1 часть

Воздух аудитории был густым и неподвижным, пахший старой древесиной, меловой пылью и чем-то третьим - электрическим, нездоровым. Этот поцелуй был не объятием, а сражением. Это не было проявлением нежности; это было продолжение их вечной войны иными, молчаливыми средствами. Их губы встретились не в порыве страсти, а в жестоком, безмолвном согласии. В этом не было ничего мягкого, только давление, жар и острый привкус ненависти, которая была слишком сложной, чтобы быть настоящей. Экко нависал над ней, его руки, сжатые в кулаки, впивались в старую поверхность стола по бокам от её бёдер. Каждое сухожилие на его руках было напряжено, будто он силой удерживал себя от того, чтобы схватить её. Его поза была позой захвата, плена, но он сам был пленником - пленником этого момента, этого чувства, этого человека. Её руки, холодные на его щеках, были не ласковыми. Они были фиксаторами. Она прижимала его, не позволяя ему отступить, не позволяя этому прекратиться. Её пальцы впивались в кожу у его висков, и в этом было что-то от злобы, что-то от отчаяния. Их глаза были открыты. Вот где бушевала настоящая битва. Широко раскрытые, синие, как ядовитое пламя, глаза Джинкс смотрели на него с вызовом. В них плескалось безумие и насмешка: "Смотри, что ты делаешь. Смотри, до чего мы докатились. Ненавижу тебя за это". А в ответ его тёмные, сосредоточенные глаза парировали её взгляд с такой же силой. В них читалась непоколебимая воля и боль, та самая, что копилась годами: "Ты первая начала. Ты всё разрушила. И я ненавижу тебя еще сильнее". Они дышали друг на друга, их дыхание сбивалось, становясь общим воздухом, которым они больше не хотели делиться, но не могли не делать этого. В этом поцелуе была ярость их последней ссоры, того самого дня, который разорвал их дружбу на части и перемолол в это нечто уродливое и неотделимое. Они помнили каждый оброненный камень той стены, что выросла между ними, и теперь швыряли эти камни друг в друга в каждом прикосновении. Но под слоями гнева и обиды, глубоко под пеплом слов, которые нельзя было забрать назад, текло что-то еще. Что-то старое и прочное, как кость. Это было знание. Он знал, каким смехом она заливалась в семь лет, когда они падали в лужу. Она знала, как он морщил лоб, собирая очередное хитроумное устройство. Они знали друг друга до дна, до самых потаённых, незащищенных мест. И эта ненависть была такой всепоглощающей именно потому, что когда-то на ее месте была любовь. Не та романтичная, детская влюбленность, а нечто более фундаментальное - любовь-признание, любовь-дружба, чувство, что ты найден, что твое отражение в другом человеке - это самое правильное, что есть в мире. И теперь они разрушали это отражение. Они целовались не для того, чтобы воссоединиться, а чтобы доказать свою правоту, чтобы причинить боль, чтобы найти в губах другого ответ на вопрос, который не решались задать вслух: "Что пошло не так?". Его тело напряглось, он попытался оторваться, сделать глоток ненавистного ей, но нужного ему воздуха, но её пальцы сильнее впились в его кожу, удерживая его на месте. Тихий, почти звериный звук вырвался у неё из горла - звук торжества и мольбы одновременно. Их взгляды, всё это время не отрывавшиеся друг от друга, вспыхнули с новой силой. Вызов превратился в нечто более хрупкое и опасное. Резкий стук в дверь аудитории прозвучал как выстрел. Они отпрянули друг от друга, разорвав поцелуй, который был вовсе не поцелуем, а сражением без правил. Дверь открылась, и на пороге замер их одногруппник, его лицо вытянулось от шока, глаза округлились, пытаясь обработать увиденное: Экко, нависающий над Джинкс, её руки на его щеках, губы, еще хранящие следы взаимного уничтожения. Но ни на одном из их лиц не вспыхнул румянец смущения. Не дрогнул ни один мускул. Они не отпрянули, как пойманные на месте преступления воры. Нет. Они просто... остановились. Джинкс медленно, с преувеличенным спокойствием, опустила руки. Её пальцы, только что впивавшиеся в его кожу с силой, способной оставить синяки, теперь плавно скользнули вниз, будто сбрасывая невидимую пыль. Она не смотрела на вошедшего. Её взгляд, все еще полный заряженного, ядовитого электричества, был