Часть 1

             – Ты мог бы не уходить?       – Тебе мало других призраков?       У Ронана россыпь огней на груди – его личный знак смерти, что терзает фантомное тело, прижигает горящей сигаретой – он сам себе говорит, что это невозможно, что боль чувствуют только живые: те, что поворачивают голову к распахнутым окнам, к разметавшимся по полу листам бумаги, к закашлявшемуся помехами радио, а после пожимают плечами, пропуская мимо себя десяток бестелесных теней.       Ронан и сам был таким.       Невосприимчивым.       Недоверчивым.       Джой же видит каждого из них, слышит мольбы и угрозы, сотни историй, что уже закончились – перед сном, за завтраком, в магазине, в парке, на улице, у закрытых плотно дверей, ей бы привыкнуть уже, перестать оборачиваться на голоса, не дёргаться от холодных прикосновений, не впускать в себя частицы мёртвых рассказов.       Да только не получается пройти мимо.       У них имена – одинаково странные.       И Джой оторвать глаз не может от созвездия пулевых на грудине, замечает отблески старых шрамов, прослеживает бесконечных узор татуировок, – ну как, насмотрелась? – и отворачивается зло, огрызается привычно уже, прячет внезапно так по-девчоночьи заалевшие щёки, а Ронан старается подобное не замечать.       Это им точно ни к чему.       Они с трудом партнёры, вынужденные союзники, невольные сообщники.       Только девчонка спрашивает обеспокоенное:       – Ты в порядке?       Только он сам призывает тихо:       – Держись, малышка.       Джой нервная – дёргается, паникует, не замечает очевидного, играет в самостоятельную.       Ронану встряхнуть бы её как следует, втиснуть в кирпичную стену и заставить слушать, но единственное, что ему остаётся – это смотреть тяжело и ронять слова сквозь зубы, сжимая сигарету до сломанного фильтра.       Девчонка оборачивается, вспыхивает спичкой, скалится острыми углами, но объясняет: с трудом, обкусанными губы, опуская руки, отводя взгляд – тогда картинка склеивается неровными краями: неполная семья, мелкое хулиганство, проблемы в школе.       А дом – и не дом вовсе.       Ронан заставляет себя не узнавать.       Его походка – словно ещё живой: ленивая, уверенная, спокойная, с шорохом одежды и звоном значка на поясе.       Джой хочется дотронуться до крепкой руки – вот так просто, жестом привычным и незаметным, найти точку опоры, поддержать в ответ, пустить по пальцам разряд осознание человеческого тепла, и, возможно даже, – (если по-волчьи мрачный коп позволит) – скользнуть ладонью по нитям краски, что сплетаются в целую жизнь, спросить о каждой из этих историй, узнать чуть лучше.       Они же напарники – пусть через силу и без особого желания – но подобное ведь допустимо?       Только вот сквозь полупрозрачное тело проглядывается стена.       И мятная жвачка на языке Джой тогда горчит слезами.       Ронана ждёт мост:       на той стороне заслуженный покой и вечная любовь       на этой – серые улицы и зияющие разломы неупокоенных       а ещё девчонка – колючая, нервная, за такой глаз да глаз       и взгляд у неё печальный       – Может, останешься? – спрашивает, а сама отворачивается.       Знает же, что нельзя.       Джой никогда не оплакивает мёртвых.       Но застывает у серого надгробия с букетом гвоздик.       а на плече её, под слоем одежды, – (мама будет злиться, если узнает) – чернильными нитями расцветает крохотный полицейский жетон