идеально сшито. И в этом был весь ужас. Оно не выглядело костюмом. Оно выглядело как ее собственный, избранный наряд. Как будто эта версия Гермионы — с огненными волосами, яркими губами и телом, закутанным в алый шелк, — была настоящей. Но взгляд. Взгляд оставался прежним. В этих глазах, ставших еще более огромными и выразительными от косметики, не было ни блеска, ни уверенности. В них была та же глубокая, немыслимая усталость. Тот же страх. Та же потерянность. Это был взгляд пленницы, запертой в идеально отполированной, роскошной клетке, которую нарядили для показа гостям. Красота была лишь новым слоем позолоты на ее кандалах, делающим их более презентабельными, но от этого не менее прочными. Ей ужасно хотелось потянуть подол вниз, прикрыть оголенное бедро, стянуть ткань на груди, спрятаться. Но что это изменило бы? Только подтвердило бы его власть над ее стыдом. Она сделала еще один глубокий вдох, заставила себя выпрямиться, откинула плечи. Пусть видят красивую куклу. Пусть не видят дрожи в коленях и ледяного ужаса, сковавшего внутренности. Девушка в зеркале сделала едва заметное движение головой — не кивок, а скорее признание неизбежности. Затем она развернулась, взялась за ручку двери и вышла из ванной, чтобы предстать перед своим тюремщиком, готовая к следующему акту его жестокого спектакля. Драко оторвался от страниц своего блокнота и поднял глаза. Его взгляд скользнул по ней — от каблуков до волос — и застыл на мгновение. Что-то неуловимое дрогнуло в его каменном выражении. Его брови на долю секунды приподнялись, в глазах мелькнула быстрая, словно вспышка молнии, искра — не восхищения, а скорее холодного, неприятного удивления, смешанного с чем-то еще, слишком быстро погасшим, чтобы его разобрать. Затем он отвел взгляд, как будто обжегшись, и резко поднялся с кровати, отряхивая несуществующую пылинку с рукава. Он действовал так, будто ничего не произошло, будто этот взгляд был ошибкой, которую нужно немедленно исправить. Но его слова, когда он заговорил, не были ошибкой. Они были отточенными и ядовитыми. — Не забывай, кто ты, Грейнджер, — произнес он тихо, подходя так близко, что она почувствовала холод, исходящий от него. Его голос был низким, почти интимным, и от этого становился еще страшнее. — Иначе мне придется тебе напомнить. Он сделал короткую, многозначительную паузу, давая ей представить самое худшее. — Напомнить публично. Возможно, даже не я стану тебе напоминать. Гермиона сглотнула. В горле встал ком горькой, металлической слюны. Смысл его слов был кристально ясен. Он не просто говорил о статусе пленницы. Он напоминал о своем праве собственности. В борделе, куда они направлялись, такая собственность — красиво упакованная, но лишенная воли — могла стать разменной монетой, предметом сделки или «подарком». Он мог «поделиться» ею, как делятся бутылкой вина. Или «поменяться», как когда-то она и Джинни менялись платьями, только цена здесь была несопоставимо выше и ужаснее. Злить его сегодня, проявлять неповиновение, было не просто глупо. Это было началом смертельно опасной игры, где ее телом могли распорядиться другие, более жестокие руки, и где он, возможно, наблюдал бы за этим с тем же холодным безразличием, с каким только что отводил взгляд. Он дал ей выбор: сохранять видимость покорности и оставаться под его, пусть и жестокой, но единоличной властью, или бросить вызов и быть брошенной в общую яму. Она опустила взгляд, не в силах выдержать его ледяной, оценивающий взгляд. Это было не смирение. Это была стратегическая капитуляция, принятая в полном осознании ужасных альтернатив. — Я не забуду, — прошептала она так тихо, что это было почти не слышно. Он что-то хмыкнул — короткий, безрадостный звук — и кивком показал на дверь. — Тогда идем. Нас ждут. *** Они аппарировали прямо к подножию трехэтажного здания из темного кирпича, чьи окна были затянуты плотными бархатными шторами зеленого и серебряного цвета. Вывески мигали неоновым, непристойным светом, выхватывая из темноты названия заведения. Воздух здесь был густым и тяжелым, пропитанным запахом дешевых духов, табака и чего-то сладковато-гнилостного. У входа, прислонившись к косяку, стояла молодая девушка. Длинноногая, почти болезненно худая, в платье из черного латекса, которое было