Пролог

— Вэгги… мой план… он провалился! — Чарли ударила кулаком по столу, ее глаза сверкали отчаянием. — Уже неделя прошла, а объявления об отеле никто не заметил. Никто! Даже демоны, что обычно шныряют повсюду, не подошли. Мы… мы обречены… Обречены сгореть в этом проклятом здании, в полной пустоте, и никто даже не вспомнит о нас! Чарли обессилено рухнула на диван, укрывшись под подушкой, словно надеясь, что так можно спрятаться не только от взглядов, но и от самой судьбы. Сердце сжималось, и воздух казался густым, как смола — каждый вдох давался с усилием. Ей было невероятно тяжело на душе. Она понимала: ее идея о спасении грешников провалилась. И не просто провалилась — разбилась о реальность с громким, хлестким звуком. Здесь многие потеряли веру еще при жизни, иначе почему они оказались здесь? Не случайно, точно не случайно. Все эти демоны… они убивали, грабили, насиловали, и каждый день демонстрировали, что мораль — для слабаков. Чарли хотела дать им шанс, показать путь к переосмыслению, хотя бы маленький, хоть какой-то свет в бесконечной темноте. Но вместо этого получала… пустоту. Пустоту и холод, сжимающие грудь так, что казалось — вот-вот сломают ее ребра. “Даже если ты веришь в лучшее, мир никогда не подстраивается под твои правила”, — подумала она, сжимая подушку. Слезы собирались на краю глаз, и она едва сдерживала их, потому что знала: если заплачет сейчас, Ада хватит и на слезы, и на отчаяние. И все же, в глубине души, где свет еще не погас полностью, Чарли шептала себе: “Но я не могу сдаться… если я не буду бороться, кто тогда даст этим… этим мерзавцам хоть маленький шанс?” Медленно встав с дивана, Чарли пошла к стенам отеля, будто ища опору в холодном камне. Ей нужно было почувствовать что-то реальное, ощутимое, физическое — иначе голова начинала тонуть в собственных мыслях. Слабость нельзя было показывать. Столько демонов положилось на нее, столько надежд она обещала воплотить: чудо, умиротворение… а теперь она стоит, проводя ладонью по холодной поверхности, словно надеется, что здание само собой исчезнет и вдруг откроется кто-то, кто решит все проблемы. Но нет. Чудес не бывает. Не время киснуть. Нужно выбросить все тревоги. Смотреть на мир иначе. Двигаться дальше. Сдаваться нельзя. Разве этому учил ее отец? А чему он вообще учил? Она не помнила близости, не помнила слова утешения. Только холод, дистанцию и молчание. Он был правителем Ада, и у него столько обязанностей… и все же, когда она нуждалась в нем больше всего, он был рядом и одновременно так далеко. Даже сейчас, когда она повзрослела и, казалось бы, можно было убрать пропасть между ними, ничего не менялось. Они все так же оставались чужими, словно незнакомцы, связанных лишь одной фамилией — Морнингстар. И кроме одинаковой внешности и звучного имени их ничего не объединяло. Чарли хотела иначе. Она знала это. В глубине души она все тот же ребенок, мечтающий о счастливом воссоединении семьи. Но вместо этого она искала любовь у всех, кого можно, и порой вела себя глупо, будто надеясь, что хоть кто-то сможет заполнить пустоту, которую оставил отец. И каждый раз, когда она думала о нем, сердце сжималось. Оно хотело верить, что когда-нибудь они смогут быть ближе, но разум шептал: «Не здесь, не сейчас… слишком много расстояния, слишком много обязанностей, слишком много отчуждения». Ее не воспринимали всерьез. И, честно говоря, сама она тоже бы не стала. Единственная настоящая цель — иметь родителей. Они есть. Они живы. И оба любят ее… безумно любят. Чарли знает это, отвечает тем же, но обида все равно сидит глубоко, как заноза, которую невозможно вытащить. Почему они не рядом? Почему не поддерживают, когда все идет наперекосяк? Пока мама ушла куда-то своей дорогой, папа звонит лишь тогда, когда ему скучно или нужна какая-то просьба. Папа. Слово из четырех букв, а какой в нем смысл? Иногда кажется, что это просто звук, пустой, как звонок в пустой комнате. Но иногда — едва уловимая надежда, теплая, которую так тяжело удержать. И Чарли проговаривает внутри: “Я хочу, чтобы