Смерть и разложение (ужасы)

      Октябрьский день сползал в сумерки, когда Гермиона вошла в малую гостиную особняка Малфоев. Год назад стены здесь были белоснежными. Теперь черный плющ оплетал их, прорастая из трещин в фундаменте — там, где закопаны кости прежних хозяев. Воздух застыл, тяжелый и маслянистый. На языке оставался привкус разложения.              Она не дрогнула, когда массивная дверь со стоном отворилась, словно сам особняк выдохнул затхлый воздух мертвецкой.              Он вошел, и что-то внутри нее сжалось от отвращения.              Волдеморт больше не был тем монстром из кошмаров — с прорезями вместо ноздрей и змеиным лицом. Уничтожение крестражей вернуло ему человеческий облик, но награда оказалась проклятием. Теперь он медленно разрушался заживо.              Сегодня распад еще не зашел слишком далеко. Почти человек. Почти Том Реддл — высокий, темноволосый, с острыми чертами лица. Но приглядевшись, можно было увидеть: кожа у виска шелушилась, отслаивалась серыми лоскутами, обнажая мокрую розовую плоть. Левое веко дергалось — не от нервного тика, а потому что мышца под ним начала отмирать. На шее чернело пятно — не синяк, а некроз, ползущий вверх к челюсти.              А глаза. Алые, но с молочной пленкой у краев, как у трупа трехдневной давности.              От него разило сладковатой вонью — смесью гниющих яблок, мокрой земли и формалина. Запах прилипал к небу, оседал в легких, заставлял желудок скручиваться.              — Ты опоздала, — его голос царапал барабанные перепонки, словно ржавый нож по стеклу. — На три минуты.              — Ты считаешь?              — Всегда.              Гермиона сжала кулаки, ощущая, как ногти прорезают кожу ладоней. Боль заземляла, не давала соскользнуть в воспоминания — к Рону, падающему с пробитой грудью, к Гарри, чьи глаза вытекли после Круциатуса Беллатрисы.              Нет. Не сейчас.              — Покажи руки, — приказал Волдеморт.              Она разжала пальцы. На предплечье пульсировали руны — его руны, вырезанные проклятым кинжалом месяц назад. Кожа вокруг них была воспаленной, припухшей, источала прозрачную субстанцию, похожую на сукровицу. Руны двигались. Буквально извивались под кожей, как черные черви, прогрызающие ходы в плоти.              Гермиона давно перестала смотреть на них. Но знала: стоит на секунду забыться, и она начнет сдирать кожу ногтями, лишь бы вырвать этих тварей.              Он подошел ближе. Каждый его шаг сопровождался тихим хрустом — суставы щелкали, будто неправильно наполнялись суставной жидкостью с каждым циклом разрушения и восстановления.              Он взял ее за подбородок. Ноготь на указательном пальце сдвинулся — он отслоился от ногтевого ложа, но все еще держался на лоскутке омертвевшей кожи. Пальцы были ледяными — не просто прохладными, а мертвенно-холодными, температуры подвала. Под тонкой кожей проступали сухожилия, желтоватые, похожие на веревки.              — Ты думала о побеге? — спросил он.              — Каждую секунду.              Его потрескавшиеся губы искривились.              — Врунья. Ты думала о мести.              Он был прав. Гермиона мечтала вырвать ему глаза пальцами, ощутить, как глазное яблоко лопается, как студенистая масса течет по ладоням. Мечтала разрезать его живот и смотреть, как кишки, похожие на серых угрей, вывалятся на пол.              Но сначала нужно было выжить. А для этого — ритуал.              Волдеморт отступил, сбрасывая мантию. Под ней была рубашка, расстегнутая до груди. То, что открылось взгляду, заставило Гермиону стиснуть зубы.              Его торс был исполосован трещинами — глубокими бороздами, рассекающими плоть. Из них сочилось нечто черное и вязкое, пахнущее йодом и тухлым мясом. Кожа между ними была мраморно-серой, покрытой темными венами.              — Начнем, — произнес он, указывая на круг, начертанный не краской — свежей кровью. Она еще не успела потемнеть.              Гермиона разделась медленно, методично. Платье упало к ее ногам — черное, как траурный саван. Ее тело тоже изменилось за эти месяцы. Ребра проступали сквозь кожу. На бедрах темнели синяки — отпечатки его пальцев, которые не исчезали неделями. Грудь покрывали тонкие шрамы — последствия того, как потоки магии полосовали ее во время первых ритуалов.              Она не стыдилась. Стыд был роскошью для выживающей.              — Ложись.              Холодный мрамор обжег спину. Гермиона легла в центр круга, и кровь под ней забурлила, вспенилась, начала впитываться в кожу. Ощущение было отвратительным — словно тысячи маленьких ртов присасывались к позвоночнику, бедрам, лопаткам, вытягивая что-то изнутри.              «Не думай. Не чувствуй. Это просто тело. Просто мясо».              