Часть II: Глава 10. Шахматная дуэль

Часть II: Мои мольбы не услышит даже Кошмар.

Глава 10. Шахматная дуэль.

Грифельный карандаш с тихим шорохом скользил по плотной бумаге, выхватывая из пустоты листа знакомые черты: разворот плеч, чуть сутулый от вечной усталости, резкая линия челюсти, тронутая седой щетиной, и этот взгляд, направленный на кусты роз, но видящий что-то бесконечно далекое. Дядя Майк работал молча, и в этой тишине было больше боли, чем в любом надрывном плаче. Он так и не отпустил её. Маму. Для него она всё ещё была той младшей сестрёнкой, которую он не смог защитить от превратностей Страны Сердец, от Блада, от самой жизни. Я видела, как подрагивали его пальцы, когда он подрезал сухие ветки. Так же осторожно, словно боялся причинить боль призраку прошлого. Для меня её уход был весомым, тяжёлым ударом, но я смотрела на это иначе. Мой тридцатилетний опыт шептал, что смерть — это финал, который нужно принять, чтобы двигаться дальше. Но для Майка это была незаживающая рана, которую он бередил каждую секунду своего существования. — Она любила эти розы, — не оборачиваясь, тихо произнёс он. — Всегда говорила, что у них характер такой же колючий, как у меня. Я не успела ответить. Тень, высокая и властная, накрыла мой рисунок, стирая солнечные блики с бумаги. — Трогательная сцена, — раздался за спиной бархатный голос Блада, пропитанный привычным сарказмом. — Но созидание прекрасного придётся отложить. Ханна, за мной. Я неохотно поднялась, чувствуя, как внутри вскипает глухое раздражение. Майк даже не обернулся, лишь ещё ниже склонил голову, словно присутствие Шляпника лишало его сил. Мне чертовски не хотелось оставлять его в этом подвешенном, хрупком состоянии, но перечить Бладу сейчас было всё равно что прыгать под поезд. — Иду, — коротко бросила я, бросив на дядю прощальный взгляд, и зашагала за Дюпре. Он привёл меня в свой святая святых — кабинет, пропахший дорогим деревом, старой бумагой и его неизменным табаком. Блад усадил меня в своё массивное кожаное кресло, в котором я почти утонула, и с глухим стуком положил передо мной стопку документов. — Читай. Вслух. С третьего абзаца, — он вложил мне в руку перьевую ручку и облокотился на край стола, превращаясь в одно большое внимание. Я нахмурилась, глядя на ровные строчки юридических и финансовых терминов. Отчёты о поставках, логистические схемы, контракты с нейтральными территориями… В прошлой жизни я на таких вещах собаку съела. Могла бы составить по ним меню для целого ресторана. Корпоративное право и финансовый аудит были моими лучшими друзьями в мире офисных джунглей. — «… пункт пять точка четыре: обязательства сторон по обеспечению транзита через территорию Парка…» — начала я, стараясь придать голосу максимум безразличия. Блад перебивал меня каждые две минуты. — Какова здесь выгода для Клана, если цена за страховку поднимется на 3%? — Почему этот поставщик требует аванс в золотых часах, а не в векселях? Я отвечала чётко, быстро, почти не задумываясь. Мой аналитический ум работал на автомате, вычленяя скрытые ловушки в договорах и указывая на пробелы в безопасности сделок. Я видела, как с каждым моим ответом бровь Блада поднималась всё выше, а в глазах разгорался не просто интерес, а настоящий хищный блеск. — Поразительно, — наконец произнёс он, забирая у меня один из листов. — Ты не просто умеешь читать. Ты понимаешь структуру власти через цифры. Откуда в голове четырнадцатилетней девчонки взялись знания о дебиторской задолженности и рисках монополизации рынка? Я