еще короче и откровеннее, чем наряд Гермионы. Ее волосы были выкрашены в ядовито-розовый цвет и уложены в высокий, небрежный хвост. Макияж был вульгарным и тяжелым — синие тени, густая подводка, ярко-красные губы, растянутые в широкой, неподвижной улыбке. Улыбка не сходила с ее лица, словно ее нарисовали и забыли стереть. — Мистер Малфой, — ее голос прозвучал приторно-сладко, она сделала низкий, почти шутовской поклон, обнажая еще больше кожи. — Рады вас снова видеть. Первой реакцией Гермионы было леденящее отвращение — к этому месту, к этой ролевой игре, к этой девушке, которая, казалось, полностью приняла свою участь. Но затем, задержав взгляд, она увидела детали. Напряжение в уголках этой нарисованной улыбки. Пустоту в широко раскрытых, подведенных глазах. И самое главное — на ее тонкой, бледной шее покоился узкий, металлический ошейник. На нем были выгравированы буквы: «У. М.» Макнейр. Не просто украшение. Клеймо. Эта девушка была не хозяйкой своего положения. Она была такой же пленницей, просто ее тюрьма называлась иначе, а тюремщиком был старый, отвратительный лорд с манией контроля и, судя по всему, специфическими вкусами. Она была просто очередной игрушкой, попавшей в лапы извращенца. — Лидия, — коротко кивнул Драко, его тон был абсолютно безразличным, будто он здоровался с мебелью. Не останавливаясь, он потянул Гермиону за собой, минуя девушку и направляясь к тяжелой дубовой двери с глазком. Его хватка на ее руке была железной, напоминанием о том, что ее статус, хоть и отмеченный более изящным браслетом, в этом месте ничем принципиально не отличался от ошейника Лидии. Он просто был другим фасадом для той же самой уродливой реальности — собственности. Войдя внутрь, Гермиону ударила в лицо волна спертого, густого воздуха. Он был настоян на запахе старого виски, дешевого табака, пота, тяжелых парфюмов и чего-то еще — металлического, животного, что заставляло ноздри рефлекторно сжиматься. Освещение было интимно-мрачным, выдержанным в кроваво-красных и мертвенно-фиолетовых тонах. Оно не столько освещало, сколько обнажало, придавая теням извилистые, непристойные очертания и скрывая грязь в углах под бархатной пеленой. Музыка — тяжелый, пульсирующий бит с навязчивым, почти гипнотическим ритмом — гремела так громко, что вибрировали кости. Она не просто заполняла пространство, она давила, заглушая любые попытки мыслить, оставляя только примитивные, базовые реакции. И люди. О, люди. Картина, развернувшаяся перед ней, была настолько чужеродной и отвратительной, что мозг отказывался сразу ее принять. Это было похоже на кадр из того самого магловского фильма, который она бы ни за что не стала смотреть, — похабного, эксплуататорского и лишенного всякой художественной ценности, кроме демонстрации самого низменного. Девушки. Их было много. Разных, но одинаково помеченных. Узкие металлические ошейники, подобные тому, что был на Лидии, сияли на их шеях в красном свете, как зловещие украшения. Некоторые были почти обнажены, лишь в кружевных бикини и чулках с подвязками. Другие — в дорогих, но откровенных нарядах, похожих на ее собственный. Они двигались с преувеличенной, тренированной грацией, их лица были застывшими масками — улыбками без радости, томными взглядами без искры. Они смеялись громко, искусственно, наклонялись к своим спутникам, поправляли им галстуки, целовали щеки. Но в их глазах, если присмотреться, была лишь пустота или тихий, затаенный ужас. Мужчины. Их «хозяева». Они сидели в полумраке на низких кожаном диванах, стояли у массивной дубовой барной стойки, за которой суетился бармен с невыразительным лицом. Это были не просто посетители. Они были владельцами. Их позы кричали о собственности: одна рука лежала на бедре сидящей рядом девушки, другая держала бокал. Их смех был громким, самоуверенным, полным грубой силы. Здесь были и молодые, похожие на Драко наследники темных семей, и пожилые, с отвисшими щеками и жадными глазами, и средних лет, с холодными, расчетливыми лицами чиновников режима. Все они были связаны одним — правом на тех, кто носил их метки. В центре зала, на небольших возвышениях, крутились вокруг блестящих шестов голые девушки. Их тела, выхваченные прожекторами, изгибались в сложных, отточенных, но совершенно бездушных движениях. Это