Пролог

Воздух в общей гостиной общежития был густым и сладким от запаха лапши быстрого приготовления, пыли с учебников и едва уловимого аромата чая  — знакомой ауры бесконечных учебных будней. Изуку, с глазами, покрасневшими от многочасового вглядывания в записи, как одержимый, царапал ручкой по полям тетради. Вокруг него на столе громоздились хаотичные стопки книг,которые отражали беспорядок в его мыслях. Рядом, выпрямив спину в безупречную линию, Ида Тенья с аристократичной точностью поднёс к губам чашку с чаем. — Пожалуйста, наведи хоть минимальный порядок, Mидория, — его голос прозвучал без привычной стали, больше по укоренившейся привычке, и парень тут же отвлёкся на экран телевизора. В углу, на широком диване, застыли два контраста. Тодороки с каменным спокойствием втягивал в себя последнюю полоску лапши, а Киришима, сияя ослепительной улыбкой, тыкал пальцем в глянцевый разворот журнала. — Смотри, Бакуго! — кричал он. — Какая мощь у Багрового Бунтаря! Просто невероятно! Кацуки Бакуго, хмурясь, что-то бурчал в ответ. А рядом Серо Ханто, указывая подбородком на хмурого Бакуго, шепнул Киришиме: «Думаешь, Багровый Бунтарь мог бы выдержать ежедневные тренировки с нашим "светлым и пушистым" взрывным экспертом? Я бы поставил на последнего». Цую Асуи, свернувшись калачиком, уткнулась носом в блокнот Яойрозу. Та что-то терпеливо объясняла, её каллиграфический почерк выводил на бумаге изящные схемы. Их тихую идиллию раз за разом нарушал оглушительный хохот Мины : она, покатываясь по дивану, тыкала в телефон, пытаясь втянуть в просмотр мемов Джиро. Та лишь брезгливо морщила нос, отворачиваясь, в то время как Тору Хагакуре, невидимка, своим писклявым голоском комментировала происходящее прямо из кресла. Так и должен был проходить этот вечер — шумный, нестройный, но свой. Обычный вечер в ЮЭЙ. На большом экране плыла новостная хроника. Диктор с заученной бесстрастностью говорил о чём-то рутинном. Никто не смотрел. Пока... «...и сейчас — эксклюзивные кадры с места дерзкого ограбления инкассаторской машины в районе Митаксу. Полиция разыскивает преступников, использовавших для побега несколько квирков, включая телепортацию и...» Ида, чьё ухо всегда было настроено на волну долга, резко поднял голову. Его пальцы сомкнулись на ручках стула, суставы побелели. Взгляд, обычно просто внимательный, стал острым, цепким, как у хищной птицы. Рядом Момо замолкла на полуслове, её мелодичный голос оборвался, а глаза сами собой, против её воли, прилипли к мерцающему экрану. Кадры с камер наблюдения прыгали и зернили. Тёмная, размытая фигура в развевающемся плаще. Другая — высокая, в узнаваемом цилиндре. И третья... Камера поймала её на секунду, когда та поворачивалась, отвечая сообщникам. Чёрная маска скрывала верхнюю часть лица, но не могла скрыть знакомый, до боли родной овал щёк, ту самую мягкую линию губ, которую они видели каждый день, застенчиво улыбающуюся всем в классе. И главное — короткие, пшенично-каштановые волосы, уложенные в ту самую, милую и нелепую стрижку с двумя прядями, обрамлявшими лицо. Одним лёгким прикосновением её пальцев огромная инкассаторская машина, весом в несколько тонн, взмыла в воздух, невесомая, как пушинка. И тут же была запечатана в маленькой сфере, которая скрылась в рукаве человека с цилиндром. Цую Асуи замерла. Её большие, круглые глаза, расширились до невозможного, в их тёмной глубине загорелось и запрыгало отражение экрана. — Очако...? — выдохнула она, и её голос, обычно ровный и монотонный, дрогнул, наполнившись леденящей душу гаммой полного, абсолютного непонимания. Мина, сидевшая рядом, дёрнулась, будто от удара током. Её жизнерадостная улыбка, не сходившая