он был здесь… чтобы он был просто рядом. Не как Король Ада. Просто папа.” С ним связано слишком много эмоций и чувств, не похожих друг с другом. Он был мечтателем. Сейчас, глядя на свои руки, проводя ладонью по лицу, она вспоминает их совместное фото. Они похожи, как две капли воды — и не только внешне. Может, все это время она просто не замечала или не хотела замечать, что они схожи даже по характерам? Эта вера в лучшее, эта неизменная надежда, словно вяжущаяся с натурой серафима ее отца… И все же, почему она чувствует столько противоречивых эмоций? Может, он был прав? Может, ее затея была глупа? Может, вовсе не стоило задумываться обо всем этом? Может, отец пытался предостеречь ее от собственных ошибок? Папа. Папа, поговори со мной. Я устала искать ответы в одиночку. Я тоже хочу хоть раз почувствовать твое крепкое, отцовское плечо. Я не хочу разрушать наши хрупкие мосты отношений. Я вижу, как он старается… Но мы все еще закрыты друг от друга. Время не пришло. Мы не готовы ко всему, папа. Мы еще не созрели. — Чарли. Ты меня слышишь? — голос Вэгги вырвал ее из мыслей, которые обвили тело и душили, забирались под слои одежды и под кожу до самых костей, повторяя каждый раз все ошибки. Она не была готова их слышать, но и делиться не могла. Лучшей стратегией было играть роль, делать вид, что все хорошо. Она знала, что сорвется, и в этом была более чем уверена. Но пока что рядом с любимой был маленький островок безопасности. И как же ты меня терпишь? — подумала она, едва заметно улыбнувшись сквозь тяжесть внутри. Чарли даже не заметила, как уже оказалась на полу, прислонившись к холодной стене. Неужели в этот раз мысли унесли ее слишком далеко? Стоит думать меньше — это ни к чему хорошему не приводит. Лучше затолкать свои эмоции глубже, не вытаскивать их наружу. Не все двери стоит открывать сразу. — Чарли, милая, — Вэгги уже подошла вплотную и аккуратно опустилась рядом. Она никогда не давила, всегда была рядом так, что каждый раз становилось чуть легче. Наверное, легче. В глубине этого всепоглощающего чувства прятался стыд. Стыд за то, что она позволяет себе вести себя как маленький ребёнок. Ей нужно перестать так себя вести. Ей нужно повзрослеть. — Не стоит лезть ко мне в голову, — сказала Чарли, протягивая руку и сплетая пальцы с ангелом. — Даже я сама порой не понимаю, что там творится. — Тогда позволь мне помочь разобраться. Тихо посмеявшись, Чарли посмотрела на Вэгги. И кто же из них двоих наивнее? Она, верящая в искупление самых ужасных существ, или ее возлюбленная, верящая, что сможет помочь Чарли разобраться в ее тьме, при этом самой не утонув в ней? Скорее всего, обе. Наивные, глупые — и, наверное, именно поэтому они сошлись. Они хотят выстоять против всего мира, при этом врут друг другу каждый день в лицо. Чарли знает, что у Вэгги есть свои секреты, и корить ее за это нечего. Она сама не полностью честна с ней, хотя стоило бы. Ведь отношения должны строиться на честности, понимании и поддержке. Со всем этим они справлялись, но если тьма, что прячется в их душах, вырвется наружу, смогут ли они выдержать? Выстоять? Иногда ей кажется, что это слишком тяжело. Что она сама слишком слаба, слишком глупа, слишком погружена в свои мечты. Иногда хочется просто закрыться, забыть о мире, о грешниках, о надежде… Но тогда рядом оказывается Вэгги, и она понимает: это не просто поддержка, это якорь, который держит ее на плаву. И все же Чарли боится. Боится потерять контроль, боится, что их узы не выдержат, что ее ошибки разрушат все, что они построили. Она боится боли, которая может прийти вместе с надеждой. Боится, что счастье всегда слишком короткое. Но, несмотря на все это, она знает одно: важно жить здесь и сейчас. В этот момент им хорошо. Сейчас они вместе, и этого достаточно, чтобы чувствовать тепло. Завтра еще не наступило, и никто не знает, что принесет будущее. И может, это и есть настоящая сила — держаться за то, что есть, и быть честной хотя бы в этом моменте. — Проблема будущих нас, ведь так? — задала вопрос Чарли, пристально