Часть 1

Пепел. Грязный, омерзительно серый. Он оседал везде, был виден везде, куда доставали глаза. Он обжигал глотку, загораживал обзор, смешиваясь в воздухе со снегом. Всё было серым. Даже белое снежное покрывало, что расстилалось на тысячи километров, не казалось действительно белым, — белее и ярче, но цвет его всё ещё был очень тусклым. Густой туман тоже казался серым, словно грозовое облако, что спустилось прямиком с небес. Но облаков здесь не было. Больше не было и никогда не будет. Нам осталось лишь тихое, бесконечно тёмное и бесцветное ничто, орошающее землю белым пухом. Снега всё ещё было немного — не успел пока город обрасти сугробами. Я неспешно озирался по сторонам, вяло волоча усталые ноги. Под подошвами чавкала снежная каша и, пусть её было немного, ботинки продолжали застревать, из-за чего я каждый раз с раздражением выдёргивал ноги из этой дряни. Думать и говорить было не о чем. Голова болталась из стороны в сторону и казалась чужой, ненужной, словно на плечах я волок пустой котелок из-под каши. Снежная пыль марала лицо. Я почти перестал обращать на это внимание, лишь иногда утирая рукавом изношенной куртки воду, да оставляя грязные следы на щеках. Холод пришёл внезапно — явился резко, обдавая морозом пепельные земли. Хватило всего нескольких дней, чтобы понять: это конец. Конец окончательный и бесповоротный. Горящие лица, испепелённые в пыль тела, глаза, высушенные и замороженные стылостью. Они все исчезли, стёрлись, как неловко проведённая линия на полях тетради. Их… Словно бы и не было. Последние ушли. Ушли, исчезли. Только я был здесь… Я был ещё гораздо раньше и ближе, чем они все. Складывая старые газетные обрывки, шуршащие обёртки, листы чьих-то документов и деньги… в незамысловатой формы фигурки. Это занятие казалось мне забавным и, находя очередной обрывок, я стал делать так каждый раз. Согнул там, подогнул здесь. Это занятие стало заменять мне все существовавшие ранее виды досуга, заставляя лишь видеть и слышать, как скрипит очередной обрывок бумаги в руках… Особенно весело было, как лицо с какого-нибудь заголовка газеты оказывалось на месте головы очередного журавлика! Это было своеобразным ликованием и, моей личной, маленькой радостью. Бумага рвалась и изнашивалась. Расползалась от влаги с моих пальцев. Изделия выходили нелепо и даже уродливо, но меня это не заботило. А заботила меня лишь мысль о том, что все эти бумажки когда-то были. Были чем-то большим, нежели простые и нелепые обрывки забытых мыслей. Были — и это осознание с каждым днём давалось мне всё тяжелее. Но я всё равно их помню. Помню, пусть память моя и стала терять прежние краски. Некоторые из них передавались из рук в руки, какие-то почти сразу же выбрасывались. Были и те, что хранили в себе чью-то личность, важный смысл… Значили нечто большее, чем всё, что осталось сейчас. Но теперь они все одинаковы. Теперь они одинаково сложенные и потрёпанные лежат в разных уголках моей безымянной памяти. Похожие на нелепо склеенные поделки из детского сада — выцвевшие и выгоревшие на когда-то палящем солнце. Они отлично смотрелись на окнах. На тех окнах, с которых уже давным-давно облезла вся краска и стёкла истрескались, запотели, а может и были испачканы до такого состояния, что их нельзя было бы оттереть без помощи железной щётки. И тем не менее всё это было прекрасно. Холод, что морозил пальцы, спёртый воздух безлюдных квартир, домов. И маленький, неуклюже скрученный из обрывка бумаги журавлик — такой же серый и грязный как падающий снег. На мой нос спустилась снежинка, заставляя поморщиться от неприятной влаги. Видение исчезло, а маленький журавлик превратился в смятый комок мокрой бумаги. Сейчас в голову прокралась мысль о том, что всё, что вспоминалось