замерла, понимая, что в очередной раз «спалилась». Маска подростка треснула под напором профессионального азарта. — Мама говорила, что если не умеешь считать свои деньги, их за тебя посчитает кто-то другой, — выдала я первую пришедшую в голову отговорку, глядя ему прямо в глаза. Блад медленно улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Ложь. Красивая, но совершенно неубедительная. Твоя мать была кем угодно, но не финансовым аналитиком. Он обошёл стол и сел напротив, на стул для посетителей, словно мы поменялись ролями. — Мы поиграем в другую игру, Ханна. Забудь о бумагах. Раз ты так хорошо видишь ходы в бизнесе, давай проверим, как ты видишь их на доске. Он щëлкнул пальцами, и из тени угла возник безликий слуга, неся тяжелую шахматную доску из чёрного мрамора и белого нефрита. — Шахматы — это скучно, если играть по правилам, — Блад начал расставлять фигуры. — Поэтому в нашей партии каждый взятый ферзь или конь будет стоить правды. Ты выигрываешь фигуру — я отвечаю на любой твой вопрос. Я выигрываю — ты рассказываешь мне, кто научил тебя так филигранно разбираться в документах. Я посмотрела на белые фигуры, ожидающие моего хода. Это был вызов. Не просто игра, а дуэль на выживание. Блад хотел вскрыть меня, как консервную банку, но он не знал, что в моей прошлой жизни шахматы были единственным способом расслабиться после пятнадцатичасового рабочего дня. Особенно когда твой оппонент — гроссмейстер. — Идёт, — я передвинула пешку на E4. — Но предупреждаю: я не люблю проигрывать. — О, я на это очень рассчитываю, — Блад сделал ответный ход, и игра началась.

***

Партия затягивалась. Воздух в кабинете, и без того тяжёлый от аромата «Латакии», казалось, загустел, превратившись в невидимый кисель. Каждый стук мраморной фигуры о доску отзывался в моих висках глухим молотом. Азарт — штука коварная. Он просочился под кожу незаметно, вытесняя страх и заменяя его холодным расчётом. Я видела, как Блад играет: вальяжно, с ленцой, почти не глядя на доску, но при этом выстраивая такую многоуровневую западню, что у любого другого уже давно бы сдали нервы. Но я не была «любым другим». Внутри меня тридцатилетняя женщина, привыкшая просчитывать риски на пять кварталов вперёд, лихорадочно перебирала варианты. Проигрыш был недопустим. Если Блад припрёт меня к стенке, у меня останется два пути: либо врать так виртуозно, чтобы он поверил в «чудесное озарение», либо сигануть в окно, надеясь, что кусты роз Майка достаточно мягкие. Потому что правду о реинкарнации в этом мире не купит даже такой безумец, как он. — Ты слишком долго думаешь, Ханна, — Блад лениво подпёр щеку рукой, наблюдая за мной сквозь прищур тёмных глаз. — Неужели боишься расстаться со своими секретами? — Осторожность — залог долгой жизни, — бросила я, делая рокировку. Мы разыгрывали сложную, почти гроссмейстерскую партию. Я инстинктивно использовала старую добрую сицилианскую защиту, которую когда-то до дыр затирала с дедом по выходным. В какой-то момент я поняла, что мои пальцы сами тянутся к фигурам. Тело четырнадцатилетней девочки, но разум… разум вёл свою войну. Блад сделал рискованный выпад ферзём, открывая фланг. Ловушка? Наверняка. Но я увидела брешь. Крошечную, едва заметную связку между его ладьёй и конём. Сейчас или никогда. Я резко передвинула своего слона, перекрывая ему путь к отступлению, и следующим ходом — почти машинально, не давая себе времени на испуг — смахнула его нефритового коня с доски. Щëлк. Фигура сиротливо завалилась на бок на сукно стола. В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как