глядя в лицо любимой. Она прекрасна. Так мило сводит брови и щурится, пытаясь понять, о чем она сейчас думает. Глупая. Ее же просили не лезть, а она все равно лезет. Такая же отчаянная, как и я. Чарли сжала ее руку покрепче, стараясь вернуться в реальность. Но мысли снова унесли ее в собственный мир. О чем она думает, интересно? Почему я так внезапно говорю без связи, а ей приходится гадать? Или может, думает о моих секретах, надеется, что когда-нибудь я ей раскроюсь? Если так, то слишком самонадеянно. И все же, какая радость в этом маленьком моменте. Что даже среди хаоса и тьмы есть кто-то, кто рядом, кто готов понять, кто готов держать за руку. Но это не значит, что я перестану бояться. Я все еще боюсь, что рано или поздно придется столкнуться с тем, что мы не сможем удержать. Посмеявшись над собственной мыслью, Чарли перевела взгляд на барную стойку. Хаск готовил очередной коктейль для Энджела, который активно жестикулировал, что-то рассказывая. Наверное, снова ругал своего босса, упоминал, что его заставили работать шестнадцать часов подряд. Проклятый Валентино. Чарли скривилась мысленно. Ей хотелось врезать ему, устроить настоящий ад, когда она достаточно окрепнет. Когда поймет, что мир состоит не только из света и добра. Когда перестанет быть похожей на отца, который, похоже, все еще тоскует по своему прошлому и поддается сильным эмоциям. Она станет иной. Она станет такой же, как мать. Станет похожей на Лилит. И тогда весь этот ад, этот хаос, разлетится к чертям собачьим. Она сможет сполна уничтожить любого, кто смеялся над ней, кто кричал ей вслед, будто она ведет себя как ребенок. Сможет разорвать каждого, кто хоть на миг посмел навредить ее друзьям. Ее семье. Ее опоре. Всем тем, кто сейчас под ее крышей, кто верит ей — или хотя бы делает вид, что верит. Мысль об этом пульсировала в голове, словно черное перо, водящее по внутренней стороне черепа. Приятная, сладкая и опасная. Иллюзия безопасности здесь, в отеле, возвышающемся над городом, была почти осязаемой. Высота будто делала воздух чище, мысли — громче, а эмоции — тяжелее. И на этой высоте, где город оставался внизу, где весь ад смотрел на них снизу вверх… разумеется, начинало тянуть в пропасть собственных фантазий. Может, это недостаток кислорода так действует? Может от изоляции на холме дурные мысли легче цепляются, как будто их приносит ветер ночи? А может — нет. В аду нет кислорода. Он им незачем. Незачем, так же как и адорожденным вроде нее или грешникам, таким как Энджел. И значит, все это рождается не из воздуха. А из нее самой. Из тех глубин, в которые она боится смотреть слишком долго, потому что знает — если задержится там еще немного, то больше не выберется. Но порой оставаться в темноте проще, чем снова пытаться зажечь свет. Энджел. Хаск. Ниффти. Аластор. Вэгги. Все они лжецы. Лжецы по самой своей природе. Все это здание пахнет этой сладкой, едва уловимой, дурмящей голову ложью. Все делают вид, что ничего не происходит, а сами состоят из всепоглощающей тьмы. Хотя… может, и она сама полна этой тьмы, пытается ее изгнать, полностью игнорируя, а с каждым разом тонет все глубже и глубже. Эта пустота не отпустит ее. Они с ней слишком связаны. Это конец. Случилось то, чего не избежать. Нет сил даже винить родителей. Они сами ошиблись и расплачиваются за свои ошибки, пожиная плоды до сих пор. Может, мама ушла именно поэтому? Может, Чарли и есть главная ошибка, и она бежит не от себя, а от прошлого? Мама. Мысли снова возвращаются к ней. Нужно закопать. Нельзя думать. Нет. — Чарли, тише. Все хорошо, я рядом. Что тебя тревожит? Расскажи мне, я готова выслушать. Тишина. Рот будто заклеен. Не хватает сил даже открыть его, а желание говорить исчезло. Слова кажутся пустым звуком, они лишены смысла. Ничто не имеет смысла. Чарли медленно раскрыла кулак. В приступе гнева ногти впились в кожу, боль жгла, но это ощущение хоть как-то подтверждало, что она жива. — Не молчи, прошу, — голос Вэгги прозвучал мягко, но настойчиво, будто пробивая стену, которую Чарли выстроила вокруг