был танец-ритуал, танец-товар. Никто не смотрел им в глаза. Взгляды скользили по коже, оценивающе, потребительски. Гермиона почувствовала, как ее собственное платье, всего мгновение назад казавшееся просто неуместным, теперь стало соучастником. Оно вписывалось в этот кошмар. Оно кричало: «Я одна из них». Ее рука, которую все еще сжимала железная хватка Драко, дрогнула. Ей хотелось вырваться, убежать, закрыть глаза. Но она не могла. Драко отпустил ее руку, но его власть никуда не делась. Его рука скользнула к ее талии, и он резким, властным движением притянул ее к себе, почти прижав к своему телу. Она почувствовала жесткую ткань его пиджака и непоколебимую силу мышц под ней. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись ее уха, и шепот прозвучал прямо в барабанную перепонку, заглушая грохочущую музыку: — Ты помнишь о чем мы говорили. Его дыхание было горячим и влажным, оно обжигало кожу, но не теплом, а угрозой. В этом вопросе не было сомнения. Это было напоминание. Приказ. Гермиона все еще не могла оторвать взгляд от калейдоскопа ужаса вокруг: от пустых глаз танцующих, от жадных рук, скользящих по чужим телам, от ошейников, сверкающих, как кандалы. Но его слова, произнесенные с такой интимной жестокостью, пронзили этот транс, как ледяная игла. Она сделала короткий, резкий вдох и едва заметно кивнула, уткнувшись подбородком в грудь. Да, она помнила. Каждое слово. Цену неповиновения. Он не убрал руку. Наоборот, его пальцы впились в ее бок сквозь тонкий шелк платья, сжимая еще сильнее, и он повел ее вперед, проталкивая сквозь густую, пьяную толпу. Его движение было безжалостным и целенаправленным. И тогда ее взгляд, скользя в отчаянии по стенам, наткнулся на них. Кабинки. Полузакрытые не плотными шторами, а какой-то дешевой, полупрозрачной тканью, которая не скрывала, а лишь намекала, размывая очертания, делая происходящее внутри еще более похабным и интимным. Это были не комнаты, а клетки для показа. Еще одно развлечение для гостей, которые могли наблюдать, как тени сливаются в непристойном танце. В одной из таких кабинок силуэт мужчины, откинувшегося на спинку кресла, был ясно виден. А на нем, на коленях, двигалась тень девушки с развевающимися длинными волосами. Она выгибалась в невозможной, почти змеиной дуге, ее движения были резкими, ритмичными и абсолютно лишенными какого-либо удовольствия — только механическая, отточенная работа. Это был танец, но танец унижения и подчинения, выставленный напоказ. Гермиона рванулась всем телом, резко отвела голову, словно ее ударили по лицу. Желудок сжался спазмом отвращения. Это было слишком. Слишком наглядно, слишком чудовищно. В этой тени, в этом безмолвном спектакле, она с ужасающей ясностью увидела возможное будущее. Будущее, где она могла стать таким же безликим силуэтом за тканью, развлечением для кого-то, пока ее хозяин… ее хозяин… Она не смогла закончить мысль. Драко, почувствовав ее резкое движение, лишь сильнее прижал ее к себе, его рука на талии стала железным обручем, не дающим упасть или убежать. Он вел ее дальше, глубже в этот ад, и каждое его прикосновение теперь казалось не просто контролем, а живым воплощением той самой угрозы, что звучала у нее в ухе. Она была здесь не наблюдателем. Она была участницей. И правила этой игры диктовал он. Похоже, Драко не собирался задерживаться на этом шумящем, душном этаже. Его путь лежал к узкой, крутой лестнице в дальнем углу зала, ведущей наверх. Он вел ее целенаправленно, рассекая толпу, как корабль — грязную воду. По пути многие мужчины, сидевшие в полумраке, поднимали в его сторону бокалы или кивали, стараясь поймать взгляд. Их приветствия звучали слишком официально, слишком чинно для этого места разврата и пьянства. «Генерал Малфой», «Драко», «Малфой». Это были не дружеские подначки, а почтительные, осторожные реверансы, полные скрытого страха и расчета. Здесь, среди всего этого хаоса, он оставался властью. И это делало его присутствие еще более зловещим. Пока они шли, Гермиона, цепляясь взглядом за детали, чтобы отвлечься от его руки на своей талии и от цели их пути, заметила нечто еще более тревожное, чем вульгарность обстановки. Девушки. Некоторые из них вели себя… неестественно. Их смех был слишком громким, слишком резким, почти