мне ранее было лишь сном — реалистичным и мерзким. О реальности прожитых ранее событий напоминал лишь этот маленький, мокрый обрывок газеты, что я ранее называл журавликом. Снег не утихал и хотя не было ветра, оставалось неуловимое ощущение, что в лицо всё время дули, хотя я уверен, что это лишь мои галлюцинации. Идущие рядами пятиэтажки бездушно смотрели мне в след и мне захотелось поскорее от них уйти. Я остановился посреди пустующей трассы и снова взглянул на влажный ком бумаги в своей ладони. Сейчас он ничего из себя не представляет, как и я сам. Я не стал от него избавляться. Сунул в карман ватных штанов, да пошёл себе дальше. Желудок предательски урчал, а я старательно игнорировал его позывы. Вся еда была отвратной. Всё, что ещё как-то можно было положить в рот, имело привкус металла и пыли, смешанных с запахом плоти. От всего этого меня мутило и выворачивало наизнанку, а потому ел я редко и крайне неохотно. Я чувствовал, как меня покидают остатки сил и рассудка. С каждым днём я всё больше убеждался в своей схожести с этими бумажными фигурками, что рано или поздно рассыпались на волокна. Я тоже состоял из волокон. Тоже рассыпался и распадался под влиянием внешней среды и был также бесполезен этому месту. Я снова остановился — на этот раз перевести дух. Присел на стоящую возле очередного подъезда лавку, стараясь как можно реже вглядываться в пустоту безжизненных окон. Те всё так же на меня смотрели, впиваясь своим безразличным и мёртвым ничем, заставляя меня нервно вздрагивать. Я достал из другого кармана смятый листок газеты и стал сгибать и разгибать его с разных углов, наблюдая за превращением в очередную бесполезную вещицу. Вещицей этой стал маленький кораблик, который я сразу же прокатил по поверхности лавки, слегка припорошив мокрым снегом. Его я оставлю здесь. Аккуратно поместив игрушку на сиденье скамейки, я встаю и иду дальше. Печалила лишь мысль, что листок бумаги был последним. Он остался один на этой криво сколоченной лавке, мокнуть и распадаться. Как и я. Мне очень часто приходилось проводить параллели между мною и этим мусором. Иногда, в моменты прояснения, я чувствовал страх. Такой силы, что приходилось собирать с обочин грязный снег и натирать им горящее лицо, в диком желании вновь ощутить покой и прохладу. И это никогда не помогало. Тогда лицо начинало щипать уже от холода и вместе эти ощущения сочетались идеально, превращаясь в нескончаемый приступ удушающего жара. Так идеально, что остатки здравого смысла начинали стремительно покидать мою дурную голову. Мне приходила мысль, что, пожалуй, именно это могли чувствовать они, в последний раз глядя на вспышку ядовито-яркого света… Жар, ужас, панику. Боль. А потом это просто прекращалось. Притуплялось очередной маленькой радостью сложенных в ряд бумажных корабликов. Загнул здесь, загнул там — вот тебе и счастье. Я снова сунул руку в карман, но не за тем, чтобы вновь вынуть тот бумажный шарик, нет, — я лишь слегка коснулся его кончиками пальцев. И вдруг увидел просвет — странный, холодный свет, протягивающий струйки фотонов на отвратительный серый снег. И снег показался мне белым. Чистым, наполненным живительной влагой и этим живящим холодным светом. Я воздел голову к небу: туда, где простиралась мёртвая, чернеющая пустошь боли, — должна была простираться, иначе и быть не могло. Но вместо мрака, колючего и горького от пыли, я увидел… маленькую снежинку. Крошечный, узорный хрусталик замерзшей жидкости… Совершенно прозрачный. А сквозь неё сочился свет. Таял и стекал прямо с иссиня-чёрного небосвода, осыпанного алмазной пылью… Эти сверкающие пылинки полыхали и светились, грели своей холодной, хрупкой отрешенностью мира. Сотни, тысячи… нет! Миллиарды! Пестрящих огоньков