мама

помнишь, ты всегда смотрела мимо? за окном щебетали птицы. мне было пять лет, служанки заплетали мои волосы в длинные косы, в косы заплетали ленты, что бились о белую ткань выстиранной накрахмаленной рубашечки, а мои маленькие ручки держали любимую игрушку. липа, что билась в стекло снаружи от ветерка, подпирала голубое небо, а на ветвях сидели птицы, собирали цветения. мир был таким же огромным, неизведанным, как наше гостиное окно, а я казалась себе свободной, как птицы. ты сидела за столиком, как всегда красивая и утонченная. белая кожа подстать твоему любимому фарфору — ты ненавидела загар, даже на прогулку брала любимый зонт. ухоженные руки и прямая осанка, подобранные волосы и изысканная брошь на блузке. ты никогда не позволяла себе выглядеть неухоженно. не позволяла того же и мне, хоть никогда не говорила мне в лицо. служанки, что одевали меня по утрам и боролись с моими волосами лишь повторяли «дорогая мисс, негоже выглядеть неуклюже, это не понравится вашей матушке и отцу». я не хотела делать того, что тебе не нравится. я всегда улыбалась тебе по утрам, всегда делилась самым лучшим, что мо мной происходило. всегда сообщала о птицах, что прилетали на липу. ты никогда не слушала. но я не обижалась. может, мой детский голос не добрался до твоих ушей? может, я недостаточно громко сказала? недостаточно громко кричала? я подходила ближе, аккуратно клала ладонь на твою руку, что в привычной отстранённой манере держала газету или книгу. ты всё равно не слышала, даже не смотрела. ты только брала колокольчик и звонила в него. я ненавидела этот колокольчик, знала, что он любой звонок в него — это потеря времени с тобой. его звук приводил служанок, а те отводили меня в сад, в библиотеку или на конюшню, если там был отец. однажды я пыталась избавиться от колокольчика, но он оказался ровно на том же месте на следующий день, словно вечно преследующий меня демон. не было никакого сюрприза в том, что я подумала о колдовстве и незамедлительно сообщила тебе об этом. но твоя красивая рука, окрашенная россыпью колец, лишь снова взяла колокольчик, чей звон неутомимо забирал тебя у меня. я знаю, ты любила тишину. пустоту, чистоту. все в нашем доме было белым, выглаженным, чистым, светлым, пустым: занавески, софа, пушистые ковры, рамы зеркал. ты сливалась с интерьером, впитывала его в себя, как воздух, и всё пахло, дышало тобой. тишина стала для меня белой, утопающей в запахе дорогого крема и французского парфюма. тишина стала для меня звоном колокольчика, который холодной струёй проходил через мою голову от одного уха к другому. я хотела тебе рассказать так много. ты никогда не слушала. на фасаде дома были выгравированные лица. я любила рассматривать их, когда служанки выводили меня в сад. солнце было в зените, и их гипсовое белое покрытие сверлило мои глаза, до слёз и болей в голове. а я смотрела, сжимая в руках любимую игрушку, потому что мне казалось, что среди всех этих лиц там есть и твоё. мне нравилось играть в саду. он был близко к дому, через окно я могла видеть твою ровную спину. иногда служанки читали мне сказки. о принцессах, о любви, о белых кроликах и норах. когда я изображала героев этих сказок, служанки постоянно смеялись и подыгрывали, я собирала руками их восторг и восхищение, глотала их внимание и подкреплялась им. и постоянно оборачивалась, чтобы посмотреть, не смотришь ли ты в окно. но ты никогда не поднимала взгляда. стены дома и стекло не пропускали мой смех, моё пение. никогда не пропускали мои крики. иногда мне нравилась и конюшня. отец держал около десятка лошадей вместе с другом. мне нравилось навещать лошадей, нравилось, когда меня учили кататься. я всегда смеялась, сидя сверху, иногда кричала от испуга, потому что лошади были слишком для меня велики, а я боялась упасть. но конюшня всегда была далеко. ты никогда не слышала. меня любили на конюшне. любили лошади, любили и работники. женщина, что занималась тренировками, постоянно перезаплетала мне волосы, чтобы было удобно надевать жокейку. она редко улыбалась, но всегда хвалила меня за успехи. ругала, когда я кудесничала, но я знала, что ей так же смешно, как и мне. меня любил и друг отца, с которым они делили конюшню. пока отец уходил работать с документами, он всегда интересовался моими делами. отец казался мне скучным, вечно говорил о цифрах, сухо проходился по моим успехам, постоянно проверял, есть ли грязь под ногтями. его друг выглядел как на картинках в книжке, что читали мне служанки. много улыбался, всегда деликатно приподнимал подбородок, смотрел пристально и ясно. он рассказывал о лошадях, о том, как раньше на них разъезжали рыцари, спасая дам из беды или крадя их из дома, где им мешали пожениться. он слушал и мои истории, смеялся над моими маленькими предоставлениями, всегда поддерживал, если я почти падала с лошади. держал крепко. иногда так крепко, что на секунду я застывала и не дышала. но сдавалась под чарующим взглядом и смехом. да и что бы ни случилось, ты бы меня услышала. да, мама? я всегда тебе верила, мама. твоей белизне и чистоте. твоей тишине. это был мой дом, моя уверенность, моё спокойствие и детская невинность. почему же ты не услышала, мама? почему ты не услышала, когда в пустой конюшне крепкие руки зажали меня там, где иногда служанки не трогали? сжимали до белых пятен на розговых бёдрах, покрывали меня белизной твоих занавесок и одеял, твоей тишины. всего лишь девять лет, мама. почему ты не слышала, когда я кричала? почему ты не слышала, когда к моим пяткам стекали одна за другой бусинки крови и пачкали твой драгоценный ковёр? кричала уже не я, а женщина, которая учила меня кататься на лошадях. случайное совпадение — она забыла вещи и застала друга отца за кражей моей белой, выстиранной, накрахмаленной невинности. ты никогда не слушала. помнишь, ты смотрела мимо? на липу в большом окне, на птиц, что собирали цветения. может, это они, как мне потом казалось, нашептали тебе заставить меня молчать. может, это они нашептали тебе о влиянии друга отца и о выгоде сотрудничества с ним? разве могла я тогда поверить, что ты сама это решила? разве это не был колокольчик, что отнимал тебя у меня? как же это могла быть ты? тот ковёр хорошо отстирали, не оставили и следа, а липа была тому свидетельницей. ты же смотреть не стала. посмотри хоть сейчас, мама. услышь мой тихий шёпот и крик. смотри, как твоя кровь портит твои белые диваны, ковры и одежды. я знала, что сейчас ты посмотришь, сейчас ты услышишь. я добралась до тебя сквозь твою тишину, и никакой колокольчик больше не заберёт тебя от меня, пока я сжимаю твою утонченную руку, украшенную каплями твоей собственной крови. в конце концов, ты не посмотрела мимо, когда нож аккуратно резал твоё горло. ты посмотрела на меня.