11. Бездна

Сборы были стремительными и безэмоциональными, как приведение в боевую готовность часового механизма. Рен наблюдала, как Иллуми — живое воплощение холодной эффективности — отдавал тихие, чёткие приказы оперативникам в одинаковой матово-чёрной униформе. Звучало лишь шипение радио, лязг затворов и ровное, приглушенное жужжание заряжаемых приборов. Она сама не требовала многого: проверила запас вишнёво-чёрных, почти живых чернил в хрустальных флаконах, поправила на себе практичную одежду из вощёной ткани — тёмно-синей, как ночное небо перед грозой. Она скрывала иссиня-чёрные спирали на предплечьях и птицу, спящую на ключице, но оставляла свободными руки и шею, где при свете, вперемешку с цветными рунами, мерцали тончайшие, почти невидимые линии защиты. Тишина в её голове была по-настоящему оглушительной. Без фонового гула предков, без их шепота, каждое её собственное решение отдавалось внутри с неестественной, пугающей ясностью. Это была тишина пустого собора, где эхо собственных шагов звучит как кощунство. Освобождение, обернувшееся новой, хрустальной формой одиночества. На причале, продуваемом ледяным ветром с пропасти, их ждал «Скальпель» — дирижабль-игла, длинный, угловатый и весь сотканный из брезентовых тканей и тёмного металла. Иллуми, проверяя крепление тактического жилета, бросил, не глядя на неё, слова, окрашенные дымкой дыхания на морозном воздухе: — Твои руны. Они будут работать на удалении от Утёса? — Они работают со мной, — парировала она, проводя пальцем по деревянной рукояти клинка, ощущая подушечкой шероховатость резных защитных символов — А не с камнями под ногами. Вопрос в другом: хватит ли твоим людям прагматизма, чтобы не вскинуть оружие, когда начнётся нечто... выходящее за рамки их уставов. Он наконец повернул голову. Взгляд его бледных, как зимний лёд, глаз был лишён вызова — лишь холодная, почти клиническая констатация. — Их рамки выполнять приказы. Мои приказы. Твоя задача обеспечить выживание экипажа. Надеюсь, эти векторы совпадут. Внутри «Скальпеля» пахло озоном, маслом и стерильным холодом. Металл, потёртая кожа кресел, мерцающие голубоватые экраны, отбрасывающие призрачный свет на серьёзные лица. Рен выбрала место у иллюминатора, за которым уплывали вниз, в багрово-сизую пелену вечера, зубчатые склоны Кукуру. Вибрация двигателей, пронизывающая каждую молекулу воздуха, и монотонный гул вскоре слились с усталостью — тяжёлым свинцом в костях после трёх дней непрерывной настороженности и душевных бурь. Веки налились свинцом. Она не услышала, как он подошёл, лишь ощутила внезапное тепло и тяжесть пушистого пледа, мягко упавшего на её плечи. Пахло им — холодной сталью, кожей и чем-то острым, пряным, абсолютно чужим и невыразимо притягательным. Затем он осторожно присел рядом. Его дыхание, ровное и глубокое, коснулось обнажённой кожи её шеи чуть ниже мочки уха — горячий влажный след на охлаждённом теле. Каждый нерв встрепенулся, будто от удара током. Его пальцы — сильные, точные, знающие каждую уязвимую точку, — скользнули под край её куртки, найдя голую кожу у талии. Прикосновение было подобно языку пламени: обжигающе-нежным, заставляющим мышцы живота непроизвольно сжаться, а дыхание перехватить. — Ты же знаешь, дикарка, — его голос, низкий бархат, шершавый от усталости, проник прямо в ушную раковину, обволакивая, гипнотизируя, — Что дрожь страха и дрожь желания запускаются одними и теми же нервами... Разница лишь в фокусе. Его губы, мягкие и в то же время безжалостные, коснулись чувствительной кожи за ухом, затем мочки, сжав её на мгновение между зубами. Она вжалась в спинку кресла, ощущая, как всё тело отзывается предательской волной тепла, стекающей в низ живота. Предательски — потому что умом она ещё пыталась цепляться за обиду, за осторожность. Точнее, делала вид, что не хочет этого. Не хочет его. — Видишь? — он продолжил, и его ладонь, широкая и горячая, легла на её рёбра, обжигая сквозь тонкую ткань внутренней рубашки. Пальцы прочертили путь вдоль её бока, и каждый сантиметр кожи под ними вспыхивал и пел. — Ты не от холода дрожишь. А от того, что кто-то наконец-то не боится коснуться табу... не просто коснуться, а стереть его границы. Протест, лживо зреющий где-то в глубине, растворился, не успев стать словом. Её собственные руки, будто живые, независимые существа, взметнулись вверх, вцепившись в густые, прохладные волосы на его затылке. Она притянула его лицо к своему не с нежностью, а с той же яростной, животной потребностью, что бушевала в нём. Их губы столкнулись в поцелуе, который был битвой и капитуляцией одновременно. Его язык властно просился внутрь, его вкус — металла, кофе и чистой, дикой мужской силы — сводил с ума. Она отвечала с равной яростью, кусая его