истеричным, и обрывался так же внезапно, как начинался. Их движения были не плавными и соблазнительными, а резкими, угловатыми, лишенными координации. Некоторые едва держались на ногах, покачиваясь, опираясь на стойки или на своих «хозяев» с остекленевшими, пустыми глазами. Они не просто играли роль. С ними что-то было не так. Их чем-то пичкают. Мысль пронзила Гермиону с леденящей ясностью. Или, что еще страшнее, они сами принимают что-то, чтобы выключиться. Чтобы не чувствовать прикосновений чужих рук, не слышать похабных шуток, не осознавать, где они и кто они. Чтобы перестать существовать в моменте. И, глядя на их пустые, широко раскрытые глаза или на трясущиеся руки, Гермиона не могла их винить. В этом аду любой способ бегства, даже химический, казался оправданным. И тогда ее собственный ум, неумолимо аналитический, задал вопрос: а ты смогла бы? Если бы выбор был? Нет. Ответ пришел мгновенно, продиктованный не моралью, а глубокой, личной травмой. Она ненавидела наркотики. Ненавидела их лживую сладость и разрушительную силу еще с магловского детства. Ее любимая тетя Лилиан, веселая, добрая, пахнущая лавандой и печеньем, медленно угасла от них, превратившись в бледную, дрожащую тень. Гермионе было всего десять, но она отлично помнила тихие, полные отчаяния ночи, когда мама плакала в гостиной, и сама она, маленькая и беспомощная, старалась быть тише воды, ниже травы, как будто это могло как-то помочь. Она помнила похороны и то, как невероятно сильно она скучала по теплым объятиям и смеху тети, которая была ей почти второй мамой. Это воспоминание, яркое и болезненное, врезалось в настоящее с новой силой. Она скучала по тете Лилиан. И эта тоска, смешавшись с ужасом происходящего вокруг, породила странную, горькую солидарность с этими девушками. Они искали забвения в зельях или порошках, потому что реальность была невыносима. Ее тетя искала его когда-то, спасаясь от других демонов. Разница была лишь в обстоятельствах, но боль, ведущая к такому выбору, была, возможно, схожей. И Гермиона, стиснув зубы, поняла, что ее способом выжить будет не химическое отупение, а та самая, острая как бритва, память. Память о тете, о родителях, о Гарри и Роне, о той жизни, где люди не были вещами. Эта память будет ее якорем. И ее оружием. Даже здесь. Даже сейчас, когда его рука сжимала ее талию, ведя наверх, туда, где, она боялась, ее ждали новые, еще более страшные правила этой адской игры. На втором этаже узкий коридор расходился на частные комнаты с тяжелыми дверьми. Из-за некоторых доносились приглушенные, но отчетливые звуки — хриплое дыхание, стук, громкие, неестественные стоны, которые заставляли Гермиону инстинктивно напрягаться и пытаться ускорить шаг. Драко, однако, не стал останавливаться. Его цель была выше. Они поднялись на третий этаж. Здесь атмосфера была иной. Музыка, доносящаяся снизу, превратилась в глухой, пульсирующий фон. Воздух был чуть чище, но все равно пропитан стойкой смесью сигаретного дыма, удушающих духов и виски. Освещение было мягче, приглушенным, но все в тех же кроваво-красных тонах. Людей было меньше, они группами сидели на низких диванах или стояли у стойки, их разговоры были тише, но в них звучала та же расчетливая, хищная интонация. Именно у одного из таких диванов Драко остановился. Там сидели знакомые лица, погруженные в беседу и распитие чего-то янтарного из хрустальных бокалов. Теодор Нотт первым заметил их. Он приподнялся, и на его обычно меланхоличном лице отразилось удивление. — Драко, — сказал Тео, и в его голосе сквозила легкая насмешка. — Мы уж думали, ты нас снова продинамил и развлекаешься дома с… — его взгляд скользнул по Гермионе, но в нем не было того похотливого, пожирающего огня, что был у мужчин внизу. Скорее это было чистое, почти клиническое любопытство, смешанное с недоумением. Он с трудом узнал ее. — …черт. Это же Грейнджер. Слова Тео заставили остальных обернуться. Блейз Забини, сидевший в тени, лишь приподнял бровь, его взгляд был оценивающим и холодным. А вот Грэхэм Монтегю, всегда более прямой и грубый, поднялся и подошел ближе. Его глаза, заплывшие от выпивки, медленно и нагло прошелись по фигуре Гермионы, надолго задержавшись на вырезе платья. — Ну теперь-то понятно, Малфой, чем ты так неотлучно