Часть II: Глава 8. Чай с привкусом приговора

Часть II: Мои мольбы не услышит даже Кошмар.

Глава 8. Чай с привкусом приговора.

Я проснулась не от грохота и не от страха, а от странного, почти забытого чувства тепла. Кто-то невесомо и осторожно гладил меня по волосам, перебирая спутавшиеся пряди. Дыхание этого «кто-то» было совсем рядом, а тихий шёпот обволакивал сознание, как густой туман. Я не могла разобрать ни слова, звуки казались чужими, будто записанными задом наперёд, но в них слышалась странная, пугающая нежность. —… ещë не время… — это было единственное, что прорвалось сквозь пелену сна. В следующее мгновение идиллия разлетелась вдребезги. Громкий, беспардонный стук в дверь ударил по ушам, заставив меня резко подскочить на кровати. Ощущение руки на волосах мгновенно испарилось, оставив после себя лишь лёгкий холодок. — Эй, малявка! А ну подъëм! Долго ты ещë дрыхнуть собираешься?! — по двери долбили с такой силой, что, казалось, массивное дерево вот-вот треснет. Голос Эллиота не сулил ничего хорошего. Сердце зашлось в бешеном ритме. Я едва успела смахнуть остатки сна с лица и, запнувшись о край слишком длинного покрывала, подскочила к двери. — Входите! Можете входить! — крикнула я, поспешно оправляя помятое платье. Щëлкнул замок, и в комнату вихрем ворвался Эллиот. Стоило ему увидеть мой растрëпанный вид — опухшие от слёз глаза, копну спутавшихся волос и одежду, в которой я вчера позорно валялась в пыли, — как его лицо перекосилось от раздражения. Заячьи уши нервно дёрнулись, прижавшись к макушке. — Ну и видок… — буркнул он, сложив руки на груди. — Ты вообще в курсе, что в приличных домах люди не выглядят как побитые собаки? Живо приводи себя в порядок! У тебя пять минут. Умойся, причешись, сделай что угодно, лишь бы на тебя можно было смотреть без желания немедленно пристрелить из жалости. Он демонстративно отвернулся к окну, постукивая пальцами по рукояти револьвера. — Выходи быстрее. Я отведу тебя в сад на завтрак с Боссом. Он уже закончил свои «ночные консультации» с этой дохлой Гусеницей, и, поверь, ему есть что с тобой обсудить. И судя по его лицу с утра — новости тебе могут не понравиться. Слова Эллиота подействовали лучше любого ледяного душа. Значит, Блад и Найтмер встретились. Значит, приговор уже вынесен, и сейчас мне его огласят за чашкой чая. Я метнулась к умывальнику, лихорадочно плеская холодной водой в лицо. Руки всё ещë подрагивали. В зеркале на меня смотрело лицо Блада Дюпре, только испуганное и маленькое. Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь. Спокойно, Ханна. Ты прожила в этом теле четырнадцать лет, ты не имеешь права сдохнуть на пятнадцатом только потому, что Шляпник не в духе. Через пять минут, наспех пригладив волосы и застегнув все пуговицы, я вышла в коридор, где меня уже ждал нетерпеливый Марч. — Идём, — коротко бросил он, разворачиваясь. — И постарайся не спотыкаться на лестнице. Не хватало ещë тебя на руках тащить. Мы спустились вниз и вышли в сад. Утреннее солнце слепило глаза, но воздух казался холодным. Блад уже сидел за тем же столиком, окутанный облаком табачного дыма. Перед ним стояла нетронутая чашка чая и какая-то папка. Увидев нас, он медленно поднял взгляд, и я поняла: ночь в компании Найтмера явно не прошла для него бесследно. — Садись, — Блад небрежно указал на стул напротив, даже не вынимая сигареты изо рта. Я опустилась на край сиденья, чувствуя себя так, словно меня усадили на электрический стул. Эллиот встал за спиной босса, привычно положив ладони на ремни кобуры, и сверлил меня взглядом, полным нескрываемого подозрения. Напряжение в воздухе можно было потрогать руками. — Эллиот, оставь нас, — внезапно бросил Блад, выдыхая густую струю дыма. — Но, Босс! — Заяц едва не подпрыгнул на месте. — Вы уверены? После того, что эта девчонка… — Я не привык повторять дважды, — в голосе Шляпника лязгнул холод. — Это личный разговор. Между отцом и дочерью. Моё сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, сейчас проломит рёбра. Я оторопела, во все глаза глядя на мужчину напротив. «Отец и дочь»? Эти слова