Но мозг предавал ее. Она содрогалась от отвращения, пока разум пытался отключиться.              Руны вокруг нее вспыхнули, и комната наполнилась гулом — низким, костным, вибрирующим в черепе.              Волдеморт встал над ней, сбрасывая последнюю одежду. Его тело было кошмаром. В местах, где должна была быть плоть, проступали впадины. Кожа на животе провисала, обнажая очертания внутренних органов. А член… Гермиона отвела взгляд, но было поздно. Даже он был неправильным — вены на нем чернели, кожа истончилась настолько, что просвечивала пещеристая ткань.              Он опустился на колени, раздвигая ее ноги. Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, оставляя мокрый след — не пот, что-то вроде гноя, липкое.              — Я ненавижу тебя, — прошептала Гермиона, глядя в потолок, где плесень расползалась черными цветами.              — Знаю, — его голос был почти нежным. — Поэтому ритуал работает.              Он вошел в нее, и Гермиона застонала — не от боли, хотя боль была. Он был застывшим внутри нее. Ледяным. Словно ее пронзил кусок замороженной падали.              Но хуже была магия.              Она хлынула сквозь их связь — обжигающая, разъедающая, как кислота в венах. Руны на запястьях загорелись, и Гермиона чувствовала, как кожа под ними плавится. Запахло паленым мясом. Круг под ними ожил, и кровь потекла по серебряным линиям, образуя узоры, напоминающие кровеносную систему.              Волдеморт двигался медленно, размеренно. Каждый толчок сопровождался хрустом — его кости скрипели, сухожилия натягивались до предела. Гермиона видела, как расселины на его груди затягиваются, края смыкаются, мертвая плоть оживает, розовеет.              Он пил ее. Буквально. Высасывал жизнь, магию, сущность.              А она таяла.              С каждым толчком воспоминания вырывались из головы.              Рон. Его наигранный ужас, когда он жаловался на пауков в Запретном лесу. Его любовь к прожаренным до золотистой корочки куриным ножкам. Последний его взгляд — удивленный, почти обиженный, — когда он упал, хватаясь за грудь. Кровь пузырилась на губах.              Гарри. Зеленые глаза, полные отчаяния, когда Беллатриса держала его под Круциатусом. Крики, пока не порвались связки.              Все это растворялось, утекало сквозь пальцы, оставляя только пустоту.              — Ты плачешь, — констатировал Волдеморт, не останавливаясь.              Гермиона не заметила. Слезы текли по вискам — горячие, соленые. Она попыталась сжать зубы, но челюсть свело судорогой. Магия терзала ее изнутри.              — Пусти, — приказал он, ускоряясь. — Отпусти их.              — Нет.              — Грейнджер. — Его пальцы впились в ее бедра, ногти прорезали кожу. — Ты держишься за мертвых, и это убивает тебя быстрее, чем я.              — Мне. Плевать.              Он замер, глядя на нее сверху вниз. В его алых глазах, окруженных красными прожилками, мелькнуло что-то живое. Понимание. Узнавание.              — Ты такая же, как я, — произнес он хрипло. — Мы оба держимся за то, что потеряли. Я — за жизнь. Ты — за любовь. И мы оба гнием от этого.              Гермиона закрыла глаза. Она хотела крикнуть «нет», хотела сказать, что они разные. Но ложь застряла в горле.              — Заткнись.              Он усмехнулся, и нижняя губа треснула, а на подбородок сползла капля черной крови. Затем начал двигаться снова — жестче, безжалостнее.              Магия металась между ними. Круг вспыхнул ослепительно, и кровь закипела, забурлила, поднялась паром. Горло драло от собственного крика. Воспоминания хлынули наружу, покидая ее череп, стремительным потоком.              И вместе с ними уходила боль.              Когда он кончил — содрогаясь, роняя на нее капли черной субстанции с подбородка, круг взорвался светом. Руны на стенах загорелись, по штукатурке поползли расселины. Где-то наверху рухнула балка.              Волдеморт откинулся назад, тяжело дыша. Трещины на груди затянулись. Кожа обрела цвет — бледный, но живой. Взгляд разгорелся алым пламенем.              Он выглядел, словно вернулся к жизни.              А Гермиона лежала в луже крови и пота — его и своего, — глядя в потолок пустыми глазами.              — Спасибо, — прозвучало насмешливо.              Она не ответила. Просто продолжала лежать, ощущая, как кровь остывает на бедрах, как магия медленно возвращается в тело, залечивая раны, которые никогда не заживут полностью.              Гермиона подняла руку к лицу. Пальцы дрожали — не от страха, от истощения. Она посмотрела на них, на тонкие кости, проступающие под почти прозрачной кожей, и вдруг осознала: через несколько месяцев ее руки будут выглядеть так же, как его. Она медленно разлагалась вместе с ним. Только изнутри. Там, где никто не увидит, пока не станет слишком поздно.             

