Глава 1. Гермиона

Мафия — особый мир, скрытый от посторонних глаз. Мир, в котором существуют свои законы, своя честь и собственная цена за каждую человеческую жизнь. Здесь власть принадлежит тем, кто умеет держать слово и одновременно нарушать его, если этого требует игра. А когда эта власть сталкивается с несогласием, начинается беспощадная, подчиняющая себе всё вокруг война. И теперь, как и во многие вечера прежде, Гермиона стояла на балконе своей виллы. Она любила это место, здесь всегда царила тишина, а сквозь стройные сицилийские деревья открывался вид на бескрайнее море, мерцающее в солнечных бликах. Сегодня солнце висело низко, окутывая её чёрное атласное платье мягким золотистым свечением. Кудрявые волосы, зачёсанные назад и собранные в аккуратный пучок, подчёркивали строгую линию шеи. Гермиона наблюдала за отцом. Во дворе он сидел за круглым столом в окружении своих самых верных людей. Они что-то обсуждали, записывали, переглядывались, порой громко смеялись. Поттер, давний соратник её отца, склонялся к нему, шепча что-то на ухо, и отец время от времени одобрительно кивал, поправляя запонки. Папа всегда повторял этот жест, когда был согласен. Табачный дым от их трубок поднимался лёгкими кольцами, смешиваясь с вечерним воздухом. Позже к ним присоединились и другие старейшины их круга, и разговор стал оживлённее, они обменивались мнениями и пили виски. Она давно знала: мир, в котором она живёт, жесток. Каждый день мог стать последним — и не только для неё, но и для тех, кого она любила. Она посещала частную академию, ведь в обычный университет её бы не пустили, слишком велика была вероятность, что её просто не станет. В памяти всплыл огромный портрет, висящий в подвале. Туда заходил только отец. Он сам повесил его и проводил перед ним долгие часы, словно беседуя с той, кто на нём изображён. На портрете была её мать — Джин Грейнджер, прекрасная, изящная женщина с мягким взглядом. Гермиона знала: он любил её так, как, казалось, не способен любить человек, живущий среди крови и убийств. Она на мать не походила. В ней было больше отцовского — та же некоторая грубоватость, стремление к свободе, мальчишеская манера двигаться. Мать же была светловолосой, высокой, удивительно красивой — и по-настоящему доброй. Гермиона не встречала никого, кто бы сочетал в себе столько мягкости и внутренней силы. Но доброта редко спасает в этом мире. Мать всегда верила, что мир возможен. Верила, что враги никогда не посмеют поднять руку на семью. И однажды эта вера оказалась роковой. Она отправилась на встречу по письму, будто бы написанному её мужем. То письмо — тот самый почерк, та же печать, те же духи, которыми пользовался мистер Грейнджер — оказалось подлой подделкой. Миссис Грейнджер и миссис Поттер поехали туда вдвоём. Их убили сразу — на том самом месте, где они должны были встретиться с мужьями. Тела нашли лишь спустя сутки. Отец тогда впервые за многие годы сломался, и услышала об этом даже маленькая Гермиона. Это случилось двенадцать лет назад. И сколько бы времени ни прошло, память о матери жила в ней сильнее, чем те смутные мамины образы, что успели остаться. Иногда она думала, что знает её меньше, чем должна, и всё же помнит — больше, чем забудет когда-либо. Отец не простил той трагедии. Он мечтал отнять у Дона правой стороны самое дорогое, что у того было, — так же, как когда-то отняли его собственное счастье. Но осуществить задуманное ему не удалось. Жена Дона умерла ещё до того, как он успел свести с ней счёты, — природа опередила его, оставив после себя лишь здорового новорождённого сына. Всё, что отец смог сделать, — поквитаться с его верными людьми. Он расправился с подручным Дона, а точнее с его супругой — людьми, чьё положение в их кругу было куда значительнее, чем могло показаться со стороны. У ближайшего помощника Дона была особая роль. Порой его влияние почти превышало значение консильери, хотя внешне он оставался всего лишь тенью своего господина. В мафии же такие «тени» имели огромный вес: они знали все тайны, распоряжались ресурсами, принимали решения, когда Дон отсутствовал. Такие люди выбирались очень тщательно, порой