в его устах звучали неестественно, почти кощунственно, как если бы дьявол вдруг заговорил о семейных ценностях. Эллиот замер с открытым ртом, его уши поникли, отражая крайнюю степень недоумения. Он явно хотел что-то возразить, но, встретившись со взглядом Блада, лишь глухо рыкнул, крутанулся на каблуках и зашагал прочь по гравиевой дорожке, бормоча под нос проклятия. Как только топот его сапог затих, Блад отложил сигарету и медленно, с какой-то пугающей торжественностью, открыл папку, лежавшую перед ним. — Найтмер был… на редкость разговорчив этой ночью, — произнёс он, и в его глазах блеснула опасная искра. — Обычно из этого него слова не вытянешь без того, чтобы он не заплëл их в десяток загадок, но на этот раз он был на удивление честен. Видимо, твоя безопасность волнует его больше, чем собственный комфорт. Он сделал паузу, вглядываясь в моё лицо, словно всё ещё искал подвох. — Он подтвердил всё. Каждое твоё слово, каждую деталь о твоей матери. И, что более важно, он подтвердил то, что я и сам видел в твоих глазах с первой секунды. Блад подался вперёд, его лицо оказалось в опасной близости от моего. Теперь я видела каждую чëрточку, каждую морщинку гнева у его глаз. — Я готов официально признать тебя своей дочерью, Ханна. С этого момента ты — Дюпре. Ты получишь моё имя, мою защиту и всё, что полагается леди этого особняка. Я затаила дыхание. Это была победа? Или начало самого страшного кошмара? — Но не обольщайся, — его голос стал сухим и жёстким. — Быть моей дочерью — это не только мягкие простыни и чай в саду. Это значит, что твоя жизнь принадлежит семье. Это значит, что ты больше не можешь позволить себе быть «растяпой из трущоб». Любая твоя ошибка будет моей ошибкой. А я не привык ошибаться. Он захлопнул папку. — Ты останешься здесь. Мы подготовим бумаги. И первое, что тебе предстоит — это сменить этот гардероб нищенки. Дюпре не должны выглядеть так, будто их только что вытащили из выгребной ямы. Я сглотнула комок в горле. В голове крутилась только одна мысль: «Мама, ты этого хотела? Ты правда хотела, чтобы я стала частью этого безумия?» — Благодарю… отец, — это слово далось мне с огромным трудом, оно ощущалось на языке как горькое лекарство. Блад лишь хмыкнул, возвращаясь к своему чаю. Его лицо снова стало непроницаемым, но я кожей чувствовала: правила игры изменились навсегда.

***

Шоу «Сотвори себе леди» началось незамедлительно. Если я думала, что самое страшное — это дуло револьвера Эллиота, то я глубоко заблуждалась. Настоящий кошмар — это когда Блад Дюпре решает заняться твоим стилем. Меня завели в просторную залу, где уже копошились безликие слуги, напоминавшие стайку испуганных воробьёв. Они облепили меня со всех сторон, растягивая сантиметровые ленты и прикладывая к моему многострадальному телу отрезы шёлка, бархата и кружева. Блад же вольготно расположился в глубоком кресле чуть поодаль, закинув ногу на ногу. В одной руке он держал неизменную чашку чая, а другой лениво дирижировал процессом. — Уберите этот чересчур яркий оттенок синего, — процедил он, едва взглянув на предложенный рулон. — Она Дюпре, а не павлин на ярмарке. Нам нужно что-то более… породистое. Глубокий бордо или тёмно-фиолетовый. Я стояла на небольшом подиуме, чувствуя себя породистой кобылой на аукционе. Служанка неловко уколола меня булавкой в плечо, и я невольно дëрнулась, сжимая кулаки. Язык так и чесался сказать, что мне вполне комфортно в моей старой одежде, но я вовремя его прикусила. В какой-то момент, устав от бесконечных поворотов, я резко развернулась к окну. Утренний свет, пробившийся сквозь тяжёлые портьеры, упал на меня под особым углом, подсвечивая точёный профиль и глубокую черноту глаз. В этот миг всё моё сходство с ним, усиленное дорогими тканями, проявилось с пугающей чёткостью. — Стойте, — внезапно скомандовал Блад. Слуги замерли, словно по мановению волшебной палочки. В зале воцарилась мёртвая тишина. Блад медленно поднялся с кресла, отставив чашку. Его взгляд был тяжёлым, нечитаемым. Он подошёл почти вплотную, и я замерла, боясь дышать. Его рука потянулась к моей