тлеет сигарета в пепельнице. Я сама не до конца поняла, как это вышло. Словно подсознание выдало идеальный алгоритм, обходя все его хитроумные капканы. Блад замер. Его взгляд медленно переместился с доски на меня. Улыбка на его губах стала шире, но в глазах зажглось что-то пугающее — смесь охотничьего восторга и искреннего недоумения. — Конь за правду, — его голос стал подозрительно мягким. — Поздравляю. Ты первая, кто за последние три года забрал у меня фигуру так… элегантно. Спрашивай. О чём ты хочешь знать? О моих счетах в банках? О том, кто заказал покушение на прошлой неделе? Или, может, тебя интересует, где спрятаны тела моих врагов? Мой мозг работал на пределе. В голове крутились сотни вопросов: о его отношениях с моей матерью, о правилах этого мира, о Найтмере… Но в этот момент я так сильно испугалась собственной победы и того, что за ней может последовать, что все важные мысли просто испарились. Мне нужно было что-то безопасное. Что-то, что не выдаст во мне взрослую женщину. — Какой цвет вам нравится? — выпалила я прежде, чем успела себя остановить. Блад моргнул. Один раз. Второй. Его брови поползли вверх, а рука с тростью едва заметно дрогнула. Казалось, я только что предложила главе мафии поиграть в классики. — Цвет? — переспросил он, словно пробовал слово на вкус. — Ты тратишь честно выигранную фигуру… на вопрос о моих эстетических предпочтениях? — Вы обещали ответить на любой вопрос, — я упрямо вздёрнула подбородок, стараясь скрыть, как бешено колотится сердце. — Так какой? Блад вдруг откинулся на спинку кресла и расхохотался. Это не был тот хищный смех из сада. Это был смех человека, который искренне, до колик в животе, поражён абсурдностью ситуации. — Потрясающе, — выдохнул он, вытирая выступившую слезинку в уголке глаза. — Просто потрясающе. Ханна, ты либо гениальный стратег, который водит меня за нос, либо самое странное существо в этой Стране. Он снова наклонился вперёд, и его взгляд стал серьёзным. — Чёрный. Мне нравится чёрный. Потому что в нём тонут все остальные цвета, и в нём проще всего спрятать то, что не предназначено для чужих глаз. А теперь… — он снова поставил руку на доску. — Твой ход, «леди-загадка». Посмотрим, сколько ещё бесполезных фактов обо мне ты успеешь выучить, прежде чем я поставлю тебе мат. Партия катилась по наклонной в сторону полнейшего сюрреализма. Я забирала его фигуры одну за другой, словно это были не мраморные изваяния, а бесплатные сувениры. Стук, щелчок — и очередной вопрос, от которого у любого уважающего себя мафиози должен был начаться нервный тик. — Какой чай вы предпочитаете в послеполуденное время? — Дарджилинг. С лёгким привкусом высокомерия и без сахара, — невозмутимо отвечал Блад. — Есть ли у вас любимая чашка? — Та, что не отравлена. Хотя у меня есть слабость к тонкому костяному фарфору с синим кантом. — Какую книгу вы бы порекомендовали мне из вашей библиотеки? — «Государь» Макиавелли. Тебе полезно, раз уж ты решила играть в кошки-мышки с собственным отцом. Казалось, Шляпник перестал сопротивляться. Он расслабился в кресле, вертя в пальцах сигару, и его взгляд стал почти… ласковым? Нет, это была ловушка. Он просто выманивал меня на открытое пространство, позволяя расслабиться в лучах собственной «победы». И я, как последняя дура, повелась. В третьей партии Блад внезапно изменил темп. Его ходы стали молниеносными, агрессивными. Я не успела даже осознать, как мой белый король оказался зажат в углу между его ладьей и ферзем. — Шах и мат, Ханна, — произнес