себя. Волнуется. Чарли лишь сильнее пожала ее руку, показывая, что слышит. Она чувствует чужой взгляд, скользящий по ее лицу. Наверняка сейчас Вэгги сильно хмурится, сдерживаясь, чтобы не накричать, не потребовать слов, которые Чарли пока не готова произнести. Между ними слишком много молчания и недосказанности. Точно так же, как у ее родителей. Стараясь изо всех сил быть не похожей на них, она случайно повторяет их судьбу? Эту нить невозможно разорвать? Ее тоже ждет холодный конец в одинокой комнате? Ждет. Конечно, ждет. И этого не избежать. Мурашки пробежали по коже. Холодок прокрался под ребра. Чарли ощущала, как замерзает — не от температуры, а от того, что творится внутри. «11 букв. 5 гласных. 6 согласных.» Всего лишь фраза. Если она его произнесет — все закончится. Но тугой узел внизу живота затянулся так сильно, что стало трудно дышать. Она знала: стоит открыть рот — ее вырвет прямо на слова. Вэгги поймет, что что‑то не так. Это вопрос времени. Нужно сыграть. Отвлечь. Продолжить эту безопасную, отрепетированную ложь. Продолжить их вычурную игру в любовь и поддержку, в счастливую пару, которой они выглядят только со стороны, только пока оба душатся собственным и чужим враньем. Их игра зашла слишком далеко. Теперь их действия ранят уже не только их самих — они задевают тех, кто рядом. Они оба запутались, потерялись в собственных масках, не понимая, где заканчивается игра и начинается реальность. С усилием повернув голову, она посмотрела на их сцепленные руки. Вранье. Ненависть к этому была сильнее всего — хотелось отпрянуть, закричать, потребовать, чтобы Вэгги ушла. Но вместо этого Чарли лишь сильнее сжала ее руку, прижалась к ней, опустив голову на плечо. Прошу… давай проживем еще один день в ненависти. Я не готова тебя терять. Я никогда не готова. Сейчас особенно. — Как ты думаешь, если запустить новую рекламную идею, может получиться, и люди начнут хоть говорить о нас? А то выглядит так, словно про нас никто не знает. Экзорцист напряглась. Чарли почувствовала это в плече, ощущая, как напряжение передается ей. Конечно, она поняла — сейчас ее девушка ей нагло врет. Что делать? Подыграть, как всегда, продолжая эту вечную игру? Или впервые за годы отношений потребовать правды? Выбор очевиден. С усилием воли Вэгги пыталась расслабиться, вернуть контроль. Еще немного — и гнев ее сотрясет, вырвется наружу, словно дикий зверь. Ну же… Вырази свои эмоции. Скажи, как ты меня ненавидишь. Произнеси это вслух, чтобы я наконец перестала гадать, перестала выдумывать оправдания. Подтверди мои догадки. Сломай меня в последний раз — так, чтобы уже нельзя было склеить. Чтобы я перестала держаться за миф о доброте, которую будто бы вижу в каждом. Разбей мои надежды вдребезги. Размажь их по полу так, чтобы ни один осколок не блеснул. Стань той, кем я так боюсь тебя представить. Прими образы всех тех людей, которых я ненавижу, — жестоких, честных в своей темноте. Стань мною же — рядом со мной. Исцарапай мне душу моими же руками. Покажи мне, что я ошибалась. Пожалуйста. Сделай это. Прекрати оставлять мне надежду, если ты все равно собираешься уйти. — Если вас это утешит, о нашем отеле говорят даже в простом народе грешных душ, — Энджел соблазнительно опустился на диван, сладостно протягивая последние слова. В своем репертуаре. Это был шанс зацепиться за что‑то знакомое, вернуться в привычное состояние. Давай, Чарли. Ты сможешь. Улыбайся, как обычно. — О, да? — Чарли выдохнула и, воспользовавшись моментом, быстро вывернулась из объятий, стараясь уйти от минутной слабости и от проникающего в душу взгляда. — Боже, Энджел, это же чудесные новости. И что же говорят? Наверное, что-то хорошее Хотя, нет. Моя презентация прошла отвратительно. Я смогла завладеть вниманием Аластора, и все. Но может... есть шанс, а? Посмотрев на нее и закатив глаза, Энджел лениво вытащил телефон, пролистал что-то в ленте и, найдя нужное, включил видео. — “Отель Хазбина, основанный дочерью Правителя Ада, Люцифера, Чарли Морнингстар, обещает грешникам искупление и путевку в