Конец

       Это напомнило белую вспышку от ядерной бомбы: ещё секунду назад я была уверена, что всё остаётся позади. Выжили там, где не удалось выжить почти никому, вопреки всем законам мироздания, и теперь нас ждёт тихая жизнь на руинах человечества. Жечь костры, не опасаясь полосы дыма, уходящей в небо; спать посреди чащоб, зная, что единственный, кто может выйти навстречу – волк, лиса или медведь, – если им удалось продержаться, – или ночевать в заброшенном доме без страха, что стены этого бетонного дома окажутся нашей могилой. Голод, холодная смерть или гибель от простуды выглядели сущей мелочью, такой простой, такой понятной, такой решаемой: ведь то, как мы умрем, зависело бы целиком и полностью от нас. Целиком и полностью от нас.        Ощущение сна, очень рваного сна, будто бы мне снилось прошлое. Мне снилось просторное здание театра, того самого театра, его размытая красно-черная палитра сгущалась, и никакой свет прожекторов не мог развеять нависший полумрак. Вдыхая ароматы духов, невзрачные силуэты подняли гвалт аплодисментов, громче которого были лишь голоса. Никто не думал, откуда звучали эти оглушающие голоса, загадочное хоровое пение, но оно доносилось отовсюду: справа, слева, сбоку, из головы. Первое мгновение увлечённые зрители не замечали, во второе мгновение они перестали хлопать, а в третье начали подниматься, покидая ряды и балконы. Делали это неторопливо, как будто договорившись без слов. Ничего, что наводило бы на подозрения: мужчины в деловых костюмах выглядели непринужденно, женщины переговаривались, элегантными жестами прикрывая широкие улыбки.        Ничего. Почти ничего.        То, как в небрежность походки примешалось нечто другое. Пока мой взгляд цеплялся за какую-то неестественную деталь, в голове звенело недоумение, куда же они направлялись, ведь выступление ещё не окончено. Однако что-то заставило послушно встать и притвориться. Какое-то предчувствие.        Я огляделась, стоя посреди этого проклятого кошмара, ожидая, когда же снова проснусь. За мою недолгую жизнь можно было отыскать тысячи и одно воспоминание, которые, возможно, должны были вызывать нервную дрожь изнутри живота до кончиков ног, но именно здесь всё началось.        Голоса перерастают в диктовку, напоминающую молитву или приказ, от чего я, сцепив зубы, перечисляю таблицу умножения. Глаза, подражающие невидящим глазам встававших, скользят по алым шторам, по хрустальной люстре, по лицам из нижних рядов, и чем дольше бормотание пытается вгрызться в мозг, чем дольше ледяной мороз пронизывает изнутри, а волосы шевелятся на затылке, застывая от ужаса, тем сильнее я понимаю, что могу ощущать вес своего тела, биение сердца, то, как леденеет нос и как парфюм девушки по соседству вызывает желание втянуть побольше воздуха и чихнуть. Та самая дрожь, стянувшая в узел желудок, накрыла лавиной от вопроса:        «Это происходит прямо сейчас?»       Я спохватилась, вытягивая шею, в поисках каштанового затылка и голубого пятна джинсовки. Я молила всех святых, чтобы мы вдвоем выбрались отсюда, чтобы не попасть на соседнюю улицу вместе с остальными, из которой уже никогда не смогли бы сбежать.        Несколько человек в разных концах зала недоуменно оглядывались. Парень с кудрявой прической обращался к фигурам, что огибали его, словно поток рыб – рифы:        — Что происходит? Куда вы идёте? Эй, алло? Господи, да что со всеми такое? И откуда это пение?        Из проёма, ведущего на выход к лестнице, появился человек. Силуэт поднял руку. Отблеск металла – и я отворачиваюсь, натягивая беззаботную улыбку. Действенный способ избавиться от дураков и одновременно проверить, не смешался ли с толпой особо умный человек, не прошедший промывку мозгов. Тогда спасла случайность – развязавшийся шнурок на кедах. Выражение не было видно камерам. Сегодня – знание того, что всё в порядке, пока дуло пистолета направлено не на меня.        Когда-то давным-давно мне было интересно, как племена из далёких островов, не подозревавшие об оружии, описывали звук выстрела.        Раскат грома.        — Боже, что за..! — надрывное верещание оборвалось. Выстрел за выстрелом гасил подвывания, лепет и хрипы. От последних рваных выдохов, едва долетавших до ушей, мерещилось, что кожа обрастает инием и от таявших льдинок стремительно остывает. Прилив адреналина – я сделала вид, что смеюсь от шутки шедшей впереди девушки, но на самом деле впилась пальцами в ладони, понимая, что вот-вот покину зал, едва перед глазами появится перекресток. Санузел – единственное место без камер. А первый это или второй этаж – не имеет значения.        — Ха-ха-ха, чудесный был день!        — Самое время для ночной прогулки! — безмятежно поддержала незнакомка подругу, перехватывая курточку. У половины посетителей театра была скромная, приближенная к официальной одежда, а у другой половины – приближенная к современной, яркая и лёгкая. Я, предпочитая удобство, таскалась в любое место в джинсах, кофте, и пуховике, не решаясь оставлять его где-нибудь в фойе.       Давно же я не ощущала на себе выстиранных вещей и не накидывала куртку на плечи... Вау... Не верится. Сколько лет прошло? Если всё началось, когда мне было... Сколько мне было? Двадцать? Не могу вспомнить...        — Простите, — с улыбкой вклинилась я в разговор. — А не найдется ли у вас по-женски важных средств? Если есть, одолжите одно, пожалуйста.        Девушки переглянулись.        — Конечно, вот, сейчас, — порывшись в сумочке, одна из них вынула одну прокладку и осторожно засунула мне в карман. — Не беспокойтесь, мы скажем, что вы нас догоните...        Конец фразы словно бы растворился: мимо промелькнула знакомая джинсовка. Пересечение взглядами, недолгий обмен, оглядка друг на друга. В его глазах застыл вопрос. В моих – позднее осознание, что если мир действительно откатился к началу, то и он вернулся к отправной точке, где мы – просто соседи.       Юркнув в санузел, я бегло прошлась глазами по углам, не заметила никаких камер и щёлкнула замком. Больше всего меня интересовали окно и местность.        По привычке похлопав по карманам, запоздало дошло, что это то время, в котором я ещё не носила с собой ни ножа, ни оружия.        — Зато зажигалка найдется, — не став долго думать, я просто подожгла сетку, мешавшую спрыгнуть из окна. Попытка выбить привлекла бы чересчур много шума, а вот дым мало кто заметит в темноте. И вряд ли почует – окна выходят не к парадному выходу, а к углу, где затесались кусты, парковка, дорога и чуть дальше – автобусная остановка.        На всякий случай тлевшие остатки залились водой. Глянув на землю, а потом на дверь, в которую с минуты на минуту могли постучать, я не долго думая сиганула прямо с этажа, решив, что умереть, сломав шею, мне понравится гораздо больше, ежели став кормом или инкубатором.        Ближайшие пару часов я могу побыть в старой квартире.        — Дома... — одними губами шепнула я, пробуя слово на вкус. Как странно звучит... Я не привыкла его так использовать... «Дом» значит «мы». «Дом» как место, звучало очень абсурдно. Место – огрызок территории, зависящий от того, что творится вокруг. Это вне контроля хозяина, а следовательно, иногда этот так называемый «дом» приходится бросать. В чем смысл? Люди, цеплявшиеся за подобную глупость, умирали первыми. Они забивали окна, чтобы не видеть, как по соседней улице шел строй военных, а небо чернело от гари, но при этом оставались в родненьких стенах... Ведь как это: бросить на произвол едва оплаченную мебель? Или новую стиральную машину? Как возможно бросить честно нажитое? Собственно, поздно их винить: только после бомбежки стало ясно, что бежать изначально было некуда. Все были обречены с самого начала...        Ладно. Побыть-то могу, а что дальше? Бежать, пока ублюдки из лабораторий не опомнились? Какая идиотская оплошность: взять и не поставить камеры в туалете. Или они были там? Вероятно, я чего-то не знаю? Кем бы они ни были, лазутчиками Белой Конфедерации или частью правительства, они не представлялись цифре на бумажке вроде меня. К чёрту. Как бы там ни было, подонки заинтересованы мной ненадолго. Нужно срочно сменить внешность, переодеться, схватить воду, вино... Ах, да, точно... Купить вино и сваливать. Пока не узнали про сбежавшего свидетеля. Двух.       Проулок за проулком в темноте, изредка попадаясь под оранжевые блики фонарей, быстрым шагом я миновала улицы. Я старалась не расплакаться от того, насколько призрачной выглядела жизнь, дышавшая во всём: в покрашенных бордюрах, в проезжавших машинах, в размеренности прохожих и в снеге, по крупинкам срывавшемся с неба. Господь Бог, снег белый... прямо как в детстве.        