Глава 3. Правила войны

Рассвет пришёл серым и нежеланным сквозь узкие окна Ehescheidungsraum, окрашивая всё в оттенки камня и тени. Скарлетт проснулась с болью в шее и неловким осознанием, что провела большую часть ночи, прислушиваясь к дыханию Ретта, фиксируя знакомые ритмы его сна. Когда она открыла глаза, он уже бодрствовал, сидя у окна полностью одетым и выглядя столь безупречным, насколько это возможно для мужчины после ночи на каменном полу. — Доброе утро, миссис Батлер, — сказал он, не оборачиваясь. — Надеюсь, вы хорошо спали в своей башне из слоновой кости? Скарлетт приподнялась, сразу осознав, насколько растрёпанной она должна выглядеть. Её дорожное платье помялось до неузнаваемости, волосы вырвались из шпилек, а во рту ощущался застоялый вкус вина и сожаления. — Замечательно, — солгала она. — Как младенец. — Мм. Ты всегда была ужасной лгуньей сразу после пробуждения. — Он наконец повернулся, чтобы посмотреть на неё, и она уловила в его тёмных глазах нечто, что могло быть забавой. — Твои волосы пытаются удрать в семнадцать разных направлений. Её руки взметнулись к голове, пытаясь восстановить хоть какой-то порядок в рыжеватом хаосе: — Джентльмен не упомянул бы об этом. — К счастью для нас обоих, я никогда не претендовал на роль джентльмена. — Он встал, потягиваясь осторожными движениями мужчины, чья спина протестует против ночи на камне. — Еда прибыла. Твой завтрак ждёт. Он кивнул в сторону небольшого столика, где словно по волшебству появился ещё один деревянный поднос. Режим, видимо, был хорошо отлажен: хлеб, сыр, сушёные фрукты и то, что выглядело как разбавленное вино. Одна тарелка, одна чашка, одна ложка смотрели на неё вверх, словно укор. — Ты ешь первым, — автоматически сказала Скарлетт. — Дамы вперёд, — парировал Ретт. — Я настаиваю. — Как и я. Они уставились друг на друга через маленькую комнату, и Скарлетт с растущим раздражением осознала, что это будет их первой битвой за день. И не последней, если судить по блеску в глазах Ретта. — Это смешно, — сказала она. — Полностью, — согласился он. — Но ты это начала. — Я не начинала! Я просто была вежлива! — Нет, ты устанавливала доминирование. Есть разница. — Он подошёл к столу и начал расставлять еду с раздражающей точностью. — В любом цивилизованном обществе, достойном этого имени, даму обслуживают первой. Но мы не в цивилизации, верно? Мы в средневековой башне, играем по средневековым правилам. — Что это должно значить? — Это значит, — сказал Ретт, разрывая хлеб на две абсолютно равные части, — что обычные социальные условности здесь не применимы. Мы не на званом ужине в Атланте. Мы не играем ни для кого. Здесь только мы, и наши старые шаблоны не сработают. Скарлетт почувствовала вспышку чего-то, что могло быть паникой. Их старые шаблоны — это единственное, что она умела преодолевать. Уберите изысканный танец южных манер, тщательную хореографию того, кто кому уступает и когда, — и что останется? — Ладно, — сказала она, подходя к столу с таким достоинством, какое смогла собрать. — Но я не собираюсь притворяться, что это нормально. — Хорошо. Нормальное никогда не работало для нас в любом случае. Они ели в молчании, передавая единственную ложку туда-сюда с настороженной вежливостью бывших врагов, соблюдающих временное перемирие. Хлеб был грубым, но сытным, сыр острее, чем предпочитала Скарлетт, вино достаточно жидким, чтобы пить его без головокружения. Тюремная еда, как назвал её Ретт, хотя она точно ела и хуже во время войны. — Мне нужно умыться, — объявила она, когда они закончили. — Прошу. Я отвернусь. — Это не... Я имею в виду... — Она беспомощно махнула рукой в сторону умывальника, на невероятно маленькую