***      

      Октябрь медленно гнил в ноябре.              Гермиона жила в восточном крыле. Высокие окна завешивала тяжелыми шторами — не хотела видеть, что творится снаружи. По ночам особняк дышал. Стены расширялись и сжимались, полы поскрипывали в такт, где-то в трубах булькало, словно через них гнали не воду, а кровь.              Она считала вдохи. Засыпала на пятьсот сорок третьем.              Она не пыталась бежать. Некуда. За окнами был мир — его мир. Города, где на площадях висели магглы, раздувшиеся от газов разложения. Деревни, выжженные дотла. Леса, где деревья росли из трупов, питаясь разложением.              Вместо побега Гермиона читала.              Библиотека Малфоев хранила книги, от которых Министерство пришло бы в ужас. Тома, переплетенные человеческой кожей. Страницы, пропитанные кровью. Чернила из костного мозга.              Однажды она открыла книгу по некромантии и нашла там засушенный палец. Детский. С обгрызенным ногтем.              Она спокойно отложила его в сторону и продолжила читать.              Однажды вечером, когда дождь барабанил по крыше, а ветер выл в трубах, Волдеморт пришел к ней.              Гермиона сидела у камина с книгой на коленях.              — «Анатомия распада души», — прочитал он название. — Интересный выбор.              — Полезный.              — Ищешь способ убить меня?              — Всегда.              Он рассмеялся — низко, с хрипом в груди, словно в легких что-то булькало.              — И как успехи?              Она хотела ответить дерзко, язвительно, как раньше — в те времена, когда слова были оружием, а не просто звуками. Но что-то в его интонации остановило ее. Он не издевался. Он действительно спрашивал. Будто в этом мире, где больше ничего не имело значения, ее попытки найти способ убить его были единственным, что он мог уважать. Или единственным, что напоминало ему о том, что он тоже когда-то был человеком.              Гермиона закрыла книгу. В свете камина он выглядел живым. Более того — красивым. Ритуал работал: кожа была гладкой, почти фарфоровой, с легким румянцем на скулах. Темные волосы падали на лоб мягкой волной. Черты лица были точеными, аристократичными — высокие скулы, прямой нос, чувственный рот. Он выглядел так, как должен был выглядеть Том Реддл в расцвете лет — обманчиво человечным, притягательным, почти прекрасным.              Только глаза выдавали правду. Алые, со странным внутренним свечением.              Но Гермиона знала, что скрывается под этой оболочкой. Под кожей уже начинался новый цикл распада — невидимый пока, но неизбежный. Клетки отмирали, сосуды истончались, органы медленно превращались в гнилую массу. Через неделю трещины вернутся. Некроз снова поползет вверх по шее. Глаза потускнеют, покроются мутной пленкой. Плоть начнет отслаиваться лоскутами.              Это был всего лишь временный фасад — красивая маска на гниющем черепе.              — Твоя проблема не в крестражах, — произнесла она. — Их уничтожение не вернуло тебя к жизни. Оно обнажило правду — ты никогда не был жив. Ты выдрал из себя слишком много. Теперь твое тело — это просто мясо, которое помнит, как быть человеком. Но забывает с каждым днем.              — Поэтично.              — Но точно.              Волдеморт подошел к окну. За стеклом растеклась тьма. Он положил руку на раму.              — Знаешь, что самое ироничное? — спросил он тихо. — Я стремился к бессмертию. Убил сотни людей. Разорвал душу на части. А в итоге… я умираю каждый месяц. Снова. И снова. И снова. Вечная смерть вместо вечной жизни.              В его голосе не было жалости к себе. Только холодная, мертвая констатация.              — Почему именно я? — спросила Гермиона. — Других выживших хватает.              Он обернулся. Алые глаза пронзили ее.              — Потому что ты ненавидишь меня правильно.              — Правильно?              — Чисто. Без страха. Без восхищения. Только ненависть — абсолютная, кристальная. — Он сделал шаг ближе. — Большинство боятся меня. Дрожат, мочатся, теряют рассудок. Но ты… ты смотришь на меня и видишь просто врага. Равного. Которого нужно уничтожить. И эта ненависть — она чистая, как дистиллированная вода. Поэтому твоя магия может удержать меня. Поэтому ритуал работает.              Гермиона молчала. В груди росло что-то удушающее.              — Ты делаешь мне комплимент?              — Констатирую факт.              Он опустился перед ее креслом. Гермиона почувствовала запах его одеколона — полынь, за которой он прятал сладковатый, тошнотворный запах разложения.              — Я знаю, что ты ищешь выход. Изучаешь каждую книгу, каждый ритуал. И знаешь что? — он наклонился ближе. — Я надеюсь, что ты найдешь его.              — Лжец.              — Нет. Это… — он махнул рукой, словно обводя ей комнату, особняк, мир. — Это не победа. Это проклятие. Я завоевал мир и не могу насладиться им. Еда — как пепел. Вино — как уксус. Прикосновения — ничего. Я мертв, Грейнджер. Просто мое тело еще не в курсе.              Что-то в его голосе заставило ее увидеть не Темного Лорда, а мальчика, который так боялся умереть, что превратил себя в ходячий труп.              — Если я найду способ, — произнесла она, — я убью тебя.              — Знаю.              Волдеморт поднялся, подошел к камину. Огонь плясал, отбрасывая уродливую тень внешне красивого человека на стену.              — Смерть от твоих рук… это будет хотя бы достойный конец. А не медленное гниение в одиночестве, когда тело разваливается по кускам, а разум… — он замолчал. — Разум остается. Запертый в гниющей оболочке.              Он ушел, оставив ее с книгой и пониманием, которое пугало больше любого заклинания: они нуждались друг в друге. И где-то между ненавистью и выживанием что-то начало меняться.              Комната застыла в тишине. Огонь потрескивал, тускло освещая стены, где плесень медленно пожирала остатки штукатурки. Гермиона смотрела в пламя, и впервые за долгие месяцы ощутила нечто большее, чем пустоту или ненависть. Это было похоже на… решимость. Не та яростная решимость, что толкала ее раньше — драться, спасать, защищать. Нет. Это была холодная, расчетливая решимость человека, который понял: единственный способ уничтожить монстра — принять, что ты сама стала частью кошмара.       