он, и голос его прозвучал как захлопнувшаяся дверь склепа. Он не стал праздновать. Он просто отодвинул доску, сложил руки в замок и посмотрел на меня в упор. Улыбка исчезла. Наступило время расплаты. — А теперь, дорогая, — Блад наклонился вперед, и его аура буквально пригвоздила меня к креслу. — Рассказывай. Кто научил тебя видеть мир как шахматную партию и финансовый отчет? Откуда у ребенка, выросшего в глуши, такие специфические таланты? И не смей упоминать свою мать. У тебя есть одна попытка, чтобы я тебе поверил. Внутри меня всё заледенело. Я понимала: если сейчас я дрогну, если он почувствует хотя бы тень фальши, он вскроет меня. Мне нужно было врать. Врать так, чтобы сама реальность Страны Сердец содрогнулась. И у меня был только один союзник, способный покрыть любой бред. Прости меня, Найтмер. Искренне прости. Я твой должник навеки. Я медленно выдохнула, позволяя своим плечам чуть поникнуть, а взгляду — стать туманным, словно я вспоминаю что-то очень далёкое и странное. — Найтмер, — тихо произнесла я, глядя на свои руки. — Всё дело в нем. Блад замер. Огонек сигары замер в миллиметре от его губ. — Инкуб? При чем здесь этот вечно больной повелитель снов? — Ну, он же приходил ко мне. Часто, — я подняла на Блада взгляд, стараясь вложить в него всю ту искренность, на которую способна загнанная в угол женщина. — Видимо, ему было очень скучно в его мире теней. Он говорил, что я «интересная аномалия». Он показывал мне сны. Странные сны о мирах, где всё решают цифры и бумаги, где люди воюют не топорами, а договорами. Он называл это «уроками выживания». Говорил, что готовит меня к встрече с вами. Я сделала небольшую паузу, сглатывая ком в горле. Главное — не переборщить. — Он заставлял меня играть в шахматы в мире снов, пока я не начала выигрывать. Он говорил: «Твой отец — Шляпник, Ханна. Если ты не научишься думать быстрее, чем он пьёт чай, ты не проживëшь в его поместье и дня». Так что все эти знания… они из его кошмаров. Блад молчал долго. Слишком долго. Он изучал мое лицо, каждую чëрточку, пытаясь найти хоть какой-то признак обмана. Но я в этот момент действительно верила в то, что говорю. Я почти видела Найтмера в углу кабинета, укоризненно качающего головой. — Найтмер, значит… — протянул Блад, и в его голосе послышалось странное разочарование, смешанное с досадой. — Этот паразит всегда любил совать нос в чужие дела. Готовил тебя, говоришь? Он откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по столу. — Ну, это объясняет… многое. И твою странную взрослость, и эти неуместные познания. Этот сопливый инкуб решил вырастить себе достойного оппонента моими руками? Я лишь пожала плечами, изображая смирение. Внутри я орала от облегчения. Кажется, сработало. Блад не питал симпатии к Найтмеру, и версия о том, что инкуб решил «поиграть в бога», вполне укладывалась в его картину мира. Теперь главное — первой перехватить Найтмера в мире снов, пока Блад не решил нанести ему визит вежливости с парочкой вопросиков. — Что ж, — Блад встал, поправляя жилет. — Раз уж ты такая способная ученица Найтмера, завтра мы проверим, как ты усвоила уроки по «недружественным поглощениям». А сейчас… иди. Мне нужно подумать о том, какую ещë пакость этот больной мечтатель мог вложить в твою голову. Я поднялась и на негнущихся ногах вышла из кабинета. Только за дверью я позволила себе прислониться к стене и закрыть глаза. — Ну, Найтмер, — прошептала я в пустоту коридора. — Готовься. Нам нужно серьёзно поговорить, пока мой отец не сделал из тебя решето.

