1. Кролик

      Две недели спустя

      Вязкая кровь налипала на тонкие бледные пальцы, капала на промерзшую землю, покрытую рассветной росой. У корней почерневшего от ударов молнии дерева лежала туша оленя — еще пару минут назад он истошно закричал в последний раз, а потом его артерию пронзил ритуальный нож. Астрид неотрывно глядела в черные остекленевшие глаза бедного животного, затем опустилась на колени, макнула два пальца в струйку крови и провела ими по лицу, оставляя багряные неровные полосы. В ее светлых волосах запутались сосновые иглы, пропитанные смолой. Голова гудела от монотонного гула сотен голосов, слившихся в единой песне, заглушаемой глухим боем барабанов. На капище этим утром было особенно мрачно и жутко.       Астрид отпевала свою сестру.       Сану.       Ее тело так и не нашли, но с началом нового лунного цикла богами велено оставлять все ушедшее. Так и поступили жители деревни — они прекратили поиски и сочли, что Сана погибла, что ее смерть — часть божественного замысла.       По лицу Астрид бежали слезы — они смешивались с грязью и кровью, бежали по тонкой шее прямо за ворот хлопкового платья.       В центр капища вышел жрец. Они всегда скрывали свои лица под масками-черепами, однако Астрид знала, что то был старейшина Отар — он был невысок и всегда носил череп волка. Он медленно поднял руки, покрытые дутыми выпирающими венами, и гул прекратился. Все жители, сидевший в кругу на коленях, смолкли и покорно опустили головы.       — Пойди сюда, дитя, — произнес он, глядя на Астрид.       Она знала, что сейчас будет. Тошнота уже подкатывала к горлу, но она встала на дрожащие ноги и подошла ближе, встала прямо над телом оленя. Отар положил руку на голову девушке и зашептал слова, известные лишь ему и богам. То были глухие просьбы и молитвы, которые никогда не найдут адресата. Астрид знала, что они были тщетны. Знала, потому что всю прошлую неделю сбивала колени в бесконечных раболепных просьбах вернуть ей ее сестру. Знала, что пролила немало слез и крови. Знала, что все это было бесполезно.       — Готова ли ты принести жертву? — спросил Отар.       Что можно предложить богам, которые отнимают все самое дорогое? Астрид не знала. Она знала только то, что деревня хочет от нее сейчас.       — Готова.       Отар кивнул и отошел в сторону, уступая место другому жрецу. На миг Астрид оторопела. Она не видела его раньше, совершенно точно не видела. Девушка не могла ошибиться. Она была уверена, что все жрецы достаточно стары, чтобы вены на их руках выпирали, а возраст прибил некогда мощные тела к земле. Этот же казался иным. Кожа на руках, выглядывавших из широких рукавов темной мантии, была совсем молодой и светлой, а ростом он казался на голову выше остальных.       На мгновение Астрид, погруженная в свои странные наблюдения, отвлеклась и совсем забыла, где находится. На негнущихся ногах она прошла вперед и повернулась к жителям деревне, ощущая присутствие нового жреца за спиной. В нос ударил противоречивый запах: смесь железа и солоноватой крови, а вместе с ним мед с молоком.       Тошнило.       Астрид стояла спиной к туше оленя, но слышала звук ножа, вонзающегося в плоть, слышала плески и звук лезвия, натыкающегося на кость. Наконец жрец протянул девушке чашу, наполненную до краев багряной жидкостью. Астрид взглянула на ее поверхность, где отражалось ее осунувшееся изможденное лицо. Круги под светло-голубыми глазами казались почти черными, на бледной коже выступали мелкие синяки.       Жители начали медленно хлопать ладонями по коленям. Астрид на миг оторвала взгляд от чаши и подняла глаза вверх. Вдруг если она не будет видеть кровь убитого оленя, ей будет легче закончить все?       Она смотрел на серое небо, которое царапали верхушки елей. Смотрела на одинокого черного ворона, ждущего окончания ритуала, чтобы полакомиться падалью. Смотрела на слабые лучи солнца, которые, казалось, никогда не достигали деревни.       А ее губ коснулась соленая кровь.