десятилетиями. Нередко эта должность передавалась по наследству, от отца к сыну, словно фамильная честь. Отказаться было позволено, но за отказ нередко платили жизнью, предательство же почти всегда означало неминуемую смерть. Жене мистера Уизли повезло чуть больше. По странному стечению обстоятельств — или, как отец позже говорил, по милости судьбы, — она в тот день осталась дома. И это случайное решение спасло ей жизнь. Гермиона же с ранних лет привыкла к постоянной охране. К молчаливым людям, которые всегда были рядом. Они сопровождали её везде, куда бы она ни шла, и ежедневно направляли отцу подробные отчёты: где она была, когда вернулась, что ела, что брала с собой и с кем говорила. Всё её детство прошло под этим невидимым куполом безопасности, который был больше похож на клетку, чем на заботу. Несмотря на суровость и тот мрачный мир, в котором им приходилось жить, отношения Гермионы с отцом были по-настоящему тёплыми. Он любил свою дочь. Всегда баловал, щедро поощрял малейший успех. Отец собирался передать ей весь мафиозный мир левого берега, и она должна была этому соответствовать. Он хотел, чтобы дочь умела управлять бизнесом так же уверенно, как когда-то управлял им он сам. Отец мечтал о сыне — о наследнике, который продолжил бы род и стал главным столпом его мира. Но после смерти жены всё изменилось. Он понял, что дочь — единственное, что у него осталось. И в ту же минуту она стала центром его вселенной, его катэ*, ради которой он был готов разрушить целую империю или построить новую. *КАТЭ — дочь дона мафии, наследница. Сегодня был день Совета, на котором присутствие Гермионы считалось обязательным. Она ещё раз взглянула на море, затем медленно направилась в свою комнату, чтобы выбрать наряд, достойный грядущей встречи. Её выбор пал на строгую чёрную жилетку, идеально сидящую по фигуре, и такие же классические шорты длиной чуть выше колена. Образ дополнили босоножки на высоком каблуке, придававшие её походке мягкую уверенность. Проведя по волосам ладонью и убедившись, что прядь не выбилась из аккуратного пучка, Гермиона направилась в кабинет отца. Там она открыла сейф и забрала необходимые тонкие папки, которые сегодня должны были быть представлены Совету. Отец ожидал её на веранде. Он лишь бросил короткий взгляд на неё и сказал, что пора выдвигаться. Зал заседаний находился в самом сердце города левобережной Сицилии. Высотное здание из чёрного стекла выделялось на фоне привычной итальянской застройки, словно пришелец из иного мира. Строгое, чуть мрачное, оно выглядело осаждённо среди тёплых бежевых фасадов. Войдя в прохладный мраморный коридор, они поднялись на верхний этаж, куда посторонние не имели права ступать. Двери лифта раскрылись, и взору открылся просторный зал с широким овальным столом из тёмного камня. Подчинённые уже сидели на своих местах. По правую руку от консильери, Джеймса Поттера, расположился его сын — Гарри Поттер, ровесник Гермионы, с которым она с детства делила все радости и тревоги их необычной жизни. По другую сторону стола, рядом с подручным Артуро Уизли, сидела его дочь Джинни. Они с Гермионой были не только одногодками, но и близкими подругами, несмотря на строгие правила мира, в котором росли. Всего в зале присутствовало около двадцати человек: начальник охраны, отвечающие за поставки сырья, ведение бухгалтерии, контролирующие разные сектора их империи — от транспорта до боевых подразделений. Каждый из них знал своё место и прекрасно понимал, какую часть головоломки составляли они. Гермиона заняла своё кресло рядом с отцом. Он произнёс несколько обязательных вступительных слов, а затем плавно перешёл к главной теме сегодняшнего собрания. — Наш груз, — сказал он, скрестив руки на столе, — был перехвачен в пяти милях от берега. Мы потеряли товар, людей и время. Нам нужно решить, как вернуть контроль над Южной бухтой. В зале прокатился приглушённый ропот. Несколько человек обменялись тревожными взглядами. Это был не первый такой инцидент. Гермиона помнила, что несколько лет назад пропала их баржа. После недельного поиска оказалось, ту затопили мафиози правобережья. Грейнджеры понесли