голове, и я невольно зажмурилась, ожидая удара или рывка, но он лишь осторожным, почти медленным движением распустил мои волосы, стянутые до этого в тугой узел. Тёмные пряди рассыпались по плечам. Блад долго молчал, всматриваясь в моё лицо так, словно видел в нём призрак своего прошлого или своё собственное отражение, которое он пытался забыть. — Оставьте её в покое, — не оборачиваясь к слугам, негромко произнёс он. Его голос изменился, в нём исчезла прежняя едкость. — Всё, что вы предложили — мишура для кукол. Он наконец отвёл взгляд и посмотрел на главную портниху. — Пошейте ей одежду, в которой удобно двигаться. Что-то практичное: брюки, жилеты, плащи. Но… — он снова скользнул взглядом по мне, — сделайте это из лучших материалов. Она не должна выглядеть как солдат, она должна выглядеть как Дюпре, который готов к любой ситуации. Красота не должна мешать действию. Я удивлëнно моргнула. Неужели он услышал мои мысли о кринолинах и пулях? Или он просто увидел во мне кого-то, кто не собирается сидеть в башне и ждать спасения? — Благодарю, — тихо сказала я, и на этот раз слово «отец» почти сорвалось с моих губ, но я придержала его. Ага, одного раза с него хватит. — Не благодари, — Блад развернулся, возвращаясь к своему креслу. — В этой одежде тебе будет проще усваивать уроки, которые я для тебя подготовил. Иди к себе. Завтра начнём твоё обучение. В этом мире мало просто иметь моё лицо, нужно уметь его защитить. Блад покинул залу своей привычной ленивой походкой, и напряжение, висевшее в воздухе, немного спало. Безликие слуги, поклонившись, проводили меня до самой двери. На этот раз, когда я переступила порог своих покоев, тяжёлого щелчка замка снаружи не последовало. Дверь оставили незапертой, словно безмолвный знак доверия — или, что более вероятно в стиле Блада, испытание моей благоразумности. Оказавшись в тишине, я принялась за дело, которое вчера было мне не под силу из-за слëз и усталости. Я открыла свою потрёпанную сумку — единственный осколок прежней жизни в этом царстве бархата и пороха. Мои вещи выглядели жалко на фоне местной обстановки: пара старых тетрадей, карандаши, несколько безделушек, хранивших запах нашего дома, и подарки дяди и мамы. Я аккуратно раскладывала их на дорогом секретере, пытаясь создать здесь хоть какое-то подобие уюта. Внезапный звук заставил меня вздрогнуть. Тук. В оконное стекло ударился мелкий камешек. Я замерла, прислушиваясь. Тук-тук. Сердце пропустило удар. Я бросилась к окну и, преодолев сопротивление тяжëлых створок, распахнула их. Внизу, в тени разросшихся кустов розового сада, стоял он. Дядя Майк. Он всё ещё был в своей поношенной куртке, которая теперь казалась мне самым родным предметом во всей Стране Сердец. — Дядя! — прошептала я, перегибаясь через подоконник. — Тш-ш-ш, тише ты, — он замахал руками, оглядываясь по сторонам. — Я просто хотел убедиться, что ты жива. И что этот Шляпник не превратил тебя в одну из своих фарфоровых кукол. — Он признал меня, дядя Майк, — я почувствовала, как горло снова сдавило. — Официально. Теперь я Ханна Дюпре. И он приказал пошить мне нормальную одежду, представляешь? Сказал, что красота не должна мешать действию. На лице Майка промелькнула тень облегчения, смешанная с горькой усмешкой. — Надо же, у него всё-таки остались мозги под этим цилиндром, — Майк подошёл ближе к стене особняка. — Слушай меня, малявка. Я так просто это не оставлю. Я выпрошу у него разрешение навещать тебя официально. Я найду способ видеть тебя чаще и лично, а не перебрасываться камнями через окно, как воришка. Он на мгновение замолчал, его взгляд стал серьёзным. — Главное — держись. И помни, чья ты дочь на самом деле. Не его фамилия делает тебя сильной, а то, через что мы прошли вместе с твоей матерью. — Я помню, дядя, — я вытерла невольную слезу. — Я справлюсь. Майк коротко кивнул и, заметив приближающуюся тень патрульного на другом конце дорожки, мгновенно скрылся в зарослях, оставив меня одну в открытом окне. Я смотрела на пустой сад и чувствовала, что теперь, когда я знаю, что дядя рядом, я готова к любым «урокам» Блада.