От мысли, что я увижу восход солнца перехватило дыхание. Огненный диск на небе... на голубом небе! Лучи, которые не обжигают, а с нежностью материнской ладони согревают лицо... И что, я так когда-то ходила, в тепле, под солнцем, каждый-каждый день, и при этом умудрялась жаловаться на жару? Поверить не могу. Иронично, что я вернулась в начало. Этот миг слишком мимолётен. Можно даже не пытаться вдумываться, насколько мне повезло вернуться в миг, когда я могу ещё раз, ещё один последний раз увидеть траву, свет или стольких живых людей... Наоборот, наверно, не стоит заморачиваться.       Скоро всё встанет на свои места. Вместо здания театра останется груда бетона, вместо улиц – труха, перемешанная с трупами чудовищ, мелких чиновников и простых смертных. Скоро всё станет как обычно, и планета потеряет какой-либо организованный строй. Ни политики, ни закона, ни экономики: всё просто-напросто рухнет, потому что такие вещи нужны только когда есть люди.        Когда их нет, во всём том, что они создают, надобность отпадает.        Остаётся только пепел, радиоактивные дожди, лучевая болезнь и недобитые голодные монстры.        И мы.        Широкоплечая фигура резво удалялась от остановки в сторону дома, одним присутствием сжимая все мои страхи до размера точки. Подождав, пока она достаточно близко подойдёт ко мне, с замиранием сердца я выпорхнула из-за авто прямо к нему:        — Влад! — налетая с размаху, взахлёб заговорила я, по привычке хватая его за рукав и чувствуя себя без хоть какой-нибудь железки крайне неуютно: — если не поторопимся, нам может не повезти как в первый раз... Ты понимаешь, о чём я?        Фраза «ты понимаешь, о чём я?» в своё время стала сигнальным огнём, в дословном переводе «случилась беда, пора мотать, разберемся потом!».       Ещё когда мы были плохо знакомы, но уже сведены обстоятельствами, – преследователи пасли нас не хуже того киборга из какого-то древнего боевика про восстание машин, пока стало не до нас, — мы кочевали так, чтоб не светиться в сети, и чаще всего ночевали то в открытых подвалах, то в подъездах. Уже тогда про трёхразовое питание и горячий душ можно было забыть... С непривычки у меня начинала мелькать свербящая боль в животе. За две недели она обострилась до такой степени, что я уже не могла думать ни о чем, кроме тарелки супа... И я стала проситься забежать в кафе. Влад пытался отговорить меня, но отчасти и сам понимал, что эти условия были на тот момент жёсткими. Наличку берегли, поэтому, выбрав забегаловку на другом конце города, он плюнул и воспользовался картой. Мы поснимали деньги везде, с кредиток в том числе, потому что банально не было неизвестно, когда нам выпадет шанс подойти к терминалу (там же установлено наблюдение).       Я сильно сглупила. Из-за того, что я настояла, мы сначала обналичили счёт, и только потом пошли обедать. Обедать, твою за ногу, прямо на том же рынке...        Опустошив тарелку с первым, я отошла в уборную. Пока Влад ждал, повернувшись лицом к залу, а спиной к коридору, он смог заметить, как пятеро мужчин переступили порог, оглядываясь и спрашивая что-то у владельца. Простая одежда очевидно была прикрытием.        «Тш-ш. Тихо. Мы сейчас открываем окно и тихонько выбираемся, — он потряс меня за плечи, разгоняя оцепенение. Он стоял напротив меня в узенькой кабинке и я испытывала то же чувство нереальности, что и сейчас.       Всё казалось ненастоящим. Слишком резким, как экшн-сцены в боевиках. После рутины это встряхнуло меня, взвилось вокруг калейдоскопом, и я, будто жук, залетевший в его механизм, едва поспевала за ритмом... Хотя Влад чаще сравнивал себя с водителем гоночного авто, который несётся по трассе без возможности обернуться и взглянуть по сторонам. «Есть только я, езда вперёд и страх не вписаться в поворот».       Мысль о том, что смерть застыла в трёх шагах, а всё из-за моей жажды ощутить тяжесть в желудке, заставила вздрогнуть. «Понимаешь, о чём я?»        Не говоря ни слова, я, кивнула. Вопросы нас стали посещать далеко не сразу. А когда стали, мы пришли в ужас. Если то странное зрелище в театре устроили шпионы, как враги страны получили доступ к тем же камерам? А если это дело рук нашей власти, почему были вовлечены граждане? Почему театр, на первый взгляд, не был окружен? Как будто всё делалось наспех...        «Вариантов может быть уйма, — пересчитывая маски, – ту пору их ещё можно было раздобыть, – размышлял Влад. — Может, о войне знали заранее и наши активно к ней готовились, и, видно, не успели к срокам... Вот и вышло как вышло... Может, наоборот. Эх, был бы интернет... я бы поржал, если б выяснилось, что президент за неделю вылетел колонизировать Марс, а нас тут кинул подыхать».        