***      

      Ритуал в ноябре был другим.              Волдеморт снова распадался — кожа на шее почернела, отваливалась лоскутами. Левый глаз помутнел, покрылся белесой пленкой. На руках проступили желтоватые кости, они виднелись сквозь истонченную плоть.              Когда Гермиона легла в круг, то почувствовала, как кровь под спиной закипает, впитывается в кожу, обжигает изнутри.              И когда он вошел в нее, она не отвела взгляда. Смотрела прямо на него — на его гниющее лицо, на трещину, расколовшую щеку, на чернеющие зубы.              Почувствовала, как его тело напрягается, как магия течет из нее в него — жадно, безостановочно. Он был сильнее. Всегда был сильнее.              Но не сейчас.              Сейчас он был обессилен распадом, его тело едва держалось, мышцы были слабыми, кости хрупкими. И Гермиона это знала.              Она обхватила его — не из нежности, из холодного расчета. Впилась пальцами в его плечи, чувствуя, как кожа рвется под ногтями, как проступает влага — не кровь, что-то темнее, гуще.              И резко перевернулась.              Волдеморт не ожидал. Его глаза расширились — удивленно, почти карикатурно. Он попытался сопротивляться, схватить ее за бедра, перевернуть обратно, но тело не слушалось. Руки дрожали, пальцы соскальзывали.              — Что ты… — прохрипел он.              — Молчи.              Гермиона оказалась сверху, и магия изменилась. Теперь она контролировала поток — не позволяла ему высасывать все сразу, дозировала, заставляла его ждать, страдать от нехватки.              Он попытался приподняться, столкнуть ее, но она навалилась всем весом, прижала его запястья к мрамору. Холодному, мокрому от крови. Начала двигаться — медленно, методично, с жестокой точностью.              Волдеморт застонал — не от удовольствия, от ярости и беспомощности. Его руки дергались, пытаясь вырваться, но сил не хватало. Круг под ними пульсировал, кровь кипела, и Гермиона чувствовала, как магия течет между ними — но на ее условиях.              — Я ненавижу тебя, — прошептала она, наклоняясь к его лицу. — Ты слышишь? Ненавижу каждой клеткой. И сейчас я беру то, что ты у меня забрал.              Она ускорилась, двигалась яростно, безжалостно. Волдеморт задыхался под ней, его тело выгибалось в агонии и экстазе. Трещины на груди затягивались, кожа розовела, но глаза — глаза горели не только магией, но и яростью.              — Грейнджер… — прохрипел он, но она закрыла его рот злым поцелуем.              — Заткнись.              Она двигалась до тех пор, пока не почувствовала, как его тело начинает содрогаться, как магия достигает пика. И только тогда — только когда она захотела — позволила потоку хлынуть свободно.              Волдеморт кончил со сдавленным стоном, и круг взорвался светом. Магия вспыхнула, ослепительная, обжигающая. Гермиона почувствовала, как она заливает ее — не высасывается, а возвращается, вливается обратно, заполняет пустоты.              Она упала на него сверху, тяжело дыша. Волдеморт лежал под ней неподвижно, глядя в потолок. Лицо его было живым — кожа гладкая, глаза яркие. Но в них читалось что-то новое.              Признание.              — Ты… изменилась, — прохрипел он.              