комнату, на полное отсутствие приватности. — Как мы должны...? — Очень осторожно, — сухо сказал Ретт. — И с большой долей взаимного уважения. Если только ты не предпочитаешь провести следующие две недели в состоянии прогрессирующей грязи? Практичность этого была просто невыносима. Она так сосредоточилась на эмоциональных последствиях их заточения, что не подумала о повседневных реалиях. Как они должны были сохранять хоть какое-то подобие скромности, деля пространство меньше, чем большинство гардеробных? — Отвернись, — сказала она наконец. — С удовольствием. Он повернулся лицом к окну, его осанка была строго правильной. Скарлетт подошла к умывальнику, словно он мог укусить её, остро осознавая каждый звук, который производила. Вода была холодной, но чистой, и она сделала всё возможное, чтобы привести себя в порядок, оставаясь полностью одетой. За её спиной Ретт стоял совершенно неподвижно — любезность, которой она не ожидала и не знала, как истолковать. — Твоя очередь, — сказала она, когда закончила. Они поменялись местами с неловкой формальностью танцоров, осваивающих новые па. Скарлетт уставилась на деревню внизу, стараясь не прислушиваться к звукам утреннего омовения Ретта. Солнце теперь полностью взошло, и она видела людей, движущихся по улицам — обычных людей, ведущих обычную жизнь, не запертых в башнях с отчуждёнными супругами. — Скажи мне что-нибудь, — произнесла она, отчаянно желая нарушить странную интимность общей тишины. — Что ты хочешь знать? — Почему ты приехал сюда? В Бьертан, я имею в виду. Из всех мест в Европе почему эта маленькая деревушка? Она услышала плеск воды, шелест одежды, которую поправляют: — Я не выбирал её специально. Я был в Будапеште, услышал об этом месте от каких-то немецких туристов в кафе. Они смеялись над «примитивными обычаями» трансильванских деревень, над тем, как средневековые традиции всё ещё правят в отсталых местах. — Так ты решил посмотреть сам? — Я решил, что устал от городов. Устал от цивилизации, если хочешь знать правду. Есть что-то привлекательное в местах, где люди всё ещё верят в простые решения сложных проблем. — Вроде запирания супружеских пар в башнях? — Вроде веры в то, что любовь — это нечто, за что стоит бороться, а не нечто, что можно отбросить, когда оно становится неудобным. Слова ударили её, словно пощёчина. Скарлетт развернулась, забыв, что должна была давать ему приватность. Он был полностью одет, к счастью, но в его выражении было нечто сырое, от чего её желудок сжался. — Я никогда ничего не отбрасывала, — сказала она. — Разве? — Ретт отошёл от умывальника, его движения были осторожными и контролируемыми. — Скажи мне, Скарлетт — когда именно ты решила, что наш брак стоит спасать? До или после того, как я уехал из Атланты? — Это несправедливо... — Справедливо? — Его смех был резким. — Когда всё это было справедливо? Было ли справедливо по отношению к Бонни, что мы не смогли дать ей родителей, которые действительно друг друга любят? Было ли справедливо по отношению к тебе, что я женился на тебе, зная, что ты любишь другого? Было ли справедливо по отношению ко мне, что ты провела четыре года, заставляя меня расплачиваться за грехи Эшли Уилкса? Упоминание Бонни парализовало воздух в комнате. Скарлетт почувствовала, как колени ослабли, знакомая сокрушительная тяжесть вины опустилась на грудь, словно камень. — Не надо, — прошептала она. — Не надо чего? Не упоминать нашу дочь? Не говорить о ребёнке, которого мы оба подвели? — Мы не подвели её... — Мы абсолютно подвели её! — Слова взорвались из него с силой, которая заставила Скарлетт отступить. — Мы дали ей дом, полный гнева, обиды и эмоциональной войны, а потом