занят, — присвистнул Монтегю, и его голос был полон похабного восхищения. — Я бы тоже заперся дома на пару недель с такой диковинкой. Но вот черт, — он сделал глоток из бокала, — одни и те же девушки мне быстро надоедают. А ты у нас, я смотрю, консерватор. Верен выбранной игрушке. В его словах не было дружеского подтрунивания. Было снисходительное, товарищеское одобрение владельца, оценивающего вкус другого владельца. Гермиона почувствовала, как ее щеки пылают от стыда и ярости, но она заставила себя смотреть прямо перед собой, в пустоту, не давая им удовольствия видеть ее реакцию. Драко же, казалось, пропустил слова Монтегю мимо ушей. Он уселся в одно из глубоких кожанных кресел с непринужденной, почти царственной небрежностью, явно чувствуя себя здесь хозяином. Гермиона осталась стоять, не зная, что с собой делать. Ее взгляд метнулся к другим девушкам в комнате, и она уловила неписаные правила. Две из них, с пустыми глазами и в одинаковых коротких платьях, просто стояли за креслами своих «спутников», механически разминая им плечи. Но большинство вели себя иначе — они сидели на подлокотниках, обнимали мужчин за шеи, лежали у них на коленях, смеясь слишком громко и принимая ласки с показным, дрессированным энтузиазмом. Драко, не удостоив ее взглядом, просто поманил рукой. Одна из девушек-официанток в откровенных шортах и корсете тут же подскочила и принесла ему бокал с темной жидкостью. Он принял его, даже не кивнув. Пока Малфой, Нотт, Забини и пара других молодых Пожирателей обсуждали что-то о скором приеме у министра, о передвижениях войск на северо-востоке, о школьных днях, Гермиона, стоя за его креслом, пыталась разгадать атмосферу этого места. Оно было менее вульгарным, чем внизу, но от этого более опасным. Здесь заключались сделки, плелись интриги, и женщины были частью декора, живыми трофеями, демонстрирующими статус и вкус своих владельцев. Ее собственное присутствие здесь, в этом алом платье, было именно таким трофеем — свежим, необычным, вызывающим зависть и любопытство. И тогда ее взгляд, скользя по лицам, застыл. Сердце екнуло, а затем упало куда-то в ледяную пустоту. Среди девушек, сидевших на коленях у Маркуса Флинта, была Ханна Эббот. Некогда пухленькая, милая Ханна из Пуфендуя, которая всегда улыбалась и любила печенье. Она пропала без вести за несколько месяцев до плена Гермионы. В Ордене, после нескольких безуспешных поисков, ее тихо записали в «вероятно погибшие». Так было проще. Спасти всех было невозможно, и душевные ресурсы тратились на тех, у кого еще был шанс. Увидеть ее здесь, в этом аду, в откровенном шелковом топе и мини-юбке, с ярким, неестественным макияжем и пустым взглядом, который только что оторвался от губ Флинта, было ударом под дых. Шоком, от которого перехватило дыхание. Ханна не погибла. Ее взяли. И вот уже несколько месяцев она была здесь. Игрушкой. Собственностью. И пока Гермиона строила планы и пыталась бежать, Ханну просто… похоронили в памяти. Бросили. Сдались. Ханна тоже заметила ее. Их взгляды встретились на секунду. В глазах Пуфендуйки не было ни радости, ни надежды на спасение. Было лишь быстрое, едва заметное узнавание, глубокая, неизмеримая усталость и что-то похожее на предостережение. Затем Ханна легким, почти незаметным кивком (жестом, который здесь, наверное, означал «я вижу тебя, но молчи») ответила на немой вопрос в глазах Гермионы и тут же переключила внимание обратно на Флинта, когда его толстые пальцы вновь начали блуждать по ее бедру. Она играла свою роль. Выживала. Как и все они. В этот миг Гермиона поняла всю глубину пропасти, в которую она провалилась, и весь масштаб трагедии вокруг. Она была не единственной. Она была одной из многих. И спасения ждать было неоткуда. Орден хоронил своих и двигался дальше. А они оставались здесь, в этом красном полумраке, призраками, которых все уже забыли. Ее пальцы вцепились в спинку кресла Драко так, что побелели костяшки, но выражение лица осталось каменным. Внутри же все кричало от ярости, горя и нового, всепоглощающего чувства обреченности. — Малфой, твоя девушка, кажется, заскучала, — промурлыкал Флинт, его голос был густым от выпивки и злорадства. Его глаза, маленькие и свиные, скользнули по напряженной фигуре Гермионы, стоящей за креслом. — Я бы мог