Часть 1

      Верно, в прошлых жизнях они столь крепко досадили друг другу, что в этой боги и Будды придумали особо изощренное наказание. С самой юности переплетались их пути, сталкивались как два меча — с лязгом, со снопами искр.       Сын аптекаря и зажиточный крестьянин, подхваченные одним водоворотом судьбы. Силящийся стать лучшим во всем — и просто лучший, не прилагающий к этому никаких усилий, потому как с рождения его одарили самыми выдающимся талантами. Лучший мечник своей школы и лучший копейщик страны. Двое лучших слуг при одном господине.       Кого же удивит то, что вражда меж ними едва закончится и после смерти.       — А сразитесь-ка для меня! — громогласно хохочет их тщедушный, сморщенный как мартышка господин, машет золотым веером. — Давайте-давайте, а победитель получит чашку сакэ из моих рук.       Сходятся противники. Один — громадный, как гора, на голову выше любого, с ручищами, способными удавить медведя, сам как медведь яростный и грозный. Второй — невысокий, ладно сложенный, с щеголеватыми усами на круглом красивом лице, натренировавший свои тело и дух до нечеловеческих умений.       Ударяются друг о друга деревянные тренировочные мечи, отскакивают, и ударяются снова. Снизу, сверху, со всех сторон сыплется на противника град ударов. В последнем яростном выпаде взлетает вверх деревянный меч, обрушивается на подставленный второй. С оглушительным треском ломается пополам.       — Като!       Хохочет господин, сучит ногами, уже разливает сакэ. Подносит первую чашку своему любимчику, приемному сыну, выросшему в одной с ним деревне. Смеется сын аптекаря, пьет свою чашку вторым, и в его раскосых кошачьих глазах плещется тьма, залившая их до краев.       — Если бы меч не сломался, ты бы меня победил, Кониси, — громко, добродушно смеется крестьянин Като.       — Если бы меч не был деревянным, он бы не сломался, — улыбаются ему в ответ кошачьи лукаво прищуренные глаза, смеется тьма в них.       — Выпьем, выпьем! — как волов подгоняет своих вассалов господин.       Не спится крестьянскому сыну Като в ту ночь, стоят перед мысленным взором эти улыбающиеся кошачьи глаза. Глаза лучшего. Глаза победителя. И ворочается в груди, ширится, напитывается силой могучего тела горячее и темное, жестокое чувство. Покорить. Сломать. Уничтожить. Потому как никто не смеет смеяться над ним — так! Так зло, так холодно, смехом победителя.       Побеждает своих врагов господин, одного за другим — и он, Като, в первых рядах. Ручной медведь своего сюзерена, он рвет всех на клочки, рвется в бой, допьяна упивается кровавой пеной. Любит его господин, отечески любит. Лучший копейщик страны по-прежнему не побежден.       И вот приходит мирное время. И им, двум самым верным вассалам, дают одно разрубленное пополам владение.       Слепнет Като — вновь смеется ему в лицо эта покровительственно покойная тьма. Слепнет, ревет, сатанеет.       Кониси сходит с ума. Разумом он понимает господина, он сам готов был насладиться тонкостью этой игры, сам готов был посмеяться над ней — но никакого терпения не хватает вынести это. Будто специально вся Вселенная испытывает его, дергая за усы да обливая помоями.       Этот неуч!       Като!       Эта ненавистная тупая громадина веселится в пиратских набегах на его холимые и лелеемые земли, рушит любовно возведенные крепости, топчет поля, перекрывает каналы! Посадить бы это безмозглое животное на цепь, да отхлестать розгами. Посмотреть, как он беснуется от бесполезности своей силы. Растоптать, унизить, доказать, что его тупая звериная мощь ни на что не годна. Самому сделаться над ним господином.       Но проходит лишь год, и господин находит им достойное состязание.       — Кониси! Назначаю тебя командиром первой дивизии!       О, конечно. Самая важная миссия ложится на плечи первой дивизии: прорубить себе дорогу мечами сквозь тело врага, прорвать линию обороны, навсегда запечатлеть в памяти побежденных миг их падения. Самая тяжкая доля у первой дивизии, самые свежие и могучие войска будут брошены против них, самые большие они понесут потери. Самой большей славой покроют себя те из первой дивизии, кому повезет выжить.       — Като! Назначаю тебя командиром второй дивизии!       Като удивлен. Разочарован. Раздосадован. И ехидная ухмылка господина не утешает его. Самые меньшие потери у второй дивизии, самые простые битвы. Протоптаться по оглушенному противнику, лишить последних крох сопротивления, собрать самые большие трофеи — пока первая дивизия мчится вперед без оглядки, для второй самое время рассеяться по землям врага в поисках настоящих сокровищ. И вторая не меньше первой может надеяться на генеральное сражение.       — Тот из вас, кто захватит в плен правителя страны, получит от меня самую щедрую награду!       Тьма плещется в кошачьих прищуренных глазах. Огонь рвется из широко расставленных медвежьих глаз навыкате.       Упрямец Като!       Мерзавец Кониси!       Ничего. Они докажут друг другу, кто кого стоит. Они раз и навсегда выяснят, кто из них победитель.       — Этот паскудник высадился первым? Да как он посмел?! Ничего, пусть теперь на своей шкуре испробует корейские стрелы!       — У этого тупицы хватило ума захватить крепость Ульсан? Ничего, пусть попирует, пока мы устремляемся вперед!       Они обменивались шпионами, как любовными письмами, они гнались друг за другом, словно оставались еще детьми и игрались во дворе замка своего сюзерена. Они далеко позади оставили увязшие в партизанах другие дивизии.       — Что? Кониси собирается завтра штурмовать столицу? Выступаем сегодня же ночью!       — Ну как, что слышно от этого деревенщины? Попался?       Като велел написать в донесении господину, что выступил на день раньше, первый устремился в столицу — и застал там разоренный город и пирующего Кониси. В кои-то веки сын аптекаря искренне хохотал. Его лошади харкали кровавой пеной, его дивизия разлетелась в ошметки, половина бойцов лишилась жизни в кровопролитных боях. В полубреду от усталости, он ворвался в столицу — и застал там пылающий, брошеный дворец и озверевших, обездоленных жителей.       Только одно утешало.       Като опоздал еще сильнее.       И Кониси хохотал и пил, и снова хохотал. Он укротил эту медвежью силу, он победил, он полюбуется теперь бессмысленным, разрываюсь на куски гневом этого деревенщины, поглядит на его ярость свысока, сверху.       Сверху.       Не в первый раз Кониси поймал себя на недостойной, греховной для христианина мысли, что одного лишь Като желал бы для вакасюдо .       Ничего. Он найдет более пристойные способы доказать свое старшинство и главенство.       До самой северной границы гнались они друг за другом в попытке поймать за хвост ускользающего правителя — и оба одинаково увязли в северных укреплениях.       — Этот мерзавец Кониси захватил северную столицу со всем ее зерном и фуражом?       — Неужели у этого тупицы Като хватило ума подкупить местных и захватить в плен аж двух принцев? Что же за принцы там такие, что даже подобный тугодум смог провернуть пленение?       Две столицы против двух принцев надолго поставили их в равное положение. Стычки с партизанский отрядами, мор, бремя нескольких лет перемирия… в каждом волю к победе поддерживала лишь одна мысль.       Покуда соперник здесь, покуда одерживает победы, нельзя сдаваться. И когда всем стало понятно, что проиграна война, подло и бездарно, они, наконец, оставили свое соперничество.       Нечеловеческими усилиями смогший устроить мирные переговоры, поседевший за семь лет войны, с севера Кониси двинулся на юг. В ту самую крепость, какую из последних сил оборонял Като.       — Держи, — копейщик с покровительственным смешком бросил мечнику полную флягу.       — Лошадиная кровь? — подавив первый рвотный позыв, Кониси все же приник к фляге, отпил несколько глотков и поморщился. — Спасибо хоть что не моча. Слышал, вы и мочу пили.       — Слышал, великий стратег Кониси так рвался вперед, что растерял все свое войско и сам сражался в первых рядах, — гулко расхохотался Като.       — Слышал, ты научился держать осады, а твои воины от голода сожрали тигра, которого ты сам завалил и хотел отправить его мясо тайко. Верно? — Кониси прищурился своими ничуть не постаревшими, раскосыми кошачьими глазами. И Като, вопреки сковавшему осажденных голодному бессилию, как в юности ощутил собирающуюся где-то внизу живота горячую тьму.       — Это из-за тебя я должен был отпустить двух пленных принцев? — фыркнул он, сам присасываясь к фляге с кровью. — Именно из-за таких как ты я ненавижу христиан.       — Именно из-за таких как ты я и стал христианином, — хохотнул Кониси, позволил себе улыбнуться почти по-доброму. Прежде столь ненавистный медведь оказался почти мил, когда выдернули ему клыки и когти.       —Этот проклятый Ли Сунсин не даст нам покинуть страну, ты это понимаешь? Он потопит все наши суда.       — Господь не даст тебе умереть от рук корейца, тупица, — Кониси потянулся к фляге, вновь прищурил свои кошачьи глаза. — Я буду молиться Деве Марии, чтобы она дала тебе умереть только от моей руки.