рай. Что же думают случайные прохожие?” Вэгги сразу сжала кулаки — так сильно, что суставы побелели. Чарли заметила, как у нее дрогнула линия плеч, как дернулся взгляд: телефон — Чарли — снова телефон. Вот именно этого она боялась. Этого момента, когда мир снова напоминает ей, что мечта — слишком хрупкая вещь для адской реальности. Она уже хотела попросить выключить. Хотя бы тише. Хотя бы отложить. Хотя бы… что-нибудь. Но успела только вдохнуть. Из динамика хлынуло: — “Да эта слишком много думающая сучка…” — “Стерва, что строит из себя святую…” — “Под чем она? На чем она? На чем сидит — тем и говорит.” Каждое слово — как удар плетью. Прямо по ребрам, по шее, по тому месту внутри, где она прятала маленький огонек надежды. Вэгги резко подалась вперед. — Энджел, выключи. Сейчас же. Но как назло, видео не ставилось на паузу — будто само хотело, чтобы Чарли услышала все до последнего. Энджел нажимал яростно, по несколько раз подряд, но экран только мигал, и ненавистные голоса продолжали литься в зал. — “Она думает, что кто-то поверит в этот цирк…” — “Да она даже себя не убедила…” — “Папочка дал ей игрушку — вот и играет.” Чарли почувствовала, как что-то хрупкое внутри скрипнуло. Не сломалось — но треснуло. Тонко, болезненно, как стекло под давлением. Вэгги уже не смотрела на телефон. Она смотрела только на нее. Тревога, вина, страх, злость — все смешалось. Но хуже было то, что Чарли видела в них еще один взгляд. Жалость. Она ее не выдерживала. Она ее ненавидела. И все же она молчала. Как всегда. Шторм внутри Чарли только нарастал, свиваясь в плотный, давящий ком где-то там. Лицо становилось мрачнее с каждой секундой, черты заострялись, будто их вырезали из мрамора. Желваки заходили на скулах — мерно, ритмично. Демоническая сущность рвалась наружу, пульсируя в глазах тусклым багровым светом, дрожью в пальцах, хищным подрагиванием губ. Энджел заметил это. Ох, он заметил. Он судорожно нажимал на экран, то сильнее, то беспомощно скользя пальцем по стеклу, бросая короткие, нервные взгляды на Чарли. Не дай ей взорваться, не дай ей взорваться, не хочу знать куда летят грешники после второй смерти… Вэгги не выдержала. Ее сорвало с места — рывок, колени больно ударяются о ковер, но она не обращает внимания. Она буквально подползла к дивану, вырвала телефон из рук Энджела и одним движением выключила видео. Даже этого ей показалось мало — она мгновенно накрыла устройство подушкой, словно пыталась физически заглушить яд, который вырывался оттуда. Зал погрузился в резкую, давящую тишину. Только дыхание. Только гул крови в висках. Только еле слышное потрескивание демонической силы, сочившейся из Чарли, словно из перегретого металла. Девушка осторожно подняла взгляд на нее — медленно, словно боялась спугнуть или, наоборот, довести до окончательной точки кипения. — Чарли… — прошептала она. Она хотела протянуть руку, но пальцы дрогнули. И в этот миг Чарли выглядела так, как будто еще одно слово — одно неверное, одно лишнее — и весь отель превратится в пепел. — Чарли, боже, это же просто мнения ничего не стоящих грешников. Не будем же обращать на них внимание, верно? Они не понимают просто всего масштаба. Сжалься ты над ними, не всем дан интеллект, — выдавил Энджел, пытаясь добавить легкой иронии, но вышло криво, нервно и почти жалобно. Смех оборвался, даже не начавшись, превращенный в короткий смешок, который дрожал, как плохо натянутая струна. Он одними губами прошептал Вегги: помоги, и сам чуть-чуть отполз назад, словно страх сам потянул его за плечи. Не всем дан интеллект. Эти слова зазвенели в голове Чарли так же громко, как будто их выкрикнули ей прямо в ухо. Ударили. Прошли по нервам холодным огнём. Слова, которые обычно она бы проигнорировала, словно мусор на дороге, сейчас легли в самый центр ее бури. Не всем… дан… интеллект. Как будто речь о ней. Как будто она — та самая не понимающая. Та, над кем едко посмеиваются. Та, кто верит в несбыточное. Та, кто строит отель ради мечты, которую вслух называют бредом. А внутри сорвалось: Да, конечно. Не всем. Ты