её… развеселить. Отомстить за этот нос, — он показал на едва заметную кривизну на своей переносице. Гермиона внутренне замерла. Это была не просто похабщина. Это была прямая угроза, желание поквитаться за тот удар каблуком в лицо. Драко лениво повернул голову в его сторону, не выпуская бокал из пальцев. Он покрутил темную жидкость, наблюдая, как она стекает по стенкам. — Маркус, все самое лучшее всегда достается мне, — произнес он ровно, но в его тоне сквозила ледяная, безразличная уверенность. — Смирись. Это закон природы. В его словах был явный подтекст, понятный всем присутствующим: речь шла не только о девушке, но и о положении, о влиянии, о том, что Малфой всегда брал верх. Флинт, несмотря на свое богатство и статус все равно был ниже в иерархии. Но Флинт, подогретый алкоголем и обидой, не унимался. Его улыбка стала похабной и наглой. — Нужно делиться, Драко. Игрушками… раз уж мы все тут друзья. Сколько стоит твоя грязнокровка? Я заплачу хорошо. Мне нужно загладить вину, — он показал в сторону своего носа. На лице Драко появилась не улыбка, а скорее ехидная гримаса, полная презрения и странного удовольствия от игры. Он неспешно поставил бокал, а затем, резким движением, потянул Гермиону за руку и усадил к себе на колени. Его руки обхватили ее бедра, властно и демонстративно, прижимая ее к себе. Жест был одновременно и обладанием, и ответом. — Она не продается, Флинт, — произнес он четко, глядя прямо на него. Затем сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. — Но возможно… когда-нибудь она мне наскучит. И тогда я, может быть, выставлю ее на торги. Но не думаю, — он подчеркнуто подмигнул, и этот жест, такой же легкий и язвительный, как у его матери, был исполнен чистой, безраздельной жестокости, — что у тебя хватит средств или… влияния, чтобы победить в аукционе. В воздухе повисло молчание, наэлектризованное унижением Флинта и абсолютной, циничной властью Драко. Он говорил о ней, как о вещи, которую можно выбросить на рынок, когда она надоест. И это было, возможно, страшнее любой физической угрозы. — Ух, — воскликнул Тео, разряжая напряжение своим привычным, слегка отстраненным тоном. — Похоже, у меня дежавю. Драко всегда был таким собственником. — Он повернулся к Блейзу, изображая печальную гримасу. — Помнишь, как на одиннадцатилетие родители подарили ему новую метлу «Нимбус»? И он не дал нам на ней покататься ни разу. Даже просто потрогать. Со временем, видимо, ничего не изменилось. Только игрушки стали… дороже. Блейз лишь хмыкнул в ответ, его взгляд был задумчивым и скользнул по Гермионе с новым, более сложным интересом. Сердце Гермионы, бешено колотившееся от страха и ярости, постепенно начало возвращаться к норме. Не потому, что угроза миновала, а потому, что она была отложена. Драко, по крайней мере на сейчас, не стал делиться своей «собственностью». Но цена этого «защитного» жеста — публичное унижение и напоминание о ее статусе товара — была невыносимой. И тогда ее взгляд упал на Теодора Нотта. Как он может, посреди этой войны, посреди этого ада, оставаться таким… беспечным? Его шутка о метле была произнесена с такой легкой, почти меланхоличной иронией, будто они сидели не в борделе, обсуждая торговлю людьми, а в школьной гостиной, вспоминая старые времена. В этом был какой-то извращенный, пугающий сюрреализм. Либо Нотт нашел свой способ дистанцироваться — через сарказм и отстраненность, либо под этой маской безразличия скрывалось что-то такое же сломленное, как и у всех остальных, просто проявлявшееся иначе. И то, и другое заставляло ее содрогнуться. В этом месте даже шутки были отравлены. Флинт, явно раздраженный и униженный, грубо схватил за запястья Ханну и еще одну, бледную блондинку, которая тут же замерла от страха. Он, не скрывая злобной ухмылки, бросил последний взгляд на Драко и потянул обеих девушек за собой, направляясь к лестнице на второй этаж, в ту самую зону частных комнат, откуда доносились стоны. Жест был демонстративным: «У меня есть свои игрушки, и я могу делать с ними что хочу». Ханна, бросив быстрый, полный немой агонии взгляд через плечо, покорно пошла за ним, ее плечи ссутулились. Драко, казалось, уже забыл о Флинте. Он не отпускал Гермиону. Его правая рука, тяжелая и теплая, лежала у нее на бедре, и большой