Глава III. Она меня погубит

Утро в Берлине начиналось с гула. Машины с солдатами проносились по улицам, женщины в платках спешили в магазины с карточками, в газетах писали последние новости с фронта. Город жил войной, но за высокими окнами канцлярии царила иная тишина. Густая, тяжёлая, как запах старой бумаги. Эрих стоял у окна, руки за спиной, и слушал этот гул. Он всегда умел отстраняться от всех, но теперь звуки проникали глубже, мешали сосредоточиться. Виной была не война. Виной была она. Рэй вошла без стука, как делала это всегда. Её лёгкость бесила и восхищала одновременно. На ней было простое серое платье, но оно странным образом казалось ярче всего, что его окружало. — Господин канцлер. — протянула она с сделанный специально серьёзностью и тут же улыбнулась. — Бумаги из архивов. Вы же просили? Она положила стопку документов на стол, но двигалась слишком медленно, будто растягивая момент. Эрих посмотрел на неё, не поднимая головы полностью. — Я просил вчера. — Вчера было вчера. — отозвалась она легко. — А сегодня — сегодня. Он сжал челюсти. В его мире дисциплины такие ответы звучали почти как вызов. Но в её устах они звучали… почти как игра. — Вы слишком свободны, фройляйн. — сказал Эрих холодно. Рэй сделала шаг ближе, наклонилась к столу, и её волосы чуть коснулись бумаги. — А Вы слишком связаны. — прошептала она так, что он едва расслышал. Эрих резко поднялся. Его высокий силуэт затмил свет от окна. — Вы не понимаете, чем рискуете. — сказал он. Она взглянула на него снизу вверх. В её глазах было слишком много огня. — А Вы понимаете? — ответила она. — Вы боитесь даже собственной тени. Эти слова ударили в самое сердце. Он хотел возразить, но не смог. Потому, что она была права. Вечером Эрих снова оказался в архиве. Хотел убедиться, что Рэй ушла, но она сидела там, среди бумаг, и что-то напевала тихо, почти шёпотом. Стены ловили её голос, превращая его в эхо. — Вам не следует здесь оставаться. — сказал он. Она подняла глаза. — Но Вы ведь тоже здесь, господин канцлер. Эрих почувствовал, как внутри него сжимается что-то болезненное. Она разрушала его логику, его привычный порядок. — Вы играете со мной? — спросил он, почти шёпотом. Рэй улыбнулась. — Может быть. А может, я просто оживляю ваши стены. Эти слова прозвучали почти невинно, но в них было слишком много правды. *** Вечером в Берлине было тихо, слишком тихо для военного времени. Только редкие шаги на мостовой и глухой звук далёкой сирены. В кабинете канцлера горела одна лампа, отбрасывая жёлтый свет на бумаги. Эрих сидел за столом, но взгляд его был прикован не к картам и докладам, а к двери. Каждая тень на стене казалась её силуэтом. Каждое движение воздуха — её дыханием. Он вспомнил её слова: — “Вы боитесь не меня, а себя”. И понял — это было правдой. Он встал и медленно прошёл к окну. Снаружи тянулись улицы, где люди жили войной, карточками, тревогой. У каждого был свой страх. Его же страх был другим. Он боялся её. Не потому, что она могла выдать его или нарушить дисциплину. Нет. Он боялся того, что она делает с ним. Железо внутри него, которым он гордился, трескалось. Трещины разрастались. И за ними открывалась бездна. Когда часы пробили одиннадцать, он услышал шаги в коридоре. Его сердце ударило так, будто это марш солдат. Но шаги затихли, дверь не открылась. Он закрыл глаза, и ему показалось, что она стоит здесь, рядом. Улыбается своей опасной улыбкой, склоняется к нему, шепчет: — Может быть, разрушение Вам нужнее, чем победа? Эрих резко открыл глаза. Но никого не было. Он провёл рукой по лицу, и пальцы дрожали. Это было не похоже на него. Канцлер, привыкший управлять миллионами жизней, не мог совладать с одной женщиной. На столе лежала книга, которую она оставила. Томик стихов, чужих и ненужных. Открыл на случайной странице. Слова горели перед глазами: о страсти, о гибели, о безысходности. Эрих закрыл книгу, но эхо этих строк осталось в нём — “Ты гибель моя…”. Он услышал это как собственную мысль. Внезапно он понял, что не сможет больше избегать её. Ни её смеха, ни её слов, ни её тени в коридоре. Рэй уже поселилась в нём. И самое страшное было не то, что он понимал её власть. То, что он начинал хотеть её. Он сел в кресло, и глаза его затуманились. Перед ним встал образ: её волосы, её руки на его столе, её губы, которых он не смел коснуться. Знал, если коснётся — будет конец. Как для него, так и для неё. Но желание было сильнее страха. Он закрыл глаза и прошептал почти неслышно: — Ты погубишь меня. Словно признание. Словно молитва, но без надежды. Ночь тянулась бесконечно. Бумаги остались нетронутыми, приказы не подписанными. Эрих сидел в темноте, слушая, как часы отсчитывают секунды. И с каждой секундой он понимал — спасения нет. Ни в молитве. Ни в власти. Ни в себе самом. Он уже сделал шаг к бездне. И она ждала его там — с улыбкой, с дерзостью, с той лёгкостью, что рушила его стены. На рассвете, когда первый свет лег на город, Эрих наконец встал. Он выглядел уставшим, почти сломленным, но глаза его горели. Он знал — борьба окончена. И в этой войне не будет победителя. Будет только она. Его гибель.