Тяжесть одиночества

Хёнджин застыл в дверном проёме, вцепившись в ручку, как приговорённый к вечности скитаний. Он жадно вдыхал стылый воздух, тщетно пытаясь утолить удушающую пустоту. В руках он бережно держал крохотный свёрток — комочек жизни, только что вырвавшийся в этот мир. Его сын. Его единственный, оставшийся на свете родной человек. Если бы случайный прохожий взглянул в этот момент на Хёнджина, он бы увидел в его глазах бушующий шторм отчаяния, в котором робко пробивались лучи несгибаемой решимости. Но улица была пустынна, и в этом осиротевшем доме никто не ждал его возвращения. Он сделал шаг вперёд, переступив невидимую черту. Дверь за спиной тихо, словно с обречённостью, захлопнулась. В тот же миг безбрежная тишина, словно зловещая, давящая субстанция, наполнила пространство. Её нарушал лишь детский плач. Хёнджин, словно хрустальную вазу, осторожно переложил малыша в колыбель. Лёгкое одеяльце едва заметно вздрагивало в такт его прерывистому, поверхностному дыханию. Нежные пальцы коснулись шёлковых волосков, обрамлявших крошечный череп. — Прости… — выдохнул он, и голос сорвался, превратившись в еле слышный шёпот. Он опустился на край скрипучего стула, утопив лицо в ладонях, словно желая спрятаться от всепоглощающей боли. — Прости меня за всё это. Он потерял счёт времени — минута, час, вечность – после её смерти время потеряло свою форму и текучесть. Каждая мысль, словно раненная птица, билась в замкнутом кругу: её нет. Каждое движение требовало нечеловеческих усилий, словно тело восставало против самой возможности продолжать жить. Но тоненький голосок ребёнка снова прорезал тишину, требовательный и настойчивый в своей невинности. И Хёнджину пришлось подняться, собрать волю в кулак. Он накормил сына, сменил подгузник, укачивал, пока беззвучные рыдания не стихли. Затем, словно зачарованный, уселся у колыбели, наблюдая за медленно смыкающимися веками малыша. Он был таким крохотным, таким беззащитным, а непомерная ответственность за его жизнь обрушилась на плечи Хёнджина тяжестью целой вселенной. Я справлюсь. Он повторял эти слова про себя, словно заветное заклинание, в надежде обрести утраченную силу. Я должен. Но с наступлением ночи дом пропитался ещё большим, пронизывающим холодом. Третью ночь подряд ребёнок отказывался спать, мучимый коликами. Хёнджин, словно лунатик, бесцельно бродил по комнате, укачивая его, напевая колыбельные, которые когда-то пела ему жена. Голос дрожал и срывался, но он продолжал, словно в трансе. В четыре часа утра, измученный, с трудом уложив ребёнка, он рухнул на продавленный диван. Минут десять он пролежал неподвижно, прислушиваясь к учащённому дыханию, ощущая, как наливаются свинцом веки. Он почти провалился в забытье, когда раздался очередной душераздирающий плач. Хёнджин поднялся, повинуясь инстинкту. Без чувств. Лишь изнуряющая усталость управляла его движениями. И тогда, впервые за долгое время, его посетила ужасающе честная мысль: Я не справляюсь. Утром под дверью завалялся невзрачный листок — уведомление о том, что его объявление о сдаче комнаты привлекло внимание. Несколько человек откликнулись и предложили встретиться. Хёнджин вздрогнул — не от испуга, скорее от невыносимости самой мысли о присутствии постороннего в этом доме. В доме, который они строили для троих, а теперь их осталось только двое. Но он здраво рассудил: ему нужна помощь. Не наёмная няня. Не сиделка. Просто кто-то, кто поможет ему выжить, кто разделит с ним тяжесть бессонных ночей. И он согласился на встречу с одним из соискателей — жизнерадостным австралийцем по имени Феликс. Когда два дня спустя раздался робкий стук в дверь, Хёнджин едва успел убаюкать малыша. Под глазами залегли синюшные тени, рубашка была небрежно расстёгнута, а волосы спутаны, словно их касались лишь пальцы отчаяния и изнеможения. Он распахнул дверь и обомлел, увидев перед собой парня с ослепительной улыбкой и огромным чемоданом, который, казалось, излучал свет на фоне сумрачного подъезда. — Привет! Ты Хёнджин? Я Феликс! — Гость слегка поклонился, энергично, даже чересчур, для раннего утра. — Спасибо, что согласился меня принять. Хёнджин пару раз моргнул, пытаясь осознать, как этот солнечный сгусток энергии мог оказаться на пороге его скорбного жилища. — Да… проходи. Феликс, словно боясь нарушить хрупкую тишину, вошёл в дом с осторожностью кошки. Окинув взглядом поблёкшую прихожую, он ободряюще улыбнулся: — У тебя тут уютно. Немного… грустно, конечно, но всё равно уютно. Хёнджин невольно вздрогнул. Он уже отвык от прямолинейности и откровенности. — Просто… сейчас тяжёлые времена, — тихо промолвил он, приглашая гостя в гостиную. И в этот самый момент из детской раздался слабый писк – ребёнок проснулся. Феликс осёкся на полуслове, и его взгляд мгновенно смягчился, наполнился нежностью и трепетом. — Это твой малыш? — Да, — устало, но с едва заметной теплотой ответил Хёнджин. — Можно взглянуть? — с неожиданной серьёзностью спросил Феликс. Хёнджин молча кивнул. Они неслышно подошли к колыбели, и маленький мальчик уставился на незнакомца своими огромными, бездонными глазами. Феликс склонил голову, одарив ребёнка мягкой, обезоруживающей улыбкой, словно боясь спугнуть это хрупкое создание. — Здравствуй, маленький. — Его голос, обычно звонкий и энергичный, вдруг стал удивительно тихим, бархатным. — Я Феликс. Я буду… твоим соседом. Наверное. Внезапно, малыш издал короткий, радостный смешок. Хёнджин замер, поражённый. Он никогда раньше не слышал его ангельского смеха. Феликс ответил смехом – искренним, облегчённым, словно благодаря судьбу за этот миг. — Кажется, мы подружимся, — прошептал он карапузу. — А значит, я тебе подойду. Хёнджин не удержался и тоже слегка улыбнулся, впервые за долгие месяцы. — Только… есть один момент. Я не хотел скрывать. У меня есть сестра. Элли. Она живёт в Австралии, но иногда приезжает в Корею на несколько недель. Если ей понадобится крыша над головой… я не смогу отказать. Это не будет проблемой? Хёнджин устало покачал головой. — Здесь большая квартира. Если она не против ребёнка и ночного плача… пусть приезжает. Одному мне всё равно не справиться. Лицо Феликса озарилось облегчением. — Спасибо. Я ей сразу напишу. Она очень любит детей, обещаю, хлопот не доставит. — Она закончит работу над проектом через пару недель и тогда сможет прилететь, — пояснил Феликс. — Мы не хотели напрягать тебя двумя гостями сразу. Хёнджин вдруг осознал, что впервые за долгое время дом перестал быть безжизненной пустыней.