смотрели на меня и грели. Грели и согревали… На это краткое мгновение, лишь один краткий вздох, я потерялся, бороздя пучины бескрайних небесных просторов. Мне показалось, что глаза мои иссохли, а тело впиталось в промерзший асфальт, оставив за собой лишь тень, навсегда запечатлевшую меня в нелепом минимализме. Струящаяся белая пыль летела в лицо, засыпая глаза, но я чувствовал лишь ликование. Я высунул язык и ощутил, как на его тёплую поверхность осыпаются маленькие хрусталики — белоснежные, резные, лёгкие, а их вкус… по-прежнему отвратителен. Холодный, масляный, с ярким запахом металла и сажи. От этого вкуса мне стало дурно и у меня закружилась голова. Я зажмурился, закашлялся, забормотал проклятия так, словно бы меня могли услышать. А после я открыл глаза. Картина снова изменилась. Белоснежные полосы, лежащие вдоль дорог, вновь стали серыми, а падающие снежинки грязными и мокрыми. Небо — глубокое, синее, тёмное, усыпанное звёздами… снова стало лишь бесконечно чёрным покрывалом. Пустотой, что без всякой на то причины и смысла, откровенно таращилась своим зябким и тёмным ничем, заставляя тело непроизвольно вздрагивать. Я выдохнул накопившийся воздух из лёгких, ядовито морщась и проклиная ужасный вкус, что теперь скатался и прилип к языку. Пальцы пробила лёгкая дрожь, глаза, залитые грязью снега, предательски пекло, как если бы в них брызнули лимонным соком. Я обхватил своё лицо за щёки, стискивая так, словно намеревался свернуть себе шею. Это было схоже с тем, как, находясь в глубоком сне, внезапно осознаёшь его нереальность. Я почувствовал, как вместе с талой водой по щекам покатились слёзы боли и обиды, как если бы ребёнку в яркой обёртке вместо конфеты подсунули камень. И это оказалось настолько неожиданно и странно, что меня почти стало мутить. Это не продлилось долго, но оставшийся осадок был ощутим и заставлял морщиться. Я отнял руки от лица, перед этим стерев с него следы слёз. Это недовольство показалось мне совершенной глупостью. Окружение, вновь ставшее привычным, вернуло меня в обыденный поток мыслей, а точнее — в его отсутствие. Теперь, прикасаясь к обрывку бумаги в своем кармане, я чувствовал что-то схожее с недовольством. От него захотелось избавиться, — бросить и вдавить в мокрую землю. Но он больше не был бесполезен, он обрёл форму, и сделать этого я не имел права. То, что имело форму, несло смысл и воспоминания, было слишком значимо, а избавляться от памяти я точно не хотел. Мысль мне не понравилась, но противиться ей не было смысла. Я отряхнулся от налипшего снега и двинулся дальше. Снег под ногами перестал чавкать и стал сопровождаться характерным для него хрустом. Становилось холоднее. Теперь оставаться снаружи было бы неразумно, однако искать пристанища я не собирался. Но бумага закончилась. Закончилась, как и иллюзорно сотканная из неё же надежда на свет. Мне снова стало страшно. Я вновь оглянулся на дома, морщась от летящего снега. Дома молчали, — я тоже молчал. Здесь молчали все… И это безмолвие было не прервать, — в словах больше не было смысла. А тяжесть и вес мне предавал лишь маленький бумажный шарик, заставляя огромные бетонные сооружения меркнуть в сравнении с собой. Они сжимаются, крошатся и рассыпаются за ненадобностью, а этот крошечный газетный обрывок останется… и исчезнет лишь вместе со мной… Теперь многоэтажки меня не пугали. И, глядя в бездонные оконные проёмы, я чувствовал лишь уныние. Этого оказалось достаточно, — я спокойно подошёл ближе и, толкнув одну из многочисленных подъездных дверей, оказался внутри. Полумрак, повисший в помещении, на мгновение показался тьмой. Глаза, привыкшие к серым и белым видам улиц, в оттеснённом от света месте почти ничего не разглядели. Дёрнув первую из попавшихся дверей, я