прикован к Экко. В нем читалось не смущение, а вызов: "Ну? Что скажешь?". Экко не отступил ни на шаг. Он лишь распрямился, убрав руки со стола, на котором остались невидимые вмятины от его пальцев. Его грудь вздымалась, выдавая бурю внутри, но на лице застыла маска холодного равнодушия. Он парировал взгляд Джинкс тем же безразличием, в котором тонула целая вселенная ярости и боли. Казалось, они замерли в этом мгновении, в этом последнем измеряющем взгляде, подводя черту под очередным раундом их вечной войны. Затем, без единого слова, Джинкс плавно повернулась, подхватила свою сумку с пола одним движением. Экко, не глядя на ошеломленного свидетеля, шагнул к своему месту, схватил свои вещи. Они двинулись к выходу, два параллельных потока, отталкивающихся друг от друга с одинаковой силой. У двери их пути на секунду пересеклись. И снова - последний, прощальный взгляд. Взгляд, в котором не было ни капли тепла, лишь ледяное, обоюдное понимание: это ничего не изменило. И все изменило. Он толкнул дверь, пропуская её вперед с показной, язвительной вежливостью. Она вышла, не удостоив его взгляда. Они ступили в коридор - и растворились в его противоположных концах, не оглянувшись ни разу. Спины их были прямы, шаги уверенны, буд-то только что между ними не происходило ничего, кроме случайного столкновения плечом. Но для Экко этот уход был бегством. Каждый шаг по пустому коридору отдавался в висках оглушительным стуком. Воздух, который он вдыхал, все еще был насыщен ее запахом - порохом и клубникой, адской смесью, сводившей его с ума. Он ненавидел её. В этот момент он ненавидел её так, как никогда прежде. Он ненавидел её за то леденящее душу равнодушие, которое она носилa как доспехи. Она могла перейти от поцелуя, который прожигал его насквозь, к взгляду пустоты, словно он был для неё пятном на стене. Она мастерски стирала все следы их столкновений, в то время как он неделями ходил с ожогами на губах и в душе. И больше всего он ненавидел себя. Себя за ту долю секунды, когда он поддался, когда ответил на её вызов, а не оттолкнул её. Себя за то, что до сих пор позволял её отношению влиять на него. Она ненавидела его. Она не скрывала этого. Она говорила об этом каждому, кто был готов слушать, и даже Вай, её сестре. Вай. Мысль о ней причинила новую, острую боль. Вай была для них обоих как мать в детстве, которая следила за ними вместо настоящих взрослых. И теперь Джинкс использовала даже эту святую территорию, чтобы ранить его, превращая их общее прошлое в оружие. Осознание того, что Вай знает, как Джинкс его "ненавидит", было унизительным. Это делало его дураком, который всё ещё чего-то ждал, всё ещё надеялся. А он надеялся. Чёрт возьми, как он надеялся. Он пытался говорить с ней. Сразу после той роковой ссоры, потом через неделю, через месяц. Он подходил, пытался найти слова, в его глазах читалось неподдельное «мне жаль, давай все исправим». А она? Она смотрела на него, её голубые глаза, которые он когда-то сравнивал с небом, становились холодными, как лёд, и она извергала колкость, которая выставляла его посмешищем перед всеми. Она превращала его уязвимость в шутку, его боль - в доказательство его слабости. Каждый раз это было похоже на удар ножом, и каждый раз он сам подставлял ей грудь, думая, что в этот раз все будет иначе. Сейчас он играл в её игру. Он строил из себя такого же безразличного, холодного соперника. Он соревновался с ней в учёбе, яростно оспаривая каждую пятую часть балла. Он боролся за внимание их общих друзей, стараясь доказать, что он умнее, интереснее, лучше. В чём был смысл? Смысл был в том, чтобы оставаться в её поле зрения, даже если это поле зрения было полем боя. Лучше быть ее врагом, чем быть для неё никем. И сейчас, заходя в свою комнату в общаге и с силой захлопывая дверь, Экко чувствовал это с новой, ужасающей силой. Под пеплом гнева и обиды, сквозь толщу лет взаимных уколов и сарказма, пылал неоспоримый жар. Жар, который он ощутил на её губах. Жар, который согревал его изнутри, вопреки всем его попыткам потушить его. Какой ужас. Какой полный, абсолютный ужас - осознать, что ты не прекратил любить человека, который стал источником твоей самой сильной