притворялись удивлёнными, когда она пыталась преодолеть пропасть между нами, стараясь быть достаточно совершенной, чтобы заработать наше внимание. Слёзы обожгли глаза Скарлетт, горячие и нежеланные: — Она была совершенной. Она была самым совершенным, что любой из нас когда-либо... — Она была маленькой девочкой, пытающейся исправить брак своих родителей, и мы позволили ей. Мы возложили эту ношу на ребёнка, который должен был беспокоиться о куклах и пони, а не о том, собираются ли мама и папа уничтожить друг друга. — Прекрати. — Слова вышли надломленными, едва слышными. — Почему? Потому что больно? Хорошо. Должно быть больно. Может, если бы мы позволили этому болеть вовремя, вместо того чтобы использовать нашу боль как оружие друг против друга, она бы всё ещё была... — Прекрати! — Голос Скарлетт хлестнул, как кнут. — Ты не имеешь права на это! Ты не имеешь права винить меня в её смерти, когда тебя даже не было там! — Я никогда не был там, потому что ты ясно дала понять, что я нежеланен! Каждый раз, когда я пытался быть отцом для неё, ты находила способ напомнить мне, что Эшли Уилкс сделал бы это лучше! — Это неправда! — Разве? Подумай, Скарлетт. Подумай о каждом дне рождения, о каждой сказке на ночь, о каждом моменте, когда я пытался наладить контакт с собственной дочерью. Сколько раз ты упоминала, каким замечательным отцом Эшли был для своего ребёнка? Сколько раз ты выставляла этого образец добродетели как эталон, которому я никогда не смогу соответствовать? Обвинения попали в цель с разрушительной точностью. Скарлетт могла вспомнить те моменты, те небрежные жестокости, которые она наносила, даже не задумываясь. В то время они казались победой — доказательством, что она всё ещё может ранить его, всё ещё значит достаточно, чтобы заставить его истекать кровью. Теперь они казались свидетельством её собственной чудовищной эгоистичности. — Я была зла, — слабо сказала она. — Мы оба были злы. Разница в том, что я вымещал свою злость на тебе. Ты вымещала свою на нашем ребёнке. Слова повисли в воздухе между ними, словно физическое присутствие. Скарлетт почувствовала, как что-то сломалось внутри её груди, что-то, что удерживало её в целости весь последний год. Она опустилась на узкую кровать, прижав руки к лицу, и впервые с похорон Бонни позволила себе заплакать. Не те красивые, женственные слёзы южной красавицы, а уродливые, раздирающие рыдания, которые шли откуда-то из глубины, из повреждённого места. Она плакала по Бонни, по маленькой девочке, которая так отчаянно любила их обоих, что рискнула жизнью, пытаясь доказать, что достаточно храбра, чтобы заслужить их внимание. Она плакала по браку, который был отравлен ещё до того, как начался, по всем словам, которые они швыряли друг в друга, словно оружие, по любви, которая потерялась где-то в войне между ними. Она ожидала, что Ретт оставит её в покое, отступит в свой угол комнаты и позволит ей развалиться на части в одиночестве. Вместо этого она почувствовала, как кровать прогнулась рядом с ней, а потом его руки обняли её, притягивая к груди с нежностью, о которой она почти забыла, что он на неё способен. — Тише, — пробормотал он в её волосы. — Прости меня. Это было жестоко, даже для меня. — Это была правда, — всхлипнула она в его рубашку. — Всё это правда. Я действительно использовала её против тебя. Я была так зла из-за Эшли, из-за всего, и вымещала это на вас обоих. — Мы оба совершили ошибки... — Нет! — Она отстранилась, чтобы посмотреть на него, её лицо было измазано слезами. — Не смей пытаться сделать это равным. Ты старался быть хорошим отцом, а я саботировала тебя, потому что не могла вынести, что ты можешь преуспеть в том, в чём