палец время от времени совершал медленные, почти незаметные круговые движения, будто выводил невидимые руны на тонком шелке платья, уже пропитанном теплом ее кожи. Левая же его рука поднялась к ее волосам. Длинные пальцы, привыкшие к весу боевой палочки, с почти хирургической медлительностью погрузились в каскад завитков, ниспадавших ей на спину и плечи. Он не гладил, не успокаивал. Он исследовал. Его пальцы шли по отдельной спирали локона, чувствуя её пружинистое сопротивление, затем затягивали её до лёгкого натяжения у корней — немое напоминание о его силе, — и лишь потом отпускали, позволяя волосу отскочить назад. Он захватывал прядь, пропускал шелковистые завитки между суставами, наблюдая, как они, освобождаясь, медленно раскручиваются и снова принимают форму. Это был безмолвный ритуал обладания: проверка фактуры, плотности, самой жизни этого непокорного материала, который, как и его хозяйка, отчаянно пытался сохранить свою форму под давлением. Эти манипуляции, методичные и тихие, казалось, поглотили всё его внимание. А она... она застыла в странном, леденящем спокойствии. Её тело, уставшее от постоянного напряжения, почти обмякло в этой вынужденной близости, предательски приняв тепло и опору его рук. Но её взгляд, устремлённый в туман за окном, оставался ясным и острым — словно её суть отступила в самую глубь, в неприступную цитадель разума, оставив на его коленях лишь уставшую оболочку, временно взявшую перемирие. Иногда его ладонь на бедре смещалась выше, к изгибу талии, сжимаясь на мгновение сильнее, почти судорожно — будто импульс, прорвавшийся сквозь ледяной контроль, — прежде чем он ловил себя и с усилием возвращал руку на прежнее место. Это было не ласковое прикосновение. Это был жест владения, пунктир, подчёркивающий каждую секунду её положения: пленница, отданная на его милость. Но в этой жёсткой хватке, в этих навязчивых, размеренных кругах на шелке и в почти научной одержимости её волосами жила какая-то извращённая, мучительная нежность. И в этом молчаливом противоречии заключалась настоящая пытка. Когда официантка снова принесла поднос с напитками, Драко, не отрывая взгляда от разговора с Тео о каких-то поставках, взял один бокал с темно-янтарной жидкостью и протянул его через плечо Гермионе. Она, после секундного колебания, взяла его. Отказываться, демонстрировать страх или брезгливость в этой обстановке было бы глупо и опасно. Алкоголь, хоть и ненавистный ей, мог притупить остроту ужаса. Этот вечер и так был невыносимым, а сочетание душного, пропитанного пороком воздуха, тепла его тела под ней и этой тяжелой, властной руки на ее коже сводило с ума, запуская в голове противоречивую, опасную смесь страха, стыда и чего-то еще, чего она боялась назвать. И все это время на нее был направлен взгляд. Не похабный, как у Флинта, и не холодно-оценивающий, как у Драко. Взгляд Блейза Забини был иным — пристальным, изучающим, почти ищущим. Он пил быстрее других, осушая бокал за бокалом, но опьянение, казалось, не наступало, лишь делало его черные глаза еще более мрачными и печальными. Все его тело, обычно такое расслабленное и самоуверенное, было напряжено, будто сжатая пружина. Гермионе не нужно было быть прорицательницей, чтобы понять причину — Дафна. Дафна Гринграсс, чье обручальное кольцо и потерянный взгляд она видела на том злополучном приеме. В этом напряженном горе, в этой тихой ярости, читалась история любви, раздавленной чистокровной политикой. И на миг, глядя на него, сидящего в этом вертепе с бокалом в руке и с такой неподдельной болью в глазах, Гермионе стало жаль. Жаль этих двух людей, пойманных в ловушку своего мира так же, как она поймана в свою. Это было мимолетное, человеческое чувство сострадания к чужой боли. Но оно длилось лишь мгновение. Потом холодный, безжалостный голос разума напомнил: Он — Пожиратель. Он служит тому, кто убил твоих друзей, разрушил твой мир. Он сидит здесь, среди этого разврата, пока его товарищи пытают и убивают. Его печаль не искупает его выбор. И эта жалость сменилась ледяным осознанием. Да, он мог страдать. Но его страдание не делало его невинным. Он был частью машины, которая перемалывала такие судьбы, как у Ханны, как у нее самой. И пока он пил и грустил по своей потерянной любви, другие теряли