АРКА I: ИНИЦИАЦИЯ. Глава 0. ​Пролог: точка невозврата.

      Смерть не пахнет цветами и не сияет белым светом в конце тоннеля. Смерть пахнет жженой резиной, сырым асфальтом и дешевым кофе, который я не успел допить. ​      В моем кабинете на стене всегда висел плакат: «ПТСР – это не приговор, а карта новой местности». Я учил солдат, вернувшихся из "горячих точек", заново ходить по этой карте, не вздрагивая от хлопка автомобильной двери и не видя в каждой тени снайпера. Я был хорошим психиатром. Холодным. Дистантным. Аналитичным. Моя жена называла меня "человеком-диагнозом", и, возможно, именно поэтому она стала бывшей. ​      Но для Маши я был просто папой. ​       — Пап, смотри! Стелла опять всё перепутала! – Маша заливисто смеялась, тыча пальцем в экран телевизора. ​       Я сидел рядом, чувствуя, как гудит спина после двенадцатичасовой смены. На экране мелькали кислотные цвета, феи с неестественно длинными ногами выкрикивали заклинания, а злодеи в обтягивающем трико строили планы по захвату вселенной. “Клуб Винкс”. Примитивный дуализм, сахарная обертка для детского эскапизма. Но я смотрел. Смотрел каждую серию, потому что в эти моменты Маша была счастлива, а я мог просто не быть врачом. ​       Я знал их всех. Блум с её мессианским комплексом. Ривена с классическим пограничным расстройством личности. Тимми… Тимми вызывал у меня профессиональную жалость. Интеллектуал, добровольно загнавший себя в роль обслуживающего персонала для “альфа-самцов” и магических принцесс. Типичный пример социальной дезадаптации и сублимации страха в технологии.       ​— Пап, а если бы ты был там, ты бы им помог? – спросила она, засыпая у меня на плече.       ​— Я бы выписал им всем по рецепту на антидепрессанты и отправил на групповую терапию, малыш, – прошептал я, выключая телевизор.       ​Это было моё последнее мирное воспоминание. ​       Через сорок минут мы вышли из кафе. Дождь превратил вечернюю Москву в размытую акварель. Маша бежала впереди, размахивая рюкзаком с блестками. Я крикнул ей “Стой!”, когда увидел свет фар, вырывающийся из-за поворота. Грузовик шел не сбавляя скорости, тяжелая сталь не слушалась водителя на обледенелом переходе.       ​В моменты критического стресса мозг переходит в режим гипервигильности. Время не замедляется - просто плотность обработки информации возрастает в тысячи раз. Я видел, как расширяются зрачки водителя. Видел, как Маша застыла, парализованная страхом - типичная реакция “замри”.       ​Я не думал о героизме. Героизм — это термин для некрологов. Для меня это был вопрос механики. Масса, вектор, ускорение. Мой прыжок был единственным способом изменить траекторию её тела.             ​Удар.       ​Боль не пришла сразу. Сначала был хруст - сухой, как ломающаяся ветка в зимнем лесу. Моя грудная клетка превратилась в месиво из костей и хрящей. Потом пришел холод. ​       Я лежал на асфальте, глядя, как Маша поднимается, плача и размазывая грязь по лицу. Она была жива и это было главным.       ​“Клиническая смерть через три… две… одну…” - констатировал мой внутренний голос. Я чувствовал, как отключаются периферические отделы, как сознание сужается до одной точки. Гипоксия мозга - забавное состояние. Оно дарит галлюцинации. ​       Но вместо тоннеля я увидел помехи. Словно на старом телевизоре. А потом - тишину. Такую абсолютную, какой не бывает в мире живых. Ни звука машин, ни рыданий дочери, ни биения собственного сердца.       ​А потом был свет. Но не белый.       Лазурно-голубой, стерильный и пугающий.