Путь горного потока

      Удивительно, но зима пролетела так быстро, что ее словно бы и не было.       Баошу не успел оглянуться, осмыслить прошедшее время, как наступил Чуньцзе, а за ним и Праздник Фонарей, и Чуньфэнь. До Гуаньли А-Лу оставалось всего пять дней, и Баошу поставил в известность всех своих старейшин и наследника, что уходит в медитацию на четыре из них, доверяя закончить подготовку к церемонии Вэй Цюнлиню и бабуле Нюйлин.              — А иначе я кого-нибудь покусаю, — с обезоруживающей прямотой сознался он, собирая для дедушки Лю немного редких ингредиентов, выделенных для шэнсяня-наставника будущего мужа А-Цин, домашние вкуснейшие баоцзы, а в Вэньюй его ждали копченые куропатки, заквашенные с травами грибы и папоротник.              Он уже отправил дедушке вестника и получил разрешение вернуться на Сокрытую гору для четырехдневной медитации. Баошу знал, что время на горе идет не так, как в дольнем мире. Хотя число дней там и равняется числу дней внизу, но длятся они не в пример дольше. А может, это внутреннее время человека меняется так, что кажется, будто за один неспешный день успеваешь переделать огромную кучу дел. В общем, Баошу просто искренне надеялся отоспаться и намедитироваться. Ну и очистить душу в кристальной мировой Ци, омывающей вершину горы, словно чистейший океан. Ему потребуется это, когда будет проводить ритуалы Гуаньли для брата, ведь их просто нельзя, нельзя начинать уставшим, раздраженным или равнодушным.              Как и всякий ритуал, Гуаньли была очень важна для привязки человека к миру. В этот день — если быть последовательным и не нарушать традиций — юноши должны были получать имя учтивости и второе духовное оружие или духовного зверя. Считалось, что до двадцати лет дети лишь учатся искусствам и постигают правильное управление своей ци, а потому, даже если им и дарили, к примеру, псов-оборотней до того, эти псы не проходили кровной привязки, считались имуществом клана, а духовное оружие — данным для тренировки. Иные семьи, особенно почитающие заветы предков, и первое духовное оружие нарекали личным только после Гуаньли. Баошу посмеивался, что у них с А-Лу выходит самая что ни на есть традиционалистская семья, раз меч и в тайне выпрошенного у Не Хуайсана щенка цзанъао он преподнесет брату лишь в конце церемонии.       За псом ему предстояло метнуться после медитации в сам Цинхэ: Баошу не хотел портить сюрприз, а потому щенка в Цяньцао не привозили, тренируя, как будущего товарища А-Лу. Правда, Баошу был уверен: даже признав хозяином брата, рано или поздно зверь проникнется очарованием А-Юаня и будет служить ему лошадкой и подушкой, пока мальчик не подрастет. А-Юанем нельзя было не проникнуться — он был самым милым ребенком в мире. А кто все же не сумеет — тот бесчувственное бревно!              Сложив печать, он сделал шаг и со второго бросился к высокому статному мужчине, который лишь в самом начале его жизни на Сокрытой горе казался ему стариком:              — Лаоее! Я так соскучился, лаоее!              Сколько б ему ни исполнилось, а дедушка Лю все равно был и оставался для него родным и любимым человеком, вложившим в его душу и разум так много, что не измерить ни ценности вклада, ни его величины.       Крепкие руки тотчас обняли, от души похрустели его ребрами:              — Здравствуй, Котишка. Ого, да ты успел стать еще выше и шире в плечах. Скоро уже и невместно будет тебя так называть.              — Дедушка, можно, я для тебя останусь Котишкой навсегда-навсегда? — пробормотал Баошу в его плечо, не торопясь отстраняться: от белоснежных одежд пахло так любимо и приятно — снежной чистотой, травами бохэ и байлисян.              — А-Ину в душе четыре годика? — рассмеялся Бессмертный. — Ну, ну, не вздумай разводить сырость, иди лучше разведи огонь в очаге.              Баошу звонко выкрикнул:              — Да, дедушка! — и бросился исполнять, на время отбрасывая и свое «главенство» над кланом, и все прочие заботы. Точнее, пряча их в самой глубине сердца, чтобы позволить себе успокоиться и набраться сил.              Покой Сокрытой горы теперь, когда он мог сравнивать, казался ему чистым горным озером. Не безжизненным и выхолощенным, какими иногда бывают ледниковые озера высоко за кромкой последних мхов, а таким, что разливалось посредине долины на плече горы, над которым стояла отшельничья хижина дедушки Лю: с быстрыми юркими рыбами хунцзюнь, которых он наловчился ловить руками, с зарослями бурых и красноватых донных трав, в которых обитали черные и серебряные карпы, не дораставшие, конечно, до таких размеров, как на равнинах дольнего мира, но тоже годные в пищу. То есть, чистым, но все равно полным скрытой жизни и энергии.       Покой Цяньцао виделся ему теперь озером в красноствольном сосновом лесу, где вода хоть и чиста, а живности на дне полно, но дна этого не разглядишь, а до отражающегося в оправе крон неба — слишком высоко. Все же остальные места заслуживали звания в лучшем случае лужи, в худшем — болота. Оттого все последующие дни Баошу впитывал в себя ауру Сокрытой горы, словно пил и никак не мог напиться.              На второй день, вволю накувыркавшись по тренировочной полянке в чистом снегу вместе с дедушкой, Баошу вернулся с ним в хижину и продолжил рассказывать о своей жизни. А после, хлопнув себя в лоб ладонью, полез в цянькунь за подарками и официальным приглашением на свадьбу, до которой, на самом деле, оставалось уже совсем недолго.       Дедушка, конечно, вдоволь поизводил его шуточками про то, что он же говорил и о Бишэнчжицзи, и о неукротимо наступающей весне своего Котишки. Баошу с удовольствием окунулся в веселый спор с ним, а после устроился на полу у его колен и обнял, прижимаясь к белому полотну, расшитому белым шелком священными сутрами:              — Дедушка, скажи, что я не тороплюсь со всем этим? Не успел спуститься — и будто цзяоцзы в кипящий бульон плюхнулся...              Лю рассмеялся, потрепал его непослушную челку, оставив теплую сухую ладонь над отмеченным сединой шрамом.              — Не думаю, что это так. Твой Путь все равно не превратится в миску застывшего бульона, даже если бы ты вдруг того пожелал. Твоя судьба — словно бурный горный ручей, несущийся с огромной высоты. Когда-нибудь он станет, конечно, степенной равнинной рекой, но до того еще десять тысяч раз по тысяче ли.              — И пробьет сотню ущелий и сточит десять сотен скал? — уже почти сонно пробормотал Баошу, только крепче прижимаясь к его колену щекой.              — Истинно так, Котишка, истинно так, — прошептал Бессмертный, щурясь на пляшущие над очажными углями язычки пламени.