нижнюю губу, пока не почувствовала солоноватый медный привкус крови на языке. В ответ он лишь издал тихий, довольный звук, похожий на рычание, и его захват стал ещё плотнее, ещё безжалостнее. — Вот так, — прошептал он на её губы, и его рука, наконец, скользнула вниз, ладонь легла на её бедро, сжимая его с такой силой, что обещало синяки, и двигаясь дальше, к самому эпицентру её напряжения. Сознание Рен поплыло, сузившись до точки этого прикосновения, до его тяжёлого тела, прижимающего её к креслу, до гула дирижабля, слившегося с гулом в её крови. Мир раскололся на «до» и «после», и в этом «после» уже не было места никому, кроме него. — Только моя, — его голос прозвучал как приговор и обет одновременно, и в этот момент, в этом тёмном коконе, несущемся сквозь звёздную тьму, она почти, почти готова была с этим согласиться. Рен дёрнулась и резко открыла глаза. Сердце бешено колотилось, в висках стучало. Губы горели. Она была в кресле дирижабля. За окном — всё та же ночь. Иллуми сидел рядом. Не через проход, а на соседнем сидении, так близко, что его плечо почти касалось её. Он не спал, смотрел на радарный экран, но, почувствовав её взгляд, медленно повернул голову. Его лицо в тусклом свете приборов было невозмутимым. Он не отодвинулся. — Кошмар? — спросил он ровным голосом. Ни насмешки, ни участия. Рен сглотнула, пытаясь вернуть голосу твёрдость, чувствуя, как щёки пылают предательским жаром. — Отражение реальности, — выдохнула она, отводя взгляд к иллюминатору, пытаясь унять дрожь в пальцах. — Интересная реальность, — заметил он, и в его голосе, казалось, промелькнула тень того самого бархатного тембра из её сна. Или ей послышалось? — Ты вскрикнула. Один раз. Она резко посмотрела на него. Он уже снова изучал экран, его профиль был спокоен и прекрасен, как у ледяного демона. Он знал? Чувствовал через эту проклятую связь? Или просто наблюдал, как всегда? — Твои методы... — начала она, сжимая подлокотники. — Они всегда такие? Манипуляция даже сном? — Сны продукт подсознания, — ответил он, не оборачиваясь. — Я лишь внешний стимул. Если в твоём подсознании рождаются такие... яркие образы, это вопрос к тебе, а не ко мне. Он снова загнал её в угол. Логично, холодно, беспощадно. Она отвернулась, глядя в темноту, чувствуя, как их молчание снова наполняется невысказанным напряжением, щемящим любопытством и этой невыносимой, обжигающей близостью. Остров Кварган встретил их не просто туманом, а густой, липкой пеленой, которая глушила звуки и искажала восприятие. Такого смога Рен не видела даже на Утёсе. На крошечной посадочной площадке, вырубленной в скалах, их уже ждали трое Охотников. Лидер, мужчина с усталым лицом и знаком трёхзвёздочного Охотника на груди, шагнул вперёд. — Сильва Золдик предупредил о вашем прибытии. Я Марло. Ситуация критическая. Существо проявляет высокую... — Мы разберёмся, — голос Иллуми, ледяной и не допускающий возражений, разрезал туман и доклад Охотника. — Сами. Ваши данные уже изучены. Они бесполезны. Вы будете обеспечивать периметр. Никакого вмешательства без моего прямого приказа. Марло замер, его лицо исказила смесь обиды и облегчения. Рен, стоявшая чуть сзади, едва слышно вздохнула и пробормотала себе под нос, глядя в сторону: — Классика. «Я Золдик, я лучше знаю, бла-бла-бла». Вселенская песочница. Иллуми, казалось, не услышал. Он уже отдавал своим людям распоряжения, разбивая их на группы для прочёсывания секторов. Потом его взгляд упал на неё. — Твоя очередь. Где искать пробоину? Рен закрыла глаза, отключившись от суеты вокруг. Она прислушалась не к слуху, а к коже. К едва уловимому зуду на старых, базовых рунах, нанесённых на её запястья и лодыжки. Они были её первым, примитивным компасом, реагирующим на искажения Нен чуждого происхождения. — Северо-восток, — сказала она, открыв глаза. — Где-то у подножия центрального хребта. Там... пахнет ржавой кровью и старым страхом. Охота длилась два дня. Два дня в болотистых топях Мертвой Равнины, где густой, отравленный туман застилал всё желтоватой пеленой, а бледное, болезненное солнце просачивалось сквозь него, не давая ни тепла, ни тени. Воздух был тяжёл и влажен, пропитан запахом гниющих испарений и тиной. Это был мир призрачных очертаний и внезапных, стремительных угроз. Иллуми был... впечатляющим. Не просто силён — он был абсолютно эффективен, как закон физики, воплощенный в смертоносной форме. Его движения в бою против быстроногих теней-разведчиков, мелькавших в тумане, были математически выверенными, с минимальной тратой энергии на максимальный результат. Он не дрался — он разбирал угрозы, как часовщик неисправный механизм. Рен ловила себя на том, что следит за ним не только как за напарником, но и как за произведением искусства