***

Мир снов встретил меня не привычными туманными замками, а серой, давящей пустотой. Найтмер стоял посреди этого ничто, скрестив руки на груди. Его бледное лицо казалось почти прозрачным, а под глазами залегли такие тени, будто он действительно не спал последние несколько веков. Причём, по моей вине. — Ты… — выдохнул он, и этот звук был полон такого трагизма, словно я лично выпила всё его какао и сожгла его любимую подушку. — Ханна, ты хоть понимаешь, что ты натворила? Я, не раздумывая ни секунды, рухнула на колени прямо в серую дымку. — Найтмер, прости! Умоляю, прости! У меня не было выбора! Либо ты, либо окно, либо трепанация черепа в исполнении моего любящего папочки! Инкуб болезненно поморщился, прижимая ладонь ко лбу. — Ты втянула меня в разборки со Шляпником, — простонал он. — Ты хоть представляешь, каково это, чувствовать, как Блад Дюпре начинает думать в мою сторону? Это как если бы на тебя навели прицел сразу десять Эллиотов Марчей. Я чувствую его раздражение даже здесь, в глубине твоего подсознания! — Я знаю, знаю! — я преданно заглянула ему в глаза, стараясь выглядеть как можно более раскаявшейся. — Но он поверил! Найтмер, он поверил, что это ты научил меня бухгалтерии и стратегии. Теперь ты для него — великий наставник и злой гений в одном флаконе. Это же… ну, престижно? Найтмер посмотрел на меня как на умалишённую. — Престижно? Ханна, я — инкуб, повелитель сновидений, а не репетитор по экономике! — он начал мерить пространство шагами, нервно подергивая краем плаща. — Мой покой нарушен. Моё какао остыло. Моя репутация… Он внезапно остановился и посмотрел на меня с каким-то странным, почти суеверным опасением. — Знаешь, что самое страшное? — он понизил голос до шепота. — Я видел твои сны, Ханна. Я видел обрывки того мира, который ты называешь «прошлым». И я официально заявляю: я больше не сунусь в сны Блада Дюпре. Никогда. Ни за какие сокровища Страны Чудес. — Почему? — я моргнула, сбитая с толку его резким тоном. — Потому что я так филигранно врать не умею! — почти вскричал Найтмер, всплеснув руками. — Ты создала такую конструкцию лжи, которая опирается на меня, как на фундамент, но при этом живёт по законам твоей логики. Ты… ты страшный человек, Ханна Дюпре. Блад думает, что он контролирует ситуацию, но ты просто перестроила декорации в его голове. Он устало опустился на внезапно возникшую из тумана кушетку. — Я подтвержу твою легенду, если он всё же решит со мной связаться. Просто потому, что боюсь узнать, что ты придумаешь в следующий раз, если я откажусь. Но учти: за это ты будешь приходить сюда и рассказывать мне истории из своего «мира цифр». Мне нужно понять, как работает мозг существа, способного обмануть Шляпника на его же поле. Я облегченно выдохнула и села на пятки. — По рукам. Я расскажу тебе всё о дебиторской задолженности и налоговых проверках. Обещаю, тебе будут сниться кошмары почище твоих собственных. Найтмер вздрогнул. — Иди уже, «аномалия». Просыпайся. Твой отец уже наверняка заварил свой утренний чай и придумал для тебя новое испытание. И, ради всего святого, постарайся больше не использовать моё имя в качестве щита. Мои нервы не из стали. Мир снов начал таять. Последним, что я увидела, было лицо Найтмера, который с глубоким вздохом потянулся к призрачной чашке, надеясь найти там утешение. Я открыла глаза. Солнечный луч нагло полз по моей подушке. Внизу, в холле, послышались чьи-то быстрые шаги и звон посуды.

***

Блад не просто предложил мне прогуляться — он лично сопроводил меня в одно из складских помещений на окраине поместья, где воздух был густым от пыли и сырости. Он не сказал ни слова, лишь жестом указал на затенённую галерею второго этажа, откуда открывался прекрасный вид на погрузочную зону. — Урок номер три, Ханна, — негромко произнёс он, облокачиваясь на перила. — Теория Найтмера — это прекрасно. Но практика Эллиота — это то, на чём держится мой бизнес. Смотри. Я посмотрела. И уже через пять минут почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Это была не «работа с поставщиками». Это была методичная, громкая и абсолютно первобытная экзекуция. В центре склада стоял Эллиот, чьи заячьи уши нервно подёргивались, а лицо приняло багровый оттенок. Перед ним на коленях дрожали трое мужчин в поношенных сюртуках. Видимо, те самые торговцы, которые решили, что могут