думаешь, я не слышу, что вы говорите за моей спиной? Что думаете, но молчите? Что вращаете пальцем у виска, когда я ухожу? Что называете меня ребенком, дураком, идеалисткой? Думаете, я не знаю? Вэгги почувствовала, как воздух вокруг Чарли плотнеет, становится тяжелее — и незаметно придвинулась ближе, словно заслоняя собой весь мир. — Чарли… — тихо позвала она, стараясь удержать ее голосом, взглядом, прикосновением, всем, чем могла. — Не слушай. Это просто шум. Просто грязь, которой бросаются те, кто сам ничего не сделал. Но Чарли слышала уже не Вэгги. Она слышала только эхом отзывающееся в голове: “Не всем дан интеллект.” И где-то глубоко в груди, будто отрываясь от ребер, медленно поднималось чувство, которое она так долго давила. Грубое. Черное. Родное. Да, эти жалкие грешники не определяют ее как личность. Они ничего не значат. Не они решают, кто она. Не они определяют ее путь. Она вытащит тех, кто захочет идти за ней. Она проведет свой план до самого конца — даже если весь ад будет смеяться. И никто, никто не сможет сломать ее. Она сильнее этих неудачников, этих ядовитых слов, этих пустых взглядов. — Нам нужно шоу. Энджел завис на секунду, моргнул, медленно повернув голову. — Вот черт. Ты головой ударилась? — спросил он без тени деликатности, как умел. — Прости, конечно, но ты уже устроила шоу на интервью у Кэти. Нет, нам это точно не надо. Он полез под подушки дивана, разбрасывая их, будто они могли его укусить. — Где эта хрень, — бормотал он, пока Вэгги смотрела на это действие с все более сужающимися глазами. Наконец Энджел нашел телефон, выдернул его и демонстративно протер его об одежду. С таким выражением лица, будто тот успел собрать на себя всю грязь ада, несмотря на то, что Ниффти до этого три раза подряд прошлась, отполировав каждый сантиметр, включая лампочки и, кажется, самого Аластора. — Теперь нормально, — буркнул он, хотя телефон и так сверкал, как новенький. Повернулся к Чарли, прищурился: — Так. Что еще за “шоу”? Ты это слово каким местом сейчас придумала? — Черный пиар тоже пиар, Энджел. Кажется, я понимаю смысл слов Чарли, — медленно сказала Вэгги. Они вдвоем наблюдали, как Даст яростно нажимал на кнопку питания, будто пытаясь воскресить телефон силой воли. Экран мигнул. Энджел выдохнул — с облегчением, что ангел все-таки не испепелила устройство. Только тогда он заметил два пристальных взгляда, направленных на него. — Очень рад за вас, — протянул он, отряхивая телефон о рубашку еще раз. — Что у вас там, значит, коннект? Ну прекрасно. Просто замечательно. Он поднял голову. — Может, вы мне объясните, что за ход черного пиара вы обсуждаете? Что за шоу хотите устроить? Бои без правил? Или вы планируете выпускать ангелов друг на друга, чтобы они дрались как петухи на ферме? — Мы устроим то, от чего они не смогут отвести глаз. То, что перевернет их мнение. И заставит замолчать всех, кто считает меня слабой. Энджел тихо буркнул: — Звучит как что-то между пресс-туром и объявлением войны. Вэгги пожала плечами: — Это и будет война. Но… интеллигентная. Энджел прикрыл лицо рукой: — Ага. Чудесно. Война, но с хорошими манерами. Конечно. Что может пойти не так? — Все лучше, чем то, что ты снимаешь, — хрипло подал голос Хаск, едва подняв глаза от стакана. По лицу прошла ленивая ухмылка — та, что всегда появляется, когда алкоголь уже слишком прочно держит его за воротник. Энджел вспыхнул мгновенно. — О, пошло оно всё на хуй! Да ты вообще не понимаешь НИ-ЧЕ-ГО в искусстве, furry-котяра на пенсии! — Даст размахивал руками. Хаск лишь поднял бровь, отпивая: — Иногда понимание — это благословение, парень. Чарли наблюдала за ними — как совсем недавно они сидели тихо, почти уютно и как за пару секунд все превратилось в очередной взрыв споров, обвинений и болезненной правды. Атмосфера, пропитанная ложью. Она думала, что это просто ее страхи, но все ли и правда так гладко, как они изображали? Только что смеялись вместе — и вот снова как кот с собакой. Опять маски. Опять игра. Что-то в груди неприятно сжалось, словно тянуло вниз. Она