А окажись там всё-таки охрана и учёные, следившие за ходом эксперимента, почему нас отпустили? А вдруг намеренно? Мои теории были все безумнее и лились одна за другой до ядерной бомбы. Пережив «грядущее», мне уже не важно. Удача выручила. Это подарок судьбы.        В редкие минуты покоя Влад сравнивал совпадения с «происками сценариста», а нашу новую жизнь – с триллером.        «Лучше бы фильм был романтическим, а не постапокалипсисом», — отвечала я первое время. Потом перестала. Согласилась.        А один раз спросила:        «Как думаешь, чем он кончится?»        «Мы умрём, — пожал он плечами и, оглянувшись на закрытую дверь, замолчал. Я напряглась, хватаясь за лак и спички. Спустя пять минут напряжённой тишины, уже на два тона тише Влад уточнил: — или ты имела в виду как?».        «Может, — я начинала учиться говорить мало, но чётко. — Как бы ты хотел?»        «Ну... Не хочу, чтобы меня сожрали живьём. Лучше от какой-нибудь простуды. Буду рад, если ты меня пришьешь до того, как стану балластом. А ты?»        «Уснуть и не проснуться. Замёрзнуть».        «Если прилетит ядерка, это возможный сценарий».        Зря я об этом заговорила. Я просто храбрилась. На самом деле было до чёртиков страшно подумать о том, что его или меня может не стать, но осознание реальности давило. Нет, нагнетало.        «Зачем мы живём?» — подумала вслух когда-то и об этом. Вытягивала все тревожащие вопросы, чтобы на случай смерти кто-то запомнил ответы и память о них прожила подольше.        «Уйми своего философа, без него тошно», — в тот день нашлось убежище, чтобы отоспаться, но запасы почти закончились. Влад был недоволен: пусть рассвело и монстры потихоньку попрятались, усталость брала своё. Такой период считался самым удобным, чтобы добраться к наименее затронутой радиацией части города за припасами. Однако чем ближе вечер – тем выше шанс натолкнуться на тварей. Особенно там.        «Нет, правда. Мир в дерьме по уши, а мы пытаемся протянуть в нём хоть на сутки больше».        «Собралась самоубиться, так убейся молча... Откуда я знаю, зачем живу?».        «Что, вообще нет причины?» — он тогда очень смешно скривился, взглянув на меня.        «Походу. Из моих-то никого не осталось. Мать с сестрой убило снарядом, батю сожрали. Как Тоху... я тебе про него рассказывал, вместе в универе учились... не представляю. Жалко парня. Так на практику и не попали... Так что, похоже, я на поводе у инстинктов. А у тебя, что-ли, не так? Если что, я помню, что с твоими пропала связь».        «Есть... Найти таких же выживших и держаться вместе», — по моему лицу наверняка было видно, что я хотела сказать другое.        «Я уже говорил: забудь. В кино добром это никогда не кончалось... И мы же вчера попали под волну. После ядерки никто не выживает...» — и, не закончив, замолчал.        «Слушай, Влад... — придвигаясь ближе, я старалась притвориться, что не замечаю тошноту. — Ты уже понял, да?»        «Хочешь, чтобы я сказал вслух, что мы тоже сдохнем через неделю? — устало повернулся он. — Окей. Мы сдохнем через неделю. Я херово себя чувствую. Если есть, что сказать, говори сейчас».        С тех пор, как нас впервые чуть не прикончили те чёртовы порождения Белой Конфедерации, я ни разу не плакала. Поэтому, когда глаза запекло, нахлынул страх: может, радиация уже начала действовать и это верный признак начала конца?        «Ты же не любишь сентиментальности».        «Ну, ты не обязана грубеть из-за меня. Давай уже», — лёгкий пинок в бок.        Был бы после смерти загробный мир, и там бы не удалось забыть, как я вцепилась в его локоть, прижимаясь к шее, пусть от тела едко несло потом, а кожа была в слое пыли.        «Я живу, потому что в этом дерьме есть ты. Я сумбурно говорю, я на эмоциях, я понимаю, что теперь точно всё, мне страшно... Но я так... так рада... — горло душило. — что я могу умереть с тобой... Мне повезло тебя встретить. Так повезло...»        Возможно, наша «новая» жизнь длилась месяц. Возможно, полгода.        «Эй... Алис... — откинув голову, Влад смотрел в потолок. — Я тоже рад, что со мной именно ты. Обнимемся?»        Но я бы отказалась от всего, лишь бы она длилась короче, но счастливее.        — Эй-эй... Ты кто?