понял что придётся искать следующую — заперто. Но ни следующая, ни последующая двери не пожелали отвориться. Дверей на первом этаже было мало, а сил подняться выше у меня не было. Руки дрожали и не хотели слушаться, а живот продолжал урчать, едва не переходя на болезненные спазмы. Нет, я не собираюсь есть. Мог ли я уйти?.. Нет, не имел права. Я хватался за облезлые стены, царапая руки, что из раза в раз сводило судорогой. Ноги поднимались с трудом, громко шаркая по ступеням. Оставалось лишь надеяться, что мне хватит сил не сорваться вниз. А ступени, казалось, не кончаются, — их было так много, что перед глазами начинало рябить. После что-то громко скрипнуло. Так громко, что я и не сразу осознал. Нога оступилась и мгновение спустя я нашёл себя на бетонном полу в этой же хрущёвке. Нет, боль меня не волновала, — это было само собой разумеющееся. В моей пустой голове мелькала лишь мысль о тех старых газетных страницах, что заканчивались слишком быстро. Всё внутри вновь сковала обида. Она была жгучей, горячей… настоящей. Этот жар не обжигал, не выедал глаза, испаряя слёзы. А я лежал. Мне совершенно не хотелось идти. Сейчас, в этот момент, пусть краткий и жалкий, пусть. но я чувствовал себя настоящим. А боль пришла позже, когда я наконец почувствовал, что стало холодно. Не уверен, куда именно пришёлся удар сильнее, но было ощущение, что боль проникла во всё моё существо одинаково. И обида ушла, оставив лишь призрачный скрежет где-то глубоко внутри. Бетон подо мной был холоден и ничего, кроме холода, я чувствовать не мог. Пальцы покрылись мозолями, почти окоченели, и даже прикосновение лезвия к ладони лишь едва ощущалось прохладой. Теплом наливалась лишь жгучая боль от увечий и травм. После падения тело ощущалось ватным, бесполезным как слова в обществе глухонемых. Мне нужна была бумага — любая, даже самая потрёпанная… Шатаясь, я вновь ступаю на побитый асфальт. Последствия ушиба сказались почти мгновенно — ходить по образовавшимся на улице сугробам, пусть и небольшим, стало затруднительно. А все улицы были одинаковы. Асфальт больше не было видно под слоем грязного покрывала. Мне до ужаса нужна была бумага. Но на улицах её было не найти: она размокла, рассыпалась, сгорела… Нога провалилась под снег почти по колено. Я завалился лицом в сугроб. На самом деле лежать в снегу было неплохо. Он был мягким, удобным, прохладным, пусть и до жжения на коже. Единственной причиной не остаться здесь был его вкус, который осел во рту ещё с прошлого раза. Я поднялся, выдёргивая ногу из сугроба, почти с раздражением отмечая, что снег в ближайшее время не прекратится точно. Но это было неважно. Мне вновь нужно было идти. Я не знаю, куда я шёл. Движение куда-либо всегда заканчивалось и начиналось одинаково: я искал бумагу, находил, а потом снова искал. Сейчас ничего не изменилось, за исключением разве что погодных условий. Раньше было теплее… Следом за ломотой меня начала донимать головная боль, и вот это уже раздражало. Чем больше я пытался думать, тем менее ценными и более противоречащими были эти мысли. Дома пролетали быстро и незаметно. Бывало даже ощущение, словно передвигаются они, а я осел на землю и наблюдаю за их убыванием и прибыванием. Это было весело — до забавного странно и знакомо. Не нужно было связно мыслить, чтобы знать: дома не передвигаются. Это я мог уйти куда захочу. Мог медленно тащиться, мог бежать, да жаль, что не хватало сил. Мог кричать, да не было более голоса… А нет. Ничего я тоже не мог, чего уж тут: во всём этом банально не было смысла. Я остановился около очередной многоэтажки. Дверь подъезда поддалась легко и без лишних движений. Внутри я вновь почувствовал себя полуслепым, но спешить с поиском дверей не стал — куда мне оно