убийства, абстрактным и совершенным. Но и её методы заставили его замереть в первый же вечер. Когда из густой пелены вывалилось нечто массивное — тварь, покрытая глянцевыми хитиновыми пластинами цвета запекшейся крови и испускающее волны дезориентирующего, воющего Нен, — она не стала уворачиваться. Вместо этого она ринулась навстречу. Её босые ноги бесшумно ступали по вязкой земле. В последний момент она скользнула под сокрушительный удар клешни, и её ладонь, смоченная в густых чернилах цвета звёздной ночи, легла на холодный хитин у основания чудовищной головы. Это было не заклинание, а что-то вроде... точечного определения. Её аура, обычно невидимая вуаль, сжалась в невидимую иглу и вонзилась не в плоть, а в сам узор его чужеродной энергии. На мгновение тварь замерла, её защитный Нен содрогнулся и дал сбой, образовав слепое пятно, похожее на разрыв в кричащей ткани. Этого мгновения хватило Иллуми. Он возник из тумана как призрак, и его когтистая ладонь беззвучно прошла через внезапно открывшуюся щель в хитине, найдя узел жизни. Существо рухнуло в тину, не успев издать звука, распространяя лишь волну тошнотворного запаха. На второй день туман сменился кислотной моросью, разъедающей одежду. Они пробирались по узкому каменному каньону, чьи стены, покрытые склизкими лишайниками, напоминали рёбра гигантского зверя. Именно здесь три твари, действующие с пугающей слаженностью, загнали их в тупик. Рен, прижатая спиной к холодной, мокрой скале, инстинктивно выбросила вперёд руку, собираясь выжечь руну прямо в воздухе — барьер ценою собственной силы. Но Иллуми был уже там. Он не оттолкнул её. Он влился в её движение, использовал её импульс. Его стремительный рывок вперёд для молниеносной атаки пришёлся на тот микромомент, когда её аура, собирающаяся для формирования барьера, создала временную слепую зону для одной из тварей. Он прошёл сквозь неё, как сквозь открытую дверь, и его удар был точен, будто они репетировали этот манёвр годами. Вторая тварь пала. Он отскочил назад, и его спина на секунду прижалась к её спине — твёрдый, тёплый якорь посреди леденящего хаоса, — а затем он снова ринулся в бой, оставив ей последнюю. Рен не стала ждать. Она бросилась навстречу, позволив когтистой лапе прочертить кровавую полосу по её плечу, но её пальцы уже легли на слизистую шкуру твари. Краткий импульс — и чужеродный Нен враждебного существа на мгновение заикнулся, сбившись с ритма. Этого хватило, чтобы Иллуми, закончив со своей целью, метнул самую крупную игоу, которая вонзилась в замершую тварь. Позже, у потухшего костра на небольшом каменистом островке, Иллуми, протирая острые концы булавок, сказал, не глядя на неё: — Интересный метод. Не разрушать оболочку, а вносить диссонанс в саму программу защиты. Требует входа в зону поражения. — Это не программа, — устало ответила Рен, чувствуя, как ноют свежие синяки от близкого столкновения и как зудят свежие, ещё не застывшие руны на её коже. — Это живой, дышащий узор. И у каждого узора есть слабый резонанс, изъян в гармонии. Просто нужно его... прочитать. А для чтения нужен контакт. Девушка смотрела на него, когда он, стоя на мокрой скале, сканировал местность. Его неподвижная фигура на фоне грязно-жёлтого тумана и свинцового неба. Его безжалостная эффективность. Его странное, необъяснимое попадание в такт её силе, в ритм её дыхания. Вспоминая ту синхронность, с которой мужчина справился более, чем на отлично, она ловила себя на мысли. Совпадение? Слишком идеальное. Расчёт? Но чтобы рассчитать что-то подобное, нужно было понимать не только тактику, но и ритм её ауры, её манеру мобилизации силы, то, как её Нен пульсирует в момент концентрации. Это было невозможно выучить за три дня. Если только... если только он не начал изучать её гораздо раньше. Или если их неполная связь давала ему это понимание на инстинктивном, примитивном уровне, то он чувствовал её силу, как ветер на коже. Мысленно, скрепя сердце, она поставила в его досье ещё один плюс. «Тактическая совместимость. Высокая. Источник: неизвестен (интуиция / анализ / связь?). Требует изучения. Риск: зависимость от синергии». Перед ними, в глубине каньона, туман сгущался, приобретая маслянистый, ядовито-фиолетовый оттенок. Оттуда веяло таким древним, таким чуждым злом, что даже руны на её коже заныли в унисон, будто предостерегая. Земля под ногами стала мягкой, почти пульсирующей. Гнездо. Логово. Или то, что от него осталось. Их взгляды встретились — золотистый, читающий пространство, и чёрный, читающий узоры, — оба лишённые страха, оба полные холодной, отточенной решимости. Следующий шаг вёл в самое сердце тьмы. Где её искусство чтения и прикосновения и его искусство расчёта и удара должны будут слиться воедино. Или сломаться. Вместе.