***

      Астрид бежала сквозь лес, не чувствуя ног. Туман клубился у земли, цеплялся за щиколотки липкими клочьями, корни деревьев — такие узловатые и кривые — хватались за стопы. Тропа петляла между деревьями, спускалась к низине, где воздух становился влажнее, холоднее. Запах прелой листвы и стоячей воды ударил в ноздри раньше, чем показалась водная гладь.       Хрустальное озеро.       Озеро лежало перед ней застывшее, словно лес задержал дыхание. Но под этой неподвижностью пряталась жизнь. На мелководье водоросли казались изумрудными облаками, мягкими и пушистыми, но стоило углубиться взглядом, и они превращались в извилистые сети, тянущиеся к самому дну. Астрид всегда находила в этом нечто странно красивое. Они были похожи на волосы самой земли, которые вода расчесывала в своем вечном движении. На свету некоторые из них отливали золотом, а другие — глубоким изумрудным оттенком, таким насыщенным, что он казался почти черным. Водоросли обвивали камни, словно древние украшения, забытые и спрятанные на дне.       В глубине вода темнела, и движения водорослей становились медленными, величественными, будто они подчинялись законам какого-то иного мира. Астрид всегда казалось, что они что-то знают. Как будто, если долго смотреть, можно услышать их шепот, увидеть образы в их движениях.       Она упала на колени, погрузила пальцы в вязкую грязь. Живот свело судорогой, горло обожгло горечью, и на камни вылилась бордово-коричневая рвота. Астрид закашлялась, завалилась на бок рядом с лужей собственной рвоты. Спазм накатил снова. Она едва успела отвернуться.       С губ срывались прерывистые всхлипы, тело дрожало, слезы текли, смешиваясь с грязью на щеках. Трясущимися пальцами Астрид вытерла лицо, но подняться не было сил. Она подтянула колени к груди, свернулась, пытаясь унять дрожь. Отогнать дурные мысли. Не думать вовсе. Но взгляд сам собой вернулся к луже у камней. Бордово-коричневая жижа. В ней плавали белесые хлопья рыбы, разваренные зерна ячменя, темные сгустки — то ли кровь оленя, то ли ее собственная. В нос бил запах соли и прогорклого жира. Вчерашняя каша с сушеной треской. Астрид отвернулась и зажмурилась.       Астрид запустила пальцы в волосы и потянула — сильно, до рези в коже черепа. Боль. Острая, чистая, отрезвляющая. Она вцепилась в тонкую прядь у виска и рванула. Волоски хрустнули, оторвались. Прядь осталась в пальцах — светлая, спутанная, будто бы уже чужая.       Астрид медленно повернула голову вперед, к озеру. Вода казалась такой манящей, будто шепотом звала к себе, в свои шелковые объятия. Девушка подтянулась на руках и проползла вперед, а затем рывком поднялась на колени. Мир опасно накренился, но она осталась стоять на четвереньках. Что-то тянуло ее вперед. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках.       Впереди она видела камень, на котором любила сидеть Сана.       Наконец Астрид поднялась на ноги. Дрожащими пальцами она развязала петельку своей нарядной белой накидки из овчины и отбросила одежку вниз, к ногам. Она скинула со стоп обувь и наконец очистилась, осталась в одной белоснежной льнянке.       Она сделала шаг в воду. Холод обжег ступни, пробрался под юбку, заставил вздрогнуть. Но она не остановилась. Еще шаг. Еще один. Вода поднималась — до щиколоток, до колен, до бедер. Дно было илистым, скользким, ноги проваливались в мягкую жижу, что засасывала, не желая отпускать. Астрид шла, раздвигая руками воду, чувствуя, как холод забирается все выше, сковывает мышцы. Еще несколько шагов. Вода дошла до груди, сдавила ребра ледяными пальцами. Астрид медленно согнула колени, опускаясь все ниже и ниже. Когда вода лизнула кончик носа, она инстинктивно набрала полные легкие, будто прощалась.       Рывком Астрид погрузилась под воду. Темнота накрыла мгновенно. Холод впился в череп, сдавил виски. Глаза открылись, но видеть было почти невозможно — вода мутная, взвесь ила и гниющих листьев застилала все. Астрид гребла руками, опускаясь ниже, пока пальцы не наткнулись на дно. Такое мягкое, вязкое, неприятное. Легкие начали гореть. Воздуха не хватало. Астрид всплыла, жадно хватая ртом кислород.       Она недовольно мотнула головой и тут же нырнула вновь. На сей раз она проплыла к самому дну и выпустила весь воздух из легких. Причудливыми перламутровыми пузырями он поднимался наверх, к свету. Астрид же медленно погружалась на дно. Она закрыла глаза и попыталась уговорить себя вдохнуть воду и навсегда попрощаться с этим миром.       В этой холодной пустоте был свой покой. Гудящая тишина успокаивала, будто принимала Астрид со всеми ее пороками, будто снимала с плеч тяжкий груз вины.       Можно было остаться здесь: на дне.       Астрид медленно повернула голову влево, ее длинные волосы лениво колыхнулись вслед. Она открыла рот, чувствуя как на язык налипает горечь грязной озерной воды.       И Астрид сделала вдох.       Неистовая боль обожгла легкие, тело задергалось, совершенно не слушая голову. Не осталось ни единой мысли, в голове был лишь пульсирующий страх. Руки сами загребли воду, ступни оттолкнулись от дна. Астрид всплыла на поверхность и выкашляла мутную воду. Где-то под ребрами засела режущая боль.       Астрид ударила кулаком по воде — бесполезный, бессильный жест. Брызги разлетелись, осели обратно. Вода осталась такой же неподвижной, такой же равнодушной к чужому горю. Девушка побрела вперед, чувствуя как мокрая ткань неприятно липнет на кожу, покрывшуюся мурашками. Астрид опустилась на колени рядом с камнем, где обычно сидела Сана.       Слезы обожгли глаза, смешались с озерной водой на лице. Астрид зажмурилась, уткнулась лбом в камень. Холод въедался в кожу, но ей было все равно. Хотелось просто остаться здесь. Замерзнуть, утонуть, перестать чувствовать эту грызущую, выматывающую пустоту внутри. Но даже умереть нормально она не могла.       Рыдания рвали горло. Она понимала, что ей было невыносимо тошно нести это бремя существования. Она хотела закрыть глаза и не проснуться. Она бы не сопротивлялась, если бы попала в пасть к волку. Она бы не искала противоядие, если бы ненароком съела яд.       Она бы не пыталась спасти свою жизнь, но и закончить ее своими руками у нее не было сил.       Астрид разжала пальцы, оттолкнулась от камня. Поплыла к берегу медленно, через силу. Каждое движение давалось с трудом — тело налилось свинцовой тяжестью, мышцы отказывались слушаться. Она выбралась на берег, рухнула на траву. Лежала, тяжело дыша, чувствуя, как холодная вода стекает с одежды, впитывается в землю.       Небо над головой потемнело. Сумерки наступали быстро, крадучись, превращая лес в сплошную черную стену.       Астрид медленно села. Мокрые волосы липли к лицу, одежда тяжело обвисла на теле. Она посмотрела на озеро — темное, безмолвное, хранящее свои тайны. Ярость вспыхнула внутри так резко, что перехватило дыхание.       Она ведь хотела очернить своей смертью единственное место, где Сана была по-настоящему счастлива и свободна. Место, где она плела венки из клевера или вереска. Место, где она смеялась звонче всего.       Сана любила наклоняться ближе, чтобы рассматривать, как водоросли тянутся к свету. Она говорила, что они похожи на жителей другого мира, который начинается там, где заканчивается лес.       — Знаешь, они напоминают мне тех, кто стремится к истине, — сказала Сана в их последний раз здесь. — Они всегда тянутся к тому, чего не могут достать.       Теперь Астрид смотрела на водоросли с той же странной тоской. Они казались застывшими, но в их плавных движениях под водой было что-то упрямое, почти живое. Они не знали границ. Они тянулись туда, где, возможно, не было ничего.       — Может быть, мы такие же, — прошептала она тогда, глядя на отражение неба в воде. — Тянемся туда, где нет ответов.       Ветер поднялся, нарушив гладь воды, и отражение исчезло, а водоросли качнулись, будто соглашаясь с ее мыслями.       Последний раз, когда они были здесь вдвоем…       Она закрыла глаза, и воспоминания нахлынули, как волны на берег, но эти отголоски прошлого были куда более мрачными.