***

Следующее утро началось с того, что на стуле у моей кровати обнаружился аккуратный свëрток. Никаких кринолинов, рюшей и удушающих корсетов. Как Шляпник и приказал: тёмно-бордовые брюки из плотной, но мягкой ткани, белоснежная блуза с высоким воротником, идеально скроенный чёрный жилет и лёгкий плащ. Когда я оделась и посмотрела в зеркало, по спине пробежал холодок. Оттуда на меня смотрел не забитый подросток из трущоб, а настоящий, полноправный член мафиозного клана Дюпре. Удобно, стильно и… пугающе. В дверь коротко постучали. На этот раз это был не Эллиот, а безликая горничная. — Юная леди, — она склонила голову так низко, что её чепчик едва не коснулся пола. — Господин ожидает вас в Розовом саду. Утреннее чаепитие. Чаепитие. В Стране Сердец это слово было синонимом допроса, расстрела или, в лучшем случае, изощрëнной психологической пытки. Я сделала глубокий вдох, расправила плечи и шагнула за порог. Сад встретил меня душным ароматом роз и идеальной тишиной. Блад сидел за изящным кованым столиком, небрежно закинув ногу на ногу. Сегодня на нём был тёмно-синий камзол, а на столе перед ним покоился неизменный цилиндр. Когда я подошла, он даже не шелохнулся, лишь скользнул по мне оценивающим, тяжёлым взглядом чёрных глаз. — Садись, — коротко бросил он. Я плавно опустилась на стул, стараясь контролировать каждое своё движение. Опыт тридцатилетней женщины, привыкшей к деловым переговорам и стрессовым собеседованиям в прошлой жизни, сейчас был моим единственным щитом. Я мысленно приказала себе забыть о том, что мне четырнадцать. Спина прямая, руки на коленях, подбородок чуть вздёрнут. Перед нами возникла безликая служанка с фарфоровым чайником. Как только она наполнила наши чашки и бесшумно испарилась, начался экзамен. — Итак, Ханна, — Блад взял свою чашку за изящную ручку, едва касаясь её пальцами в белоснежных перчатках. — Посмотрим, насколько глубоко въелась в тебя грязь твоей прежней жизни. Возьми чашку. Я подавила желание закатить глаза. Спокойно. Я взяла блюдце левой рукой, а правой аккуратно подняла чашку, не оттопыривая мизинец, как это делают в дешёвых фильмах, а держа её уверенно, но легко. Сделала небольшой, бесшумный глоток. Чай был восхитительным — терпким, с нотками бергамота, — но пила я его так, словно это был яд. Блад чуть прищурился. В его взгляде мелькнуло мимолётное удивление, которое он тут же спрятал за привычной маской скуки. — Неплохо. Для той, кто, вероятно, привыкла пить воду из треснувших глиняных кружек, — протянул он, помешивая ложечкой невидимый сахар. — Твоя мать успела преподать тебе уроки этикета между мытьём полов? Или это твой дядя обучал тебя светским манерам? Внутри меня всё вспыхнуло. Да пошёл ты, ублюдок высокомерный. Слова уже вертелись на языке, ядовитые и грязные, но я вовремя прикусила внутреннюю сторону щеки. Боль отрезвила. Нельзя вестись на провокации. Он только этого и ждёт — сорванной истерики малолетней дурнушки. — Моя мать заботилась о том, чтобы я знала, как вести себя в любом обществе, — мой голос прозвучал ровно, холодно и пугающе вежливо. Я посмотрела ему прямо в глаза, зеркаля его фирменный снисходительный взгляд. — Она говорила, что манеры — это единственное, что отличает человека от животного. Даже если этот человек держит в руках оружие. Ложечка в руках Блада замерла. Он медленно опустил её на блюдце. Звон фарфора в тишине сада прозвучал как выстрел. — Как поэтично, — усмехнулся Шляпник, подаваясь