Быть может, доживём до завтра

Прибытие на новый фронт было грандиозным событием. Несмотря на всю секретность и яростные попытки скрыть наше существование, солдаты и коменданты местных органов сохранения порядка всё же узнавали нас по тем малым клочкам газет, что до них доходили. К всеобщему удивлению, когда нас, провизию и боеприпасы разгружали из грузовых вагонов, мы заметили Лилит, аккуратно спускавшуюся с достаточно высокого вагона и старательно пытавшуюся не забыть свои два чемодана с исследованиями и стимуляторами. Поскольку я всё ещё имела некоторый авторитет, а нового приставленного командира, который сам был из какой-то секретной службы, никто не слушал, мои слова были краткими и незамедлительными: «Двое человек помогают Лилит с её грузом, остальные - в строй и ждём приказов». С момента, как мы приехали, уже прошёл день. В свежих шахтах слышались отдалённые отголоски боя, но мы уже все привыкли к этому. Наконец, нас начали вводить в курс дела. Эта линия фронта держалась на трёх основных лагерях и одной крепости, в которой мы сейчас и находились. Раньше лагерей было семь, но противнику удалось прорвать оборону и в течение всего лишь месяца заполучить контроль над обширной территорией. Основные силы здесь - приговорённые военным судом к казни, а командиры - офицеры секретной службы. Также, чтобы исключить попытки побега и прочего, в крепости было почти два батальона тех, кто обучен стрелять в спины своим, если те не выполняют приказы. Проще говоря, из нас действительно сделали смертников. Первые два дня нас держали в крепости, после чего разделили на две группы примерно по 21 человеку и отправили в два противоположных друг от друга лагеря. Лилит всё так же держалась меня, и поэтому при распределении, не без взятки одному из офицеров, смогла попасть ко мне. Наш лагерь ничем не отличался от остальных, что я видела, разве что в глазах солдат уже была дама в чёрном балахоне и с косой. Их можно было понять: не умрёшь на фронте - расстреляет заградотряд. Кстати о расстрельной группе: эти трусы среди нас за людей и не считались особо. У них не было чести, каждый из них - по собственному желанию через связи своих родных пробился на более-менее безопасную работёнку. Каждый из них не видел смерти или настоящего врага собственными глазами. Каждый из них не считал за людей каждого из нас лишь за сам факт того, что страна, за которую мы воевали, отвернулась от нас. За сам факт того, что мы всего лишь хотели жить. Жизнь в лагере была почти как старая, разве что нам приходилось быть у ног командиров, что на фронте почти и не были, да детей дворян, приближённых к главе страны. Ещё одним отличием были фронтовые новости - они приходили медленнее и зачастую были неактуальны. Например, через неделю нахождения тут та часть моего батальона, что отправилась со мной, включая меня, узнала, что мои ребята из другой части, в другом лагере, уже смогли лично пожать руку нашим праотцам, да и лагерей у нас осталось всего двое. Лилит, в силу своей высокой нравственности, ушла в уединённое место и помолилась за их упокой, после чего мы смогли увидеть её заплаканной, но всё же готовой к дальнейшей работе. Тот день, когда мы узнали о захвате лагеря, был затишьем перед бурей. На следующее раннее «утро» противник начал массированную атаку. Наши парни думали, что смогут отразить её, как они делали это месяцами ранее, но реальность оказалась жестокой: противник активно использовал тяжёлую индивидуальную броню в сочетании с автоматическим оружием, и, хоть таких одетых в такую снарягу бойцов противника было мало, они давали значительный перевес сил. Назвать это обороной было попросту нельзя, это была бойня. Ребят косили, не замечая сопротивления. За всё время атаки мы смогли убить всего одного такого «дредноута» и чуть больше сотни обычных солдат. Мне тоже досталось, и весьма недурно. Свинец влетел мне в живот чуть ниже пупка и так и не сделал выходного отверстия. Адская боль была такой же, как и при моём первом ранении, только ранение в плече было несмертельным, а здесь я уже имела возможность отдать честь ребятам из второго лагеря. Благо Лилит, как всегда, была где-то рядом, и при поддержке двух других медиков меня еле как смогли оттащить вглубь лагеря. Рана была глубокой, кажется, что пуля прошила кишечник и матку, а возможно, ушла выше к почкам или поджелудочной. Теория также не исключала, что пуля могла прошить меня и остановиться, уперевшись в позвоночник или тазобедренную кость. Я уже была на грани, и веки начали тяжелеть. Было ощущение, что вся усталость, которую я не смогла вывести из тела, резко и в одно мгновение обрушилась на меня. Лилит заметила это и с громким врачебным матом запретила мне даже думать о том, чтобы закрыть глаза. Она активно общалась со мной, что-то бурно обсуждая. Я не сильно слушала, точнее, в ушах был непонятный гул и свист, которые не давали мне в полной мере слышать фразы Лилит, но я всё же старалась отвечать по мере услышанного. Дела начали быть ещё хуже, когда из моего рта и носа пошла кровь. Я не забуду этот вкус металла во рту ещё долго. Лилит уже не могла подобрать цензурных слов и попросту колола все стимуляторы и обезболы, лишь бы дать мне ещё пару минут. В конце концов, я невнятно, проглотив половину слов, брякнула что-то в духе: «Я хочу спать, дай мне уснуть». Положила ослабевшую руку на щеку сорвавшейся Лилит. Зрение поплыло, визг, плач и чёрный экран. Единственное, что оставалось неизменным, - шум выстрелов на фоне, сопровождавший весь наш диалог.