Гермиона подняла голову, глядя на него сверху вниз.              — Ты сломал меня. И я собрала себя заново. Из осколков и ненависти.              — Ты больше не хочешь умереть.              — Нет. — Она усмехнулась — кривой, жестокой улыбкой. — Теперь я хочу жить достаточно долго, чтобы увидеть, как твое тело окончательно сгниет. Как черви выползут из твоих глазниц. Как твоя челюсть отвалится. Как кости рассыплются в прах.              Волдеморт смотрел на нее долго, изучающе. Затем его губы дрогнули в подобии улыбки.              — Тогда тебе придется подождать.              Но они оба знали правду. Ее магия истощалась. Его тело деградировало. Рано или поздно один из них сломается окончательно.             

***      

      Ноябрь задыхался в декабре.              Гермиона нашла ритуал обращения случайно. Книга выпала с полки сама — как будто особняк хотел, чтобы она ее увидела.              Страницы были написаны смесью крови и чернил. Текст извивался, буквы дышали. Читать было больно — слова впивались в мозг, оставляли след, как ожог.              Ритуал обращения.              Он позволял развернуть связь. Вместо того чтобы питать его, она могла взять все — его силу, его знания, его проклятое подобие жизни.              Цена: он умрет. Окончательно.              А она станет тем, чем был он.              Гермиона сжала книгу. Это был выход. Это была месть.              Гермиона провела пальцем по странице. Руны извивались под кончиками пальцев — она чувствовала их, будто живых.              Текст обещал силу. Обещал свободу. Обещал месть. Но между строк она читала другое.              «Ты заплатишь тем, чем он заплатил». Станешь тем, кем он стал. Твое тело начнет гнить. Твоя душа разделится на части. Ты будешь жить и жить, пока не возненавидишь само слово «жизнь».              Гермиона закрыла глаза. Сколько раз она говорила себе, что готова на все? Что принесет любую жертву ради победы?              Но это… это не победа. Это капитуляция.              Замена одного монстра другим. Мир даже не заметит разницы — ему все равно, кто на троне, если трон стоит на костях.              Когда Волдеморт вошел в комнату, она не спрятала страницу.              Он прочитал молча. Потом поднял взгляд — левый глаз был мутным, правый — алым, горящим.              — Решила?              — Нет.              — Почему?              Гермиона закрыла книгу.              — Потому что я не хочу стать тобой. Не хочу гнить заживо. Не хочу, чтобы мое тело разваливалось на куски каждый месяц.              Его лицо дрогнуло.              — Тогда что ты хочешь?              Она подошла близко. Так близко, что почувствовала запах распада.              — Выбор. Не выживание. Не месть. Выбор.              Волдеморт коснулся ее лица. Пальцы были холодными, на одном не хватало ногтя — ногтевое ложе было пустым, мокрым.              — У тебя никогда не было выбора. И у меня тоже.              — Тогда создадим его.              Она поцеловала его. Не из страсти — из отчаяния. Его губы были холодными, потрескавшимися. На языке остался привкус крови.              Он ответил — жадно, яростно, словно пытался высосать последнее тепло.              Когда они оторвались друг от друга, оба знали: следующий ритуал будет последним.              