вперёд. — Но манеры — это лишь фасад. Меня интересует, что за ним кроется. Представь ситуацию, дорогая дочь: на приёме кто-то из гостей намеренно оскорбляет тебя, напоминая о твоём… сомнительном происхождении. Твои действия? Выхватишь нож, как учил дядюшка, или зальёшься слезами, как подобает брошенной сиротке? Он откровенно издевался, прощупывая каждую мою болевую точку. — Ни то, ни другое, отец, — последнее слово я выделила особой, приторной интонацией, от которой у самой свело скулы. Я аккуратно поставила чашку на блюдце. — Я улыбнусь и соглашусь с ним. Блад изогнул бровь. Этого он явно не ожидал. — Согласишься? Какое разочарование. Я думал, в тебе есть хоть капля гордости Дюпре. — Я соглашусь, — продолжила я, не повышая тона, — и громко поблагодарю его за наблюдательность. А затем невзначай поинтересуюсь здоровьем его жены и тем очаровательным молодым садовником, с которым её видели на прошлой неделе. Убивать человека за столом — это так… неэстетично. Гораздо приятнее уничтожить его репутацию, пока он пьёт ваш чай. На несколько долгих секунд над столиком повисла мёртвая тишина. Я внутренне сжалась, понимая, что, возможно, перегнула палку. Четырнадцатилетние подростки, выросшие в страхе, не рассуждают о шантаже и уничтожении репутации с каменным лицом. Я слишком явно обнажила свой тридцатилетний, прожжённый цинизмом внутренний мир. Блад смотрел на меня не отрываясь. Его тёмные глаза потемнели ещё сильнее, изучая моё лицо, словно сложный механизм, который он только что вскрыл скальпелем. А затем Шляпник рассмеялся. Это был не добродушный смех, а низкий, бархатный, почти хищный звук, от которого по спине побежали мурашки. Он смеялся так, как смеётся человек, нашедший в куче мусора заряженный револьвер. — Уничтожить репутацию за чаем, — повторил он, откинувшись на спинку кресла. Его губы растянулись в хищной полуулыбке. — Поразительно. В тебе нет ни капли детской наивности, Ханна. Ты сидишь здесь, в моём саду, и пытаешься изображать благовоспитанную леди, но твои мысли отравлены ядом почище того, что хранят близнецы в своих запасах. Он взял свою трость и плавно поднялся. — Твоя выдержка достойна похвалы. Ты не сорвалась, хотя я видел, как сильно тебе хотелось выплеснуть мне чай в лицо, — Блад обошёл стол и остановился прямо за моей спиной. Я замерла, чувствуя запах его табака. Он наклонился так близко, что его голос зазвучал прямо у моего уха. — Но запомни одно, Ханна. Не пытайся переиграть меня в мою же игру. Твоя маска впечатляет для четырнадцати лет, но для меня она прозрачна. Он выпрямился, постукивая тростью по дорожке. — На сегодня уроки этикета окончены. Завтра Эллиот покажет тебе тренировочный полигон. Если ты так хорошо умеешь стрелять словами, посмотрим, как ты справишься с настоящим свинцом. Блад развернулся и неспешно направился к особняку, оставив меня одну за накрытым столом. Я выдохнула так резко, будто до этого не дышала минут десять. Руки, которые я всё это время мёртвой хваткой сжимала на коленях, мелко тряслись. Я выдержала. Я не сорвалась и не обматерила его, хотя внутренний словарный запас был исчерпан до дна. Взяв чашку, я сделала последний глоток остывшего чая. Жизнь в поместье Дюпре только началась, и, кажется, мне придётся стать настоящей стервой, чтобы выжить среди этих психопатов. Но если он думает, что прочитал меня как открытую книгу… что ж, Шляпник, ты даже не представляешь, сколько томов в этой энциклопедии.