уже почти провалилась в эту холодную яму мыслей, когда— Теплая ладонь легла ей на плечо. Чарли вздрогнула и обернулась. Вэгги. Простой знак: я здесь. Не громкие заверения. Не попытка увести разговор. Просто присутствие. Чарли улыбнулась — маленькой, усталой, но настоящей улыбкой. И почувствовала, как тугой узел внутри… чуть расслабился. Не развязался полностью — нет. Но ослаб. Стало легче дышать. Может, все не так плохо, как казалось. Может, между нами есть хоть что-то. Хотя бы базовое сочувствие. Это уже больше, чем пустая вежливость и дешевая фальшь. — Лучше сняли бы шоу вроде этого, как там у блядей… — Хаск щелкнул пальцами, вспоминая, — “Беременна в 16”. Вот это, мать его, контент. Больше толку было бы, чем от твоей очередной порнушки с фетишами на любой вкус грешника, которого мы потом — внимание — должны поставить на путь правильный. Или чем Чарли вообще занимается? — У людей, Хаск. Не у блядей, — устало поправила Вэгги, закатывая глаза так высоко, будто пыталась взглянуть прямо в Небеса. Хаск лениво махнул рукой. — Да без разницы. Была разница, и Вэгги это знала. Но спорить дальше с полупьяным демоном… да ну его. Она проглотила реплику, оставив ее где-то между раздражением и смирением. — И не только Чарли, — продолжила она уже спокойнее, выпрямившись и немного прикрывая собой подраскисшую Чарли. — Мы все — работники отеля — помогаем ей искупать грешников. Все вместе. Хаск хмыкнул, но промолчал. Энджел только фыркнул, будто хотел сказать «да уж, кто бы говорил», но удержался. Чарли услышала название шоу — «Беременна в 16» — и будто окаменела. Даже не сразу поняла, что перестала дышать. Внутри что-то хрустнуло, как старый механизм, который вдруг вспомнил, что он все еще работает. Шестерёнки начали вращаться — медленно, гулко, почти болезненно — но вращаться. Идея. Она не осознала, что выдохнула это вслух, почти беззвучно. Ей нужна была хоть какая-то нить, за которую можно ухватиться, любой концепт, любая идиотская мысль, которая могла бы стать искрой. И это… это подходило. Подходило настолько отвратительно идеально, что на секунду стало нехорошо. Шоу. Шум. Скандал. Треш. Ад любит треш. Ад питается аморальностью, грязью, падением ниже дна — и делает из этого развлечение. Чарли почувствовала, как уголки губ сами дрогнули — улыбкой? Оскалом? Трудно сказать. Значит… раз они хотят играть так… …будем играть по их правилам. Аластор появился так внезапно, что все в комнате вздрогнули. Хаск уронил бокал, Энджел дернулся, а Ниффти пискнула от испуга. Вэгги же среагировала мгновенно, выхватив копье и устремив его прямо в грудь демона, глаза ее горели яростью — яростью за каждое внезапное появление за спиной и яростью лично к нему. Аластор лишь улыбнулся, зубы блеснули остро и слишком много. — Ах, милая защитница. Как же давно вы не направляли это на меня, — сказал он, едва наклонив голову, словно принимая приветствие. Энджел откинулся на спинку дивана, выдохнув, и поднял руки, будто сдаваясь: — Чувак, ну хоть намекай, что появляться будешь! Так ты нас тут всех перебьешь своим внезапным «бу». И кто тогда отель принцессы поднимать будет? Привидения? Хаск фыркнул, глотнув из стакана: — Ты бы еще попросил его колокольчик на шею вешать. Чтобы звенел, как только этот псих материализуется. Энджел вскинул бровь и скривил наглую улыбку: — На кой? Такой ошейник носят только домашние животные. Особенно коты. Вроде тебя, пушистик. Раздавшийся свист в его голосе был таким довольным и ехидным, что Хаск едва не выплеснул выпивку. Бармен замер, повернул голову, медленно поднял средний палец и хорошенько его показал — чтобы не осталось сомнений, кому он адресован. Энджел в ответ послал воздушный поцелуй, изогнувшись так, будто снимал рекламу нижнего белья, и залился смехом. Аластор же стоял неподвижно, улыбка медленно расползалась шире — слишком шире, чтобы быть нормальной. Он пропустил перепалку мимо ушей, будто эти мелочи даже не касались его. Но каждый, кто знал радиодемона, понимал: он запоминает все. — Аластор, ты ведь обещал поддержать меня с