***      

      Январь наступил морозный и безжалостный.              Гермиона стояла в круге. Волдеморт был напротив. Распад продолжался — кожа на шее чернела, покрывалась трещинами, из которых сочилась темная субстанция. Левый глаз помутнел, правый горел тусклым алым светом.              Но он стоял. Выпрямившись, с достоинством. Готовый к очередному ритуалу.              — Начнем, — произнес он, делая шаг к кругу.              Гермиона выращила из-за спины кинжал.              — Нет.              Волдеморт остановился, нахмурившись. Алый глаз сузился.              — Что ты делаешь, Грейнджер?              — То, что должна была сделать давно.              Волдеморт понял мгновенно. Его лицо исказилось — не от страха, от ярости.              — Не смей.              — Почему? — Гермиона усмехнулась. — Боишься?              — Убьешь меня — руны убьют тебя. — Он сделал шаг вперед, протягивая руку. — Они привязаны к моей жизненной силе. Разорвешь связь — и твое сердце остановится. Ты это знаешь.              — Знаю.              — Тогда зачем?              Гермиона посмотрела на него — долго, пристально. На его гниющее лицо, на алые глаза, на тело, которое медленно разваливалось на части. На монстра, которого она ненавидела больше всего на свете. И на человека, который понимал ее лучше, чем кто-либо живой.              — Потому что я выбираю другое.              Она положила лезвие на свое левое предплечье — там, где извивались руны, черные черви под воспаленной кожей. И начала резать.              Металл вошел в кожу — глубоко, до кости. Горячая, алая кроаь брызнула фонтаном. Но Гермиона не остановилась. Она резала полосой, вырезая руны вместе с плотью, отделяя проклятую кожу от предплечья.              Боль была чудовищной. Белой, ослепляющей, заполняющей весь мир. Но она продолжала.              Волдеморт закричал — нечеловеческим звуком, как визг ржавого металла. Он рванулся вперед, но было поздно.              Лоскут кожи с рунами отделился. Упал на мрамор с мокрым шлепком.              И связь разорвалась.              Магия взорвалась между ними. Круг вспыхнул ослепительно, руны на стенах загорелись. Волдеморт упал на колени, хватаясь за грудь. Кожа на его лице начала трескаться, чернеть, отваливаться кусками.              А Гермиона стояла, сжимая окровавленное предплечье. Кровь струилась сквозь пальцы, заливала пол.              — Что… ты сделала? — прохрипел Волдеморт, глядя на нее снизу вверх. Его тело разваливалось на глазах. Плоть отслаивалась, обнажая кости. Глаза тускнели.              Гермиона опустилась перед ним на колени. Протянула руку — израненную, окровавленную — и коснулась его лица.              — Освободила нас.              Раньше она боялась. Руны были привязаны к жизни — разорви связь, и сердце остановится. Но теперь… теперь она понимала. Смерть тоже была выбором.              Ее кровь заливала круг, стирая руны. Магия уходила, растворялась. Все кончалось.              Волдеморт дотянулся, взял ее за руку — костлявыми пальцами, в которых не осталось плоти.              — Глупая девчонка…              Гермиона улыбнулась — слабо, но искренне.              — Мы оба были глупцами.              Она сжала его руку. Холодную. Костяную. Мертвую.              И они лежали так в луже крови, пока последний свет не погас.              Снаружи шел снег, покрывая особняк белым саваном.              Внутри воцарилась тишина.             

***      

      Весной особняк нашли безлюдным.              В малом зале обнаружили два скелета. Они лежали, сплетенные в объятиях — настолько близко, что кости срослись. Где заканчивался один, начинался другой. Круг на полу и две лужи засохшей крови — коричневые, въевшиеся в мрамор.              Магглы сочли это археологической находкой.              Волшебники знали правду.              А в лесу за особняком выросло дерево — черное, с алыми листьями. Оно источало запах крови. Те, кто подходил слишком близко, слышали голоса.              Двое. Спорящие. Проклинающие друг друга.              Но неразрывные.