теперь?.. Когда я понемногу стал различать силуэты дверей, возникла мысль о том, что они вряд ли будут открыты, как и в прошлый раз. Но я не стал долго мучиться догадками и просто дёрнул первую попавшуюся дверь. А она взяла да и открылась… Внутри этой квартиры было много хлама и мусора, в том числе и бумажного. Горы газет, старых журналов, распечаток. разгуляться мне точно было куда! Это и стало самым настоящим счастьем. Самым настоящим праздником. Я сполз вниз по стене коридора, погружаясь в горы мусора и хлама. Пахло сыростью, горелым деревом и пеплом. Не так, как снаружи, не так резко и отвратительно. И было во всём, что было здесь, что-то близкое, почти тёплое и спокойное. Стоило мне присесть, и в глазах почти сразу отпечатался угол холла. Клочок голубых обоев, зеркало с пыльной рамкой и горы старых пожелтевших газет. Это чувство было сложно сравнивать с чем-то, что было мне знакомо — как краткие мгновения сонного покоя после многолетнего нахождения в кошмаре. В это не верилось. Не верилось, сколько бы я ни рассматривал обои в мелкий цветочек и сколько бы ни думал о том, как они яркие и слепят взгляд. Но они были. Голубые обои, пусть местами потёртые, отъехавшие краями от стен, но. были. Как был и я, сидящий на пыльном полу в окружении обрывков чьего-то прошлого. Под моей рукой шаркнул листок бумаги, и я по привычке ухватился за его край и поднёс к лицу. Он был примят и пах сыростью, с примесью хлопьев ржавчины. Календарь, кажется, даже этого года. Я слегка приподнял уголки губ, пусть на улыбку это было и непохоже. Бесполезен, а значит пригодится. Я провёл пальцем меж строк из чисел и подумал о том, какой сегодня день мог бы быть. Я не помнил того, как давно это случилось, не смог бы припомнить и половины деталей. Но был снег и холод и я решил: пусть будет зима. А она и была. Была, а почему и зачем — не играло роли. Если была зима, а наступила она по ощущениям моим давно, сейчас, полагаю, январь. Я нашарил пальцем нужный столбик дат и моё внимание привлёк вызывающе яркий ряд. Праздники. А что было для них праздниками?.. Не знаю. Это было что-то яркое, что-то очень личное и тёплое. Воспоминания о тех днях резали глаза цветными вспышками и резкими звуками голосов — чудились мне далёкими и неживыми. Я видел себя кошкой, что сидела около праздничного стола и не имела шансов даже на упавшие с него крошки. Я снова перевёл взгляд в угол, что минутой ранее ослепил меня цветом стен, и недолго думая подошёл к нему ближе. Нашарил на стене выступающий гвоздь, где, должно быть, висела картина, и прицепил обрывок календаря на него. Полагаю, здесь ему самое место. Теперь обои не казались такими слепящими и пугающе цветными: календарный обрывок отлично переключал моё внимание, помогая игнорировать всё остальное. Это сделало настроение более спокойным, более. нормальным?.. Относительно, да было бы перед кем выделываться. Я стал перебирать все бумаги, что валялись вокруг, и складывать в аккуратные стопки. Их оказалось меньше, чем я подумал, но это не слишком меня огорчило — впереди ещё много работы. С этим нехитрым делом я управился быстро, после чего взял всё это добро и направился в одну из комнат. А в комнате, на удивление, не было ничего — почти ничего. В уголке одиноко лежал стул со сломанной ножкой, а на полу был постелен пыльный ковёр. Даже окно в комнате не имело стёкол и его распахнутые дверцы выглядели, как пустая оправа от очков. Со стороны могло бы показаться, что это место было заброшено ещё задолго до конца всего. Это почему-то показалось странным. Я сел посреди комнаты, напротив окна. В этом положении разглядеть серые верхушки зданий я не мог и это меня успокаивало. Пыльные полы, запах газет, звенящая пустота в голове… Идиллию эту нарушало