Пролог

Мир за окном автобуса сменился с уныло-серого, бетонного на угрюмо-зелёный и подёрнутый туманной дымкой. Деревья здесь были кривыми, скрюченными, будто их растили не солнце и дождь, а кошмары и тихие отчаяния. Мы проезжали мимо знака «Добро пожаловать в Джерико», и какая-то тяжёлая, влажная тишина вошла в салон, приглушив даже редкие голоса других пассажиров. Я прижал ладонь к груди, чувствуя под пальцами привычный, холодный контур титана и пластика. Мой верный спутник. Он отбивал ровный, безжизненный ритм, словно метроном, отсчитывающий секунды до неизбежного конца. Я перевелся в «Невермор» после того, как у Франсуазы появились свои проблемы. Родители думали, что нам будет легче вместе. Они не понимали, что одиночество — это не отсутствие людей вокруг, это состояние души. А моя душа была обитаема лишь призраками сгоревших схем и шёпотом шестёренок. Академия возникла внезапно — мрачный, готический замок, впившийся каменными когтями в склон холма. Он не выглядел доброжелательно. Он выглядел таким же уставшим от мира, как и я. Первые дни слились в одно серое, монотонное пятно. Я был призраком в коридорах, населёнными вампирами, горгульями и прочей нечистью. Они были своими, у них были свои шутки, свои кланы, свои взгляды, полные любопытства и легкой насмешки на мой механический голос, на мои провода, торчащие из-под одежды. Я был для них не изгоем — я был скучным. Непонятным аппаратом, который тикает и молчит. Я пытался говорить с сестрой, но у Франсуазы была своя жизнь, свой круг. Я стал для неё обузой, тикающим напоминанием о хрупкости жизни, от которой она всеми силами пыталась отгородиться. Спасала меня только мастерская. Запах паяльника и масла был моим настоящим воздухом. Здесь, среди искрящих микросхем и покорного металла, я был богом. Я мог создавать и ломать, подчинять себе хаотичную силу электричества, заставлять его течь по проложенным мной путям. Здесь не было места боли, тоске или страху. Только логика. Только точность. Однажды вечером, когда тоска сжала моё горло особенно туго, я забрёл в самое заброшенное крыло академии. Пыль висела в воздухе густыми хлопьями, а тени казались особенно густыми и живыми. И тут это случилось. Сначала всего лишь звук. Еле слышный, просачивающийся сквозь толстые каменные стены. Скрипка. Он был таким же искалеченным, как и всё здесь, но в ином смысле. Мелодия была не просто грустной. Она была разбитой, полной такой щемящей, бездонной меланхолии, что моё собственное сердце, и живое, и механическое, замерло в унисон. Она звучала так, будто кто-то плакал, не имея слёз. Как будто душа, запертая в темнице тела, пыталась найти выход через дребезжащие струны. Я пошёл на звук, заворожённый, ведомый этой жалобной, пронзительной нотой. Дверь в старую музыкальную комнату была приоткрыта, в луже лунного света, падающего из высокого окна, стояла она. Худенькая, почти прозрачная, с лицом поразительной, хрупкой красоты, на котором лежала печать той же усталости, что и на моём. Длинные пальцы с нежностью, несовместимой с болью, которую они извлекали, водили смычком. Глаза были закрыты. Я замер в дверях, боясь сделать вдох, чтобы не спугнуть видение. Она играла одиночество. Она играла тот самый тихий ужас перед неизбежным, что жил во мне с самого детства. Она играла мою музыку. И вдруг она оборвала мелодию, её глаза открылись. Они были невероятного, лёгкого аквамаринового цвета, и в них читалась та же глубина, что и в её музыке. Она смотрела на меня не со страхом или насмешкой, а с тихим, спокойным любопытством. — Оно мешает тебе слушать? — её голос был тихим, как шелест струн. Я не понял. — Прости? — Твоё сердце, — она мягко кивнула в мою сторону. — Оно издаёт ритм. Я боялась, что сбиваюсь с такта. Я онемел. Все всегда сначала видели провода, аппарат, странность, она первая услышала ритм. — Оно… иногда сам себе задает такт, — с трудом выдавил я, чувствуя, как по моей щеке ползет предательская краска. — Это красиво, — сказала она просто, и в её словах не было ни капли лести или жалости. — Как метроном. Постоянство. Надежда. Она улыбнулась, и в этой улыбке была бездна печали, понятной лишь нам двоим. — Меня зовут Элинор. А тебя? — Айзек, — прошептал я. Когда я возвращался в свою комнату, я не слышал скрипа половиц под ногами. Я слышал эхо ее скрипки. И впервые за долгие годы металлическое сердце в моей груди стучало в унисон с чем-то другим. С кем-то другим.