Эшли провалился. Руки Ретта обхватили её лицо, его большие пальцы с бесконечной осторожностью смахивали слёзы: — Скарлетт... — Я убила её, Ретт. Может, не напрямую, но я создала ситуацию, которая заставила её чувствовать, что она должна доказать себя. Если бы я не была так занята тем, чтобы наказывать тебя, если бы я была лучшей матерью... — Прекрати. — Его голос был твёрдым, но не недобрым. — Смерть Бонни была несчастным случаем. Ужасным, разрывающим сердце несчастным случаем, но не тем, что любой из нас мог предотвратить. — Но если бы мы были счастливее... — Если бы мы были счастливее, она всё равно могла захотеть перепрыгнуть тот забор. Она была бесстрашной, помнишь? Это не то, чему она научилась у нас. Это просто была она такая. Скарлетт хотела поспорить, настоять на том, чтобы нести всю тяжесть вины, но что-то в выражении Ретта остановило её. Он выглядел старше, чем она помнила, измождённым горем, которое она была слишком поглощена собой, чтобы заметить. — Ты правда так думаешь? — тихо спросила она. — Я думаю, — осторожно сказал Ретт, — что мы оба провели последний год, мучая себя «что если» и «могло бы быть». И я думаю, Бонни была бы в ярости от нас обоих за то, что мы тратим столько времени на вину вместо того, чтобы пытаться исцелиться. Это было так в духе Бонни — практично и нетерпеливо к взрослой глупости, — что Скарлетт почти улыбнулась, несмотря на слёзы. — Ей бы понравилось это место, — внезапно сказала она. — Что? — Эта деревня. Церковь, башня, весь этот средневековый драматизм. Она бы захотела услышать все истории о парах, которых здесь запирали. Уголки рта Ретта слегка изогнулись: — Она бы потребовала узнать, почему взрослые не могут просто поговорить друг с другом, как цивилизованные люди. — А потом она бы объяснила в точности, как нам всё исправить, в мельчайших деталях. — С диаграммами, — добавил Ретт. — Она всегда обожала рисовать свои схемы и планы. Они посидели в молчании миг, деля воспоминание о властной организаторской черте своей дочери. Это болело, но это была чистая боль, как ноющая рана, которая заживает, а не гноящаяся боль инфекции. — Я скучаю по ней, — прошептала Скарлетт. — И я тоже. Каждый день. Признание повисло между ними, простое и сокрушительное. Впервые с смерти Бонни они скорбели вместе, а не по отдельности, и облегчение от общей скорби было почти ошеломляющим. Стук в дверь прервал момент: — Обед, — донёсся голос Отто сквозь толстое дерево. Они неловко разъединились, оба внезапно осознав, как они должны выглядеть — растрёпанными, заплаканными, цепляющимися друг за друга, как выжившие после кораблекрушения. Ретт встал и пошёл за подносом с едой, давая Скарлетт миг, чтобы привести себя в порядок. — Нам стоит поесть, — сказал он, возвращаясь к столу. — Да. — Она присоединилась к нему, благодарная за отвлечение нормальной деятельностью. — Ретт? — Да? — Спасибо. За... за то, что не позволил мне нести всю вину в одиночку. Он посмотрел на неё через маленький стол, его выражение было непроницаемым: — Мы в этом вместе, Скарлетт. Во всём — в вине, в скорби, в следующих тринадцати днях. Так что давай разделим эту ношу. Это не было прощением, точно, но и не осуждением. Это было что-то новое, чему она ещё не могла дать название. Пока они начинали есть, передавая единственную ложку туда-сюда, Скарлетт поймала себя на мысли, что, может, — всего лишь может, — две недели в каменной башне не самая худшая вещь, которая когда-либо с ними случалась. Снаружи ветер снова усилился, гремя в окна и напоминая об их изоляции. Но впервые с тех пор, как она прибыла в Бьертан, Скарлетт не чувствовала себя полностью одинокой. Двенадцать дней и отсчёт продолжается.