не только любовь, но и свободу, и достоинство, и жизнь. Ее сочувствие испарилось, оставив после себя лишь горькую, отрезвляющую ярость. Они все были сообщниками в этом аду. Даже те, у кого, казалось, разбито сердце. Через несколько часов, когда шум вечера начал сливаться в один пьяный, утомительный гудеж, Малфой решительно поднял Гермиону со своих колен и сам встал. Он коротко попрощался с приятелями односложными кивками. — Тео, не опоздай завтра, — бросил он напоследок, и в его голосе сквозь хмельную усталость пробивалась привычная деловая резкость. Он не повел ее к лестнице, где толпились пьяные пары. Вместо этого он направился к большому, старинному камину у западной стены, черному и холодному. Бросив порошок, он активировал пламя зеленого оттенка, схватил Гермиону за руку выше локтя и шагнул в огонь. Мир смялся, и через мгновение они стояли в тихом, знакомом холле поместья Малфоев. Драко тут же отпустил ее, словно его пальцы обожгло, и сделал шаг в сторону коридора, ведущего в его покои, явно считая вечер законченным. — Стой! — ее голос, хриплый от напряжения и выпитого, прозвучал громче, чем она планировала. Она сделала шаг, пытаясь его догнать. Он обернулся, и в его глазах, помимо усталости, вспыхнуло раздражение. — Что? Хочешь похвал за примерное поведение, Грейнджер? Или за то, что так красиво сидела у меня на коленях,хочешь продолжения? — Его слова были слегка заплетающимися. Он был пьян, но не так беспорядочно, как в ту ночь разгрома. Это было более контролируемое, тяжелое опьянение, которое лишь обнажало его цинизм. — Что? Нет! — она резко помотала головой, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Мы… мы больше туда не вернемся, да? В это место? Драко провел рукой по лицу, смахивая усталость, и тяжело выдохнул. — Грейнджер, по-моему, ты была рядом, когда Темный Лорд приказал выставлять тебя на публику чаще. И если ты не забыла, — он язвительно подчеркнул, — для этого ты в принципе и предназначена. — Почему? — вырвалось у нее, и этот вопрос был глубже, чем про бордель. — Почему ты так хочешь причинить мне боль? Ты постоянно напоминаешь мне о моем месте, о том, что я твоя игрушка, но… ты явно не собираешься мной… — она запнулась, не в силах произнести это слово, — …пользоваться. И так ясно, что я тебе противна. Так почему? Почему ты не отдал меня Флинту сегодня? Или кому-то еще? Это было бы логичнее, если я всего лишь вещь! Драко замер на месте. Его спина выпрямилась. Пьяная мгла в его глазах на мгновение рассеялась, уступив место чистому, ошеломленному шоку. Он явно не ожидал такого прямого, такого отчаянного вопроса. Алкоголь, выпитый Гермионой, притупил ее страх и дал ложную, хрупкую смелость. — Просто терпеть не могу Флинта, — наконец прорычал он, делая шаг к ней. Его дыхание, с запахом виски и дыма, обожгло ее лицо. — А насчет других… — он наклонился еще ближе, и его голос стал низким, угрожающим, — не думай, Грейнджер, что ты можешь заинтересовать кого-то еще. Никому не нужна сломанная,не выдающаяся красотой, дерзкая грязнокровка, которую пришлось бы еще и перевоспитывать. Ты — моя проблема. И только моя. Он снова прижал ее к стене, но на этот раз не силой, а просто своим приближением, своей подавляющей близостью. Однако это не остановило ее. — Это не ответ, Малфой, — прошептала она, и ее губы были в сантиметре от его. Его лицо, его губы — все было так близко, так доступно, что от этой опасной близости захватывало дух. В ее взгляде не было вызова желания. Была лишь настойчивая, измученная потребность понять. Он замер, глядя на нее. В его глазах бушевала буря — ярость, растерянность, что-то похожее на боль, и то самое невыносимое противоречие, которое сводило ее с ума. Потом, резко, будто отдергивая руку от огня, он отстранился. Отпрянул назад. Он ушел. Быстро, почти бегом, скрывшись в темноте коридора, оставив ее одну в холодном, пустом холле. Гермиона осталась стоять у стены, ее спина прижата к камню, сердце колотилось так бешено, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. У нее не было ответов. Были только открытые раны, запах его кожи, вишни и алкоголя в памяти, и мучительное понимание, что эта игра, какой бы опасной она ни была, еще далека от завершения. И что он, возможно, так же запутался в ней, как и она.