обмануть Шляпника. — Ты думал, я не замечу? — ревел Эллиот, и его голос рикошетил от каменных стен, словно пушечный залп. — Ты думал, что если ты подмешаешь в партию дешёвую труху вместо элитного листа, я просто скажу «спасибо»?! Один из поставщиков попытался что-то пролепетать про засуху и логистику, но Марч не дал ему договорить. Он схватил бедолагу за воротник и буквально вдёрнул его вверх, так что носки сапог торговца едва касались пола. — Засуха?! — Эллиот замахнулся, и я инстинктивно зажмурилась, услышав глухой звук удара. — В следующий раз, когда ты захочешь соврать мне, вспомни, что у меня очень длинные уши. И я слышу, как твоё сердце врёт ещё до того, как ты открываешь рот! Это… была пытка. Наблюдать со стороны было едва ли не тяжелее, чем быть на месте тех несчастных. В моём прошлом мире переговоры велись в кондиционированных офисах. Да, там тоже «убивали», но делали это цифрами, графиками и холодными формулировками увольнений. Там кровь была метафорой. Здесь же кровь была настоящей. Я видела, как Эллиот в порыве ярости пнул ящик с товаром, разнеся его в щепки. Он не просто требовал компенсацию, он упивался своим превосходством, превращая коммерческий спор в акт устрашения. Безликие слуги, стоявшие по периметру, даже не шевелились, напоминая жуткие декорации к фильму ужасов. — Почему ты отворачиваешься, Ханна? — голос Блада над моим ухом прозвучал ледяным контрастом к воплям снизу. — Найтмер не показывал тебе такие сны? — Он показывал мне сны о порядке, — выдавила я, заставляя себя снова смотреть на то, как Эллиот выхватывает револьвер и приставляет его к виску одного из торговцев. — А это… это просто хаос. Грязный, неуправляемый хаос. — Ошибаешься, — Блад слегка улыбнулся, глядя вниз с почти научным интересом. — Это самый эффективный способ управления в мире, где страх — единственная стабильная валюта. Эллиот не очень силён в бухгалтерии, но он гениален в установлении курса этой валюты. Я вцепилась в перила так сильно, что дерево впилось в ладони. Внизу Эллиот сорвался на визг, угрожая «перестрелять всё их время до последней секунды». Мой тридцатилетний разум кричал о неэффективности: напуганный поставщик — плохой поставщик, он будет искать способ отомстить или сбежать. Но здесь, в Стране Сердец, законы логики разбивались о топоры близнецов и безумие Шляпника. — Хватит, — прошептала я, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. — Что, «ученица Найтмера» не выносит вида реальности? — Блад прищурился. — Пойми одну вещь. Можешь рисовать свои схемы и считать проценты сколько угодно. Но если за твоей спиной не будет стоять кто-то вроде Эллиота, твои бумаги не будут стоить даже того, чтобы ими разжечь камин. Я посмотрела на Блада. В его глазах не было сочувствия — только проверка. Он хотел знать, сломаюсь ли я, увидев изнанку его власти. Внизу раздался очередной крик, а затем — оглушительный звук выстрела в потолок. Пыль посыпалась на головы торговцев. Я выпрямилась, заставляя себя разжать пальцы на перилах. Моё лицо должно было оставаться маской. — Если всё, что он умеет — это кричать и стрелять, то он тратит слишком много пуль на простые задачи, — мой голос дрогнул, но я быстро взяла его под контроль. — Да, страх — это валюта. Но инфляция страха приводит к тому, что за него перестают что-либо покупать. Блад медленно повернул голову ко мне. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Не насмешка, а… уважение? — Продолжай. — Эллиот сейчас делает их бесполезными. Они так напуганы, что не смогут выполнить даже нормальный заказ, не допустив ошибок от дрожи в руках. Вы теряете прибыль из-за его темперамента. Я снова посмотрела вниз, где Эллиот уже начал перезаряжать оружие. — Позвольте мне… вмешаться. Блад замолчал, обдумывая моё предложение. Внизу Эллиот уже замахнулся для нового удара, но в этот момент голос Блада, усиленный эхом склада, разрезал пространство: — Марч! Довольно. У нашей гостьи есть замечания к твоему стилю ведения переговоров. Эллиот замер с поднятой рукой. Он медленно поднял голову, глядя на нас, и его уши воинственно встали торчком. — Чего?! У этой малявки есть замечания?! — взревел он, но оружие всё же опустил. Я сглотнула, понимая, что сейчас мне придётся спуститься в этот ад. Но это было лучше, чем стоять наверху и смотреть, как человеческое достоинство втаптывают в грязь.