отелем, не так ли? — заговорила Чарли осторожно, не желая спугнуть его, но в глазах уже играл хитрый огонек. — В самом начале я действительно сказал, что готов помогать с этим безвкусным и дешевым местом, — ответил он, чуть улыбнувшись. — Отлично! Значит, у нас есть первый участник для шоу. Теперь нужен второй, — радостно хлопнула в ладоши Чарли, сияя от предвкушения. Все замерли, глядя на Чарли. Она с усилием подавила накатывающее волнение — тот самый прилив эмоций, который всегда появлялся, когда она планировала что-то грандиозное, пусть и по ее собственным скромным меркам. Осталось решить последнюю деталь: нужен актер. Идея Хаска казалась ей просто великолепной — она изучила его вдоль и поперек, понимала каждую привычку, каждую реакцию. Нужно было только сесть за сценарий, все прописать, и проект будет готов. Не обязательно же создавать что-то реальное — импровизация, как на любой съемочной площадке, вполне подойдет. Вот только кого выбрать? Чарли пробежала взглядом по всем, кто находился в комнате, и задумалась. Кто из них больше всего подходит? Девушку использовать можно было бы, но из их арсенала подходили лишь трое, да и две уже были заняты. Ниффти отпадала сразу — получилось бы слишком коряво. Чарли не собиралась опускаться до такого уровня… хотя кто знает, может и осталась бы под вопросом. Оставались только парни. Хаск тоже не годился: он не умел играть, не умел в эмоции, и сразу бы было видно, что шоу постановочное. Нужен был кто-то, кто сможет передать настоящие чувства, хоть и по сценарию, чтобы казалось, что действие разворачивается вживую. Энджел. Он уже снимался в фильмах — пусть и взрослой категории, но опыт у него был. Он мог бы стать отличным кандидатом, да и сам выдвигал свою кандидатуру, правда, для совсем других целей. Но одно ведь вытекает из другого, не так ли? Только он грешник, а грешники не могут рожать. Боже, парни вообще не могут! И вся эта затея могла повлиять на его репутацию. Не хотелось бы разрушать ее раньше времени. А вдруг ничего не получится? И закончились люди. Совсем. Пусто. Но ведь это шоу. Можно же использовать ее? Или Вэгги? Это же неправда, всего лишь постановка. Но все равно — неприятно. Видеть друг друга в кадре с ним, в такой роли, в таком контексте… даже если это просто игра. Нет, это слишком. Тогда кто? Чарли уже почти физически ощущала, как в комнате сгущается напряжение. Она лишь пыталась прикинуть варианты, но со стороны, похоже, выглядело пугающе. — Мне не нравится то, с какой жадностью она осматривает нас, — протянул Энджел, поднимая бровь. — Детка, ты окончательно слетела с катушек? Решила устроить обряд экзорцизма? Поочередно изгоняя из нас что-то для исцеления и искупления? Он театрально вздохнул, сделал вид, что крестится, и добавил: — Бери своего Аластора и делай с ним все, что хочешь. Я, конечно, люблю хардкор и принуждение, но не до такой степени. Во мне жизнь еще течет, как бы иронично это ни звучало. Несколько секунд никто не говорил ни слова. Даже Хаск, обычно ворчащий по любому поводу, лишь глухо фыркнул, будто соглашаясь: «да, все именно так». Но Чарли понимала: шутки шутками, а вариантов не прибавилось. Каждый кандидат отпадал — кто по причине характера, кто по причине… физиологии, кто из-за репутации. И чем дальше она думала, тем сильнее ощущала, как сама себя загоняет в тупик. Но шоу должно состояться. И нужен актер. Реальный. Убедительный. И вопрос завис в воздухе, тяжелый, почти осязаемый: Если не они… то кто? Чарли хотела было что-то ответить, как вдруг зазвонил телефон. Она мгновенно рванула к нему, поднимая трубку и увидев входящий вызов. Ну конечно. Второй актер нашелся сам. — Готовьте аппаратуру для съемок. Завтра все начнется, — проворковала она, едва сдерживая восторг, и, не дождавшись ответа, бросилась наверх. Осталось лишь убедить его. Но у Чарли было достаточно рычагов давления, а он многим ей обязан, так что выбора у него практически не было. Закрывшись в комнате, она слушала тишину на другой линии, собирая мысли, и наконец, осторожно спросила: — Алло… Папа?