баснословный урон по бизнесу. Гермиона молчала. Она слушала внимательно, отмечая каждую деталь, каждое слово. Она видела, как Артуро Уизли нахмурился, как бухгалтер нервно перелистывал бумаги, как Гарри закусил губу — он, как и она, понимал: если сегодня не будет найдено решение, последствия будут куда серьёзнее одной потерянной партии. Первым заговорил начальник охраны — крупный мужчина с тяжёлым, уверенным голосом: — Мы можем подключить людей со Старой набережной. Они знают маршрут. Возьмём двойную охрану, поставим два скоростных катера и… — И дадим понять врагу, что действуем вслепую, — ровно перебила его Гермиона. Несколько голов повернулись в её сторону. — Если мы сейчас усилим охрану, — продолжила она, — правые поймут, что мы не знаем, кто из наших крыса. Они будут готовы ко всему, в то время как мы всё ещё будем гадать. Пауза растянулась. Она чувствовала десятки взглядов, но держалась безупречно: спина прямая, руки сложены перед ней, взгляд твёрдый. Поттер-старший наклонился вперёд: — Ты хочешь предложить что-то другое, Гермиона? — Да, — ответила она, чуть склонив голову в знак уважения. — Для начала нужно понять, как именно был перехвачен груз. Это внутренняя утечка. Никто извне не мог знать, когда баржа сойдёт с маршрута. Нужна проверка среди тех, кто работал с документами. Бухгалтер вздрогнул — и она это заметила. — Далее… — Она положила на стол тонкую папку, ту самую, что взяла из сейфа. — Если мы потеряли товар, то можем потерять и рынок. Поэтому я предлагаю временно перенести производство на северные складские площади. Они устарели, но о них никто не вспомнит. — Это слишком рискованно, — пробормотал кто-то. Гермиона подняла глаза. — Рискованно оставлять наши суда там, где их ждут. Северные склады пустуют пятый год, их нет ни в одном актуальном отчёте. И, — она позволила себе лёгкую улыбку, — я это проверяла. Лично. В зале снова стало тихо. Даже отец слегка приподнял бровь. Гарри Поттер первым нарушил тишину: — Она права. Север — самое безопасное место сейчас. И если мы туда переведём часть людей, а другую часть оставим на юге, правые ничего не поймут. Джинни кивнула: — И мы можем пустить ложную информацию. Пусть думают, что следующая партия всё ещё на Южной бухте. Постепенно идея Гермионы превращалась в тактику. Люди обсуждали, уточняли, перерабатывали предложения, но основа оставалась её. Когда обсуждение подошло к концу, он поднялся. — Предложение моей дочери принимается. С этого момента она — официальный куратор северных складов и новой линии поставок. Гермиона слегка наклонила голову, принимая решение отца. Её сердце тихо билось в груди.  Гермиона вернулась домой уже за полночь. Совет затянулся, обсуждения сменяли друг друга, и хотя она держалась уверенно, усталость легла на плечи тяжёлой тканью. Дом встретил её привычной тишиной, такой глубокой, что казалось, она тоже наблюдает за ней. Она вошла в комнату, на ходу расстёгивая приталенную жилетку. Сняла обувь, позволив ногам коснуться холодного мрамора, и бросила на спинку кресла тщательно сложенные шорты. От одежды осталась лишь сухая усталость и желание смыть с себя весь день. Ванная была её убежищем. Тёплый свет, мягкие стены и серебристый блеск смесителя, из которого через мгновение потекла горячая вода. Гермиона встала под душ, и тёплые струи скользнули по коже, расслабляя мышцы, смывая остатки напряжения. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула влажный пар — запах соли, тёплого воздуха и её любимого геля для душа с ароматом жасмина. Минуты текли медленно и приятно, словно сама вода удерживала её от возвращения в реальность. Но вскоре она выключила душ, обернула тело мягким полотенцем и вышла в коридор, чувствуя, как прохлада касается распаренной кожи. Двери на балкон были широко распахнуты. Гермиона остановилась на пороге. Тёмная тишина внутри не пугала. Она точно знала, что закрыла двери, прежде чем уехать на собрание. Она делала это всегда. Всегда. Мгновение она просто стояла, прислушиваясь. Ни звука. Ни шороха. Лишь ночной ветер тихо шелестел занавесками, поднимая их лёгкими волнами. Наконец, собравшись, она прошла к дверям мягкими