***

      — Это было его предназначение, — вздохнула Астрид, когда Сана вновь сокрушалась о смерти кролика, пущенного на суп.       — Предназначение… Он был рожден, чтобы с него содрали шкуру, потом выпотрошили и сварили в воде… — тихо повторила она тогда, опуская ногу в воду. — А какое у тебя предназначение?       — Не знаю, — честно ответила она. — Когда что-то эдакое случится со мной, тогда и пойму.       — Случится? Тогда это не судьба, а случай.       — А в чем разница между судьбой и случаем?       Сана задумчиво подняла ноги из воды и подтянула колени к груди. Ее пальцы перебирали лепестки васильков, принесенных для очередного венка.       — Знаешь, перед тем, как папа забрал Флекке из клетки, его перестали кормить. Я собрала сено и его любимую брюкву, но мама запретила мне вынести ему… И тогда я поняла, что у него осталось мало времени. Это и была его судьба. Я пошла с ним попрощаться и увидела, что он тоже это понял. Он сидел в углу, трясся… Я просунула пальцы к нему в клетку, а он так по-особенному ластился, будто думал, что я смогу помочь ему… Будто надеялся, что я открою ему клетку и… — в голосе Саны звучали слезы.       Астрид замерла на миг, приподняла подол юбки и поспешила к сестре. Она взобралась на камень и села рядом, отодвинув венок из васильков.       — Ты чего… — прошептала она, погладив Сану по светлым волосам. — Ты знаешь, что иначе нельзя.       — Я должна была его отпустить… — задыхаясь, произнесла она, утирая слезы.       Астрид прижала сестру к груди.       — Поэтому боги всегда молчат, — прошептала она. — Теперь ты их понимаешь.       Сейчас Астрид знала, что Сана не поняла богов.       Она поняла кролика.