с лица весь вечер, исчезла, смытая волной шока. Она медленно, очень медленно подняла руку и прижала ладонь ко рту, словно боясь, что из него вырвется что-то ужасное. — Нет... — прошептала она. — Это... это какой-то трюк, да? Монтаж? Подделка? Стул с грохотом откатился назад. Ида стоял, выпрямившись во весь свой рост. Его опрокинутая чашка с грохотом покатилась по столу, выплёскивая на дерево тёмную, почти чёрную лужицу чая. Он не видел этого. Его лицо, всегда такое собранное и строгое, было искажено маской чистого, неприкрытого неверия. Голос, всегда такой громкий и чёткий, предательски дрогнул, став тихим и хриплым: — Этого не может быть. Это... ошибка. Урарака... она... Киришима перестал улыбаться. Его острые зубы сомкнулись, а бровь дёрнулась в нервном тике. Он перевёл взгляд с экрана на каменное лицо Тодороки, ища ответа, но не найдя его. — Это... это же не круто... — тихо прошипел он, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках натянулась. Шото Тодороки медленно, почти церемонно, опустил палочки для еды. Его разноцветные глаза — лед и пламя — сузились, анализируя кадр с холодной, почти машинной точностью. Но даже в этом льду, в глубине голубого зрачка, мелькнула крошечная, но жгучая искра глубочайшего потрясения. Момо в ужасе прикрыла рот ладонью. Её ум, всегда работавший с невероятной скоростью, уже выстраивал и тут же опровергал логические цепочки. — Но... это невозможно... Её жестоко используют, — её шёпот был полон отчаяния, — это единственное объяснение... И тут, будто по команде, все взгляды, тяжёлые и вопрошающие, устремились к одному человеку. К Изуку. Тот сидел, не двигаясь, вцепившись пальцами в край стола. Вся кровь отхлынула от его лица, оставив кожу мертвенно-бледной, почти прозрачной. Губы беззвучно шевелились, пытаясь сформировать слог, имя, которое отказывалось повиноваться. Его зелёные глаза, всегда такие яркие, полные непоколебимой надежды и огня, остекленели. В них был только ужас. Чистый, концентрированный ужас. Он видел не просто одноклассницу на экране. Он видел, как рушится фундамент его веры. Как та, что была для него воплощением доброты, чистоты и самого света геройства, стояла по ту сторону. — Нет... — это был не шёпот, а сдавленный стон, вырвавшийся из самой глубины души. Он продолжал смотреть. Смотреть, как их «божий одуванчик», их солнечная Очако, помогала тем, кого они поклялись останавливать. Как её фигура, всегда такая светлая и открытая, теперь выглядела отчуждённой, холодной и бесконечно далёкой. — НЕТ! Его крик, рваный, надрывный, словно удар молота, разбил оглушительную тишину комнаты. — Это неправда! Её заставили! Её похитили! Она бы никогда... Урарака бы никогда не стала... не стала... Он обвёл взглядом остальных, ища подтверждения, поддержки, хоть капли той веры, что пылала в нём самом. Но в глазах Мины уже блестели непрошенные слёзы. Цую смотрела в пол, её плечи ссутулились под тяжестью неумолимой реальности. Ида, сжав кулаки до хруста, смотрел на экран с ледяным, безмолвным ужасом. А Киришима просто опустил голову, его обычно несокрушимый дух был растерзан и подавлен. Телевизор продолжал работать, его звук стал теперь ядовитым и зловещим. Диктор произнёс что-то о «новой опасной преступнице, известной под кодовым именем Нулевая Гравитация». В комнате повисла тишина, тяжёлая, густая, давящая на барабанные перепонки. Её разрывало лишь прерывистые всхлипывания Мины и мерное тиканье настенных часов. Обычный, шумный вечер был мёртв. Он рассыпался в прах, и на его обломках осталось лишь одно, невыносимое, режущее душу знание: та, в кого они верили безоговорочно, та, чья улыбка согревала их сердца, была теперь по ту сторону.