шагами. Закрыла створки, но оставила узкую щель — всего лишь крошечный проход для морского воздуха, без которого она не могла уснуть. Тело мягко коснулось постели, когда она легла на неё. Мягкая ткань, пуховые подушки, белые простыни — всё казалось удивительно расслабляющим после бесконечного дня. Она вытянулась на кровати, расслабила плечи и позволила себе впервые за весь вечер выдохнуть свободно. Она провела рукой по мягкой ткани простыни, позволяя себе забыться на секунду… пока кончик пальца не задел что-то холодное. Гермиона вздрогнула и приподнялась на локтях. В полутьме угадывалась небольшая тень, точно не складка ткани. Она потянулась к настенной лампе над кроватью и щёлкнула выключателем. Тёплый свет разлился по комнате, разгоняя тьму, и в тот же миг она увидела. На идеально разглаженной простыне лежала свежая, белая роза, будто срезанная всего минуту назад, а рядом — белый конверт без подписи. Гермиона замерла. Пальцы осторожно коснулись конверта, словно он мог оказаться ловушкой. Бумага была гладкой, дорогой, и от неё едва уловимо пахло хвоей. Она медленно вскрыла его и развернула письмо. «Моя прекрасная муза, вы осветили сегодняшний день ярче самого солнца, и я благодарю Господа, стоя на коленях, за то, что смог вас увидеть.» Чернила были свежими. — Тоже мне Шекспир, — саркастически промолвила она. Гермиона чуть нахмурилась. Покрутила розу в пальцах и резко отшвырнула её на постель. Злость отозвалась в груди, ведь некий посмел войти в её дом. Она рывком открыла двери на балкон и шагнула наружу. Ночной воздух обдал её лицо прохладой и терпким запахом моря. Она схватилась за холодные мраморные перила и наклонилась, всматриваясь в темень сада, где густые сицилийские деревья казались сплошной стеной. Сердце билось глухо, но быстро — она пыталась различить хотя бы лёгкое движение, хоть кого-нибудь. Но вокруг была лишь ночь. Гермиона ещё раз медленно провела взглядом по изящно выведенным строчкам, позволяя серебристому лунному свету вновь лечь на бумагу. Она ощущала странное и до смешного неловкое волнение. Отрицать было бы пустым упрямством: слова, столь смело обращённые к ней, грели душу и, будучи непривычными, трогали её куда глубже, чем она готова была признать. В свои двадцать лет она оставалась под неослабным надзором отца, который, подобно заботливому, но суровому стражу, тщательно ограждал её от каких-либо знакомств, тем более от тех, что могли перерасти во что-то большее. Мужчины появлялись вокруг неё лишь как подданные, как люди, связанные делами семьи, но никогда — как возможные воздыхатели. Интимность любых отношений была под строгим запретом, и отец, казалось, считал этот запрет очень важным звеном в их жизни. Кому он намеревался отдать её руку — оставалось загадкой. Быть может, он уже выбрал будущего супруга, быть может, ещё размышлял. Но, что удивительно, вопрос брака волновал его меньше всего. Иногда Гермионе казалось, что отец видит в ней прежде всего катэ, фигуру на шахматной доске их мира, и лишь затем — молодую женщину со своими желаниями и робкими надеждами. А всё же, как бы строго она ни воспитала себя, как бы ни подавляла в себе мечты, она не могла отрицать, что ей хотелось внимания. Хоть крохи нежности, мимолётного восхищения, случайного взгляда, который принадлежал бы только ей. Джинни же обладала куда большей свободой. Отец относился к ней с удивительным снисхождением, позволяя той выходить в город, гулять по набережным и даже посещать шумные дискотеки. Гермионе же подобное было позволено разве что мечтами. Редкие побеги, которые ей удавалось устроить — не чаще одного раза в месяц, — становились маленькими праздниками. Но и тогда она ощущала на себе тень ответственности, её каждая попытка выскользнуть из-под постоянного, удушающего контроля была рискованной игрой. Она знала своё положение в мафиозном мире отца, что делало её не просто дочерью, но залогом будущего рода, и потому Гермиона позволяла себе рисковать лишь тогда, когда мозг и душа требовали этого. И всё же, стоя под лунным сиянием, с белой розой в руке, она впервые за долгое время почувствовала себя не только катэ, но и хрупким созданием.