лишь болезненное гудение в висках и голод. Спазмы в районе живота начинали отвращать и давить так, что перед глазами почти заплясали пятна. Мысль о том, что придётся есть, жутко испортила мне настроение… Я взглянул на стопки мусора в своих руках и подумал о том, что это было нашим главным отличием, от которого я в большей степени страдал. Бумаге ничего не нужно, она и так сохранится. Мне же для сохранности собственной оболочки приходилось впихивать в себя все возможные объекты и жидкости; кутаться в старые, едва ли греющие обноски и молиться — молиться, что продлю существование… Я бросил свою сумку рядом и стал в ней рыться. Есть мне всё же пришлось. Я выудил со дна небольшой пакет, в котором ещё оставалось что-то съедобное. Оставшийся кусок сырого мяса был сунут в рот и пережёван без какой-либо обработки — я не видел разницы, в каком виде его поглощать, а дела до того, чьей частью он когда-то был, не было и вовсе. Я жевал, морщась и сдерживая рвоту. Вкус был ужаснее некуда, но есть ради вкуса не было ни малейшего смысла. В голове не раз промелькнула мысль: это мясо тоже когда-то было… Закончив это странное издевательство, я принялся раскладывать бумагу. Часть сразу стала кораблями, часть самолётами, а часть журавлями — ничего кроме этого я не умел. Один из самолётиков я сразу запустил в сторону и тот, слегка петляя и покачиваясь, дал круг по комнате и осел у моих ног. Теперь настроения прибавилось и я стал запускать его снова, а затем снова и снова… В конечном итоге, не рассчитав силу и угол, я выпустил его прямо в разбитое окно, что заставило невольно притихнуть былое ликование. Самолётик было жаль, ведь лишь обретя мгновения значимости, он так быстро оказался на помойке. Интересно… С людьми было также?.. Я подошёл ближе к окну, вглядываясь и наблюдая, как самолётик уносится куда-то далеко-далеко. А потом его внезапно подхватывает поток прохладного воздуха и он взлетает выше, набирая высоту. Я почувствовал знакомый запах пыли и сырости с удвоенной силой. Стянув с головы капюшон, я понял, что мои грязные отросшие волосы подхватил поток ветра. Они странно топорщились и дрожали, словно им как и мне стало холодно. А я смотрел. Смотрел и чувствовал, как брошенные на улицах бумажные поделки сносит ветром и они катятся по мокрому снегу. Я знал, что это они, я знал что они будут в порядке. Так же как и был уверен в том, что для них это будет наилучшим исходом. Я знал, что ветра быть не могло — его не было уже целую вечность. Но я видел, видел и ощущал всем своим существом, как этот отвратный запах заносит прямо мне в лицо. И я был счастлив. Я был в трепещущем покое и восхищении. Я взвалил свою тушу на хлипкий пластиковый подоконник, подставляя лицо потокам ветра. Я напомнил себе свой собственный самолётик, что не так давно сорвался в бездну. И, несмотря ни на запах, ни на отвратительный привкус гари, я чувствовал себя хорошо. Я свесился, ухватившись за края оконной рамы, и осколки стекла впились мне в ладони. Кажется, мои руки стали кровоточить. А потом я понял что лежу — понял только потому, что тело сковал нарастающий жар. Боли не было, было лишь мимолётное и незначительное ощущение тяжести в груди. Я прикрыл глаза, потому как зрение расплывалось на цветные пятна и видеть я более не мог. Цвета… Было так странно видеть что-то, кроме оттенков серого. Я лежал в снегу и больше не чувствовал его запах. Я чувствовал себя так спокойно и мягко… И я понял, что не могу пошевелиться. Совсем. Да мне и не хотелось… Хлопья снега легко и медленно осыпались на землю — теперь крыши домов стали похожи на горы. И тишина отныне стала вечной. Неумолимо громкой в своём безмолвии… В сугробе утонул бумажный самолётик — очень скоро он тоже утратит собственную форму…