...

      Война только окончилась, в городе стоял едкий запах пыли и горючего от различных работ. Люди едва опомнились после блокады, как им вручили план по восстановлению инфраструктуры.       Серое небо не отдавало привычным голубым оттенком, в атмосфере чувствовалась усталость и апатия, сплочённость, капля надежды, что победа стоила всех жертв. Впереди были нелёгкие времена. Поправляя тяжёлую форму, столица проходила по знакомому коридору, намереваясь зайти к давнему другу. Всё же, они давно не виделись. В помещении раздавались громкие шаги сапогов, убивая гробовую тишину в холодном доме. Михаил шёл медленно и уверенно, для будущего сравнения вспоминая Петербург в общих чертах. Что — то внутри заставляло о нём думать, как о человеке. Придирчивом, утончённом, иногда высокомерном Александре с нотками недоверия в серых радужках. Что из этого уцелело после пытки, длиною в пару лет? Подойдя к заветной двери, отделанной тёмным деревом, Московский, для приличия, постучал, не ожидая ничего в ответ. Ему уже было известно о предсмертном состоянии бывшей столицы. — Александр? — ровным тоном позвал владельца дома блондин, прислушиваясь к шороху мягкой ткани за дверью, — Разрешите. В итоге, Москва вошёл без разрешения, которого и не смогли бы дать. Открытая дверь на пару секунд создала сквозняк, указывая на все трещины в доме. Учитывая оставшиеся имперские замашки Романова, комната была мёртвой. Ни света, ни тепла, ни чего — то своего. Даже тело, лежащее в одеяле на кровати, казалось, не принадлежало Санкт — Петербургу. Худое, чуть ли не до костей, белое, как смерть, волосы не ухоженные, а глаза… Была ли там хоть песчинка жизни? Больной перевёл взгляд со стены на гостя, не зная, что и думать, как реагировать. Наблюдая за действиями мужчины, он не проронил ни слова. — Здравствуйте. — кивнул красноглазый, присаживаясь на стул, отвечая на игру в гляделки, не обращая внимания на мелькающие остатки эмоций в чужих глазах. — Миша? — тихо послышалось в ответ. — Как Вы себя чувствуете? — спросил названный, недолго помолчав. — Миша? — вопрос повторился всё тем же хриплым голосом. Петербург, пытаясь разглядеть давний предмет обожания, всё не решался завести полноценный разговор. Сильно травмированная психика такой чувственной персоны всё ещё не различала, где реальность, а где очередной голодный бред. Кто это пришёл? Тот, кого он ждал все эти годы? А сколько чувств было в этом слове? Не сосчитать. Тоска, злость, сожаление, радость. Всё это перемешалось. А Москве было плевать. Быстрое восстановление города было приоритетом сейчас, а не эти сопли. Вздохнув, Московский шлёпнул себя по штанам и поднялся, понимая, что никакого адекватного диалога не состоится. Он подошёл к Саше, что до сих пор, не веря, смотрел на блондина, как на восьмое чудо света. Михаил остановился у изголовья постели, наконец выйдя из поля зрения Александра. Тот не мог долго держать шею в напряжении, давая пришедшему время на короткие размышления, считай, в одиночестве. — Воды? — сухо поинтересовалась столица, решив взять ситуацию полностью в свои руки. Быть может, хоть так поймёт. — Пить. — едва слышно согласился Питер после паузы, переварив сказанное. Московский покинул беднягу быстро, ничего не сказав. Петербург, сомневаясь во всём происходящем, сглотнул, осознав, сколько времени он не притрагивался к любой жидкости. Что уж говорить о еде? На кухне один только кран и работал иногда. И плита была в состоянии, посуда сохранилась. Не было желания. В душе не загоралась привычная искра, от еды воротило, как от чего — то мерзкого, как — бы не была она желанна организму. Голод убил страсть и здесь. Прошло, наверное, минут пятнадцать, которые тянулись целую вечность, оставив северному городу мысль, что о нём забыли. Снова. Благо, в приоткрытой двери появился долгожданный Михаил со стаканом прохладной, чистой воды, и маленькой тарелки каши. В нос петербуржцу сразу ударил запах сладкого блюда, от чего тот слегка приподнялся, закашлявшись. В горле появился ком, стоило гостю поставить посуду на тумбочку рядом. Коммунист уже видел такую реакцию на еду после голодания, потому не придал этому значения. Человеческая природа странная, этого не изменить. Он, аккуратно нащупав тело, не уделяя внимание кашлю, помог страдающему сесть. Тот, собрав все силы, отодвинулся к стене подальше, опираясь на стенку кровати. Всё происходило молча, один шатен мотал головой, шёпотом умоляя убрать противную кашу. — Нет, — стало вторым чётко сказанным Александром словом, — Нет! — Что не так? — тут же задал вопрос Московский, готовясь к очередной бессмылице. Он смотрел в серые, ожившие в страхе, глаза, разглядывая панику и отвращение в них, не дождавшись ответа. Одеяло сползло, открывая вид на натянутую на выпирающие кости кожу болезненного цвета. Футболка не сильно спасала положение. Да и в лице Саша, наконец — то, изменился. Этого было достаточно, чтобы убедиться в шансах исправления дела. Москва, аккуратно подавая стакан воды, не воспринял вредность Питера никак вообще. Действия нужны решительные, ими он и займётся. Петербург же остановился, взглянув на прозрачную жидкость, и почувствовал себя ещё хуже, подняв тонкую руку к стакану. Выбора не было, каша уже отошла на второй план. Получив поддержку в ровном держании стакана, культурная столица маленькими глотками пила, ощущая горячую ладонь на своей, дрожащей, и взгляд алых глаз у себя на кадыке. — Не спеши. — попросил блондин, поражаясь собственному терпению. Вода, не смотря на желательную скорость глотков, исчезла быстро, скоро придав слабому голосу Санкт — Петербурга немного жизни. Московский, сев рядом на простынь, поставил стакан на тумбу и молчаливо ждал. Чего? Когда его товарищ придёт в частичное сознание, отдышавшись. Он уже осматривал стены, потолок, знакомое лицо, скорее всего, приходя в себя. И, всё же, взгляд упал на тарелку. Опять началось: Александр, так и не угомонив панику в груди, наотрез, уже громче отказывался есть, рвано вдыхая кислород. Но кто его слушал? — Не буду, нет! — всё повторял и повторял пострадавший в блокаде, практически костями касаясь холодной спинки кровати, вжимаясь. Столица, чайной ложкой собрав остывшую кашу по краям тарелки, игнорировал начинающуюся истерику, следя за тем, чтобы не капнуло на постель. Только резкий всхлип со стороны привлёк внимание красных радужек, и то, на секунду. Чем ближе оказывалась ложка, тем меньше становилось тишины в комнате. Слышное не ровное дыхание, смешанное с подступающими слезами, может, и вызвало бы у кого — то сочувствие. Да не у кого. — Возьми себя в руки. — твёрдо попытался успокоить северный город Михаил, одной рукой отводя не имеющие сил сопротивляться запястья от бледного лица. Бывшая столица уже, не скрывая, плакала, как маленький ребёнок, прося двумя словами прекратить, скрывая рот, опустив голову. Всё вкусно пахнущее напоминало о тех мучениях, об ужасных болях, о сотнях гниющих трупах на улицах, о не человеческой обстановке в городе, об умирающих на глазах скелетах, о тошнотворной поваренной соли, что пили с водой, если повезёт. Холодно. Голодно. Противно. Мерзко. И все картины выпало лицезреть ему. Кто его сейчас бы понял, кроме ленинградцев? Приподняв за подбородок оболочку перед собой, Московский, заглядывая в покрасневшие глаза, вроде как, с заботой протёр с впалых щёк слёзы. Убрав тёмные волосы назад, он придерживал Питер за голову, даже не надавливая. Пока тот вдыхал в попытках что — то разглядеть сквозь пелену, блондин легко развёл тусклые губы и сунув ложку внутрь, как раз перебив возмущение. — Успокойся… — коммунист опустил руку с лба, держа палец у чужой шеи, переставшей двигаться. Горло жгло кольцом и от обиды, и от унижения, которые констатировала забытая сторона уважавшего себя человека, и от невозможности вдохнуть. Хотя, это всей нервной системе это пошло даже на пользу — слёзы перестали формироваться и дыхание имело шанс восстановиться. С горем пополам, Петербург сделал глоток, протолкнув по отвыкшему пищеводу тёплую смесь, и вдохнул, тихо продолжая истерию. — Не заставляй меня делать тебе плохо. Прекрати это нытьё. — Миша говорил по — детски, дабы до невменяемой головы просто дошло. Спектакль уже начинал надоедать. Съесть кашу - как нечего делать, верно? — Хватит… — пытался противостоять Романов, чувствуя острую боль меж рёбрами, ухудшающую плач, пока недавно пришедший москвич собирал новую ложку, — Я хочу пить. — сквозь хныканье указал на свои потребности Саша. Уже неважно, какого Мишу он ждал, какого получил. Сейчас было бы лучше без кого — либо, чем вот так. — Эту съешь и ещё стакан налью. — опять проклятая ложка перед носом. Было сделано. Скуля от боли в грудной клетке, но сделано. Только Михаил собрался выйти с пустой посудой, как Петербург, осторожно перелезая к краю кровати, начал отрывочно дышать, как в последний раз. Московский, опять же, не обратил на излишнюю драму ни грамма внимания, посчитав, что тот в который раз просто пытается надавить на жалость. Наоборот рад должен быть, что город начали так быстро восстанавливать, ещё и устраивает шоу со слезами непонятно перед кем. Александр, опираясь на край кровати, не по своей воле очистил измученный болью желудок, помогая психике справиться с появившимся чувством вины, едва не задев деревянные бортики. А ковру с полом повезло меньше - именно на них появлялись вязкие следы завтрака с каждым мокрым кашлем. Зрелище, честно говоря, не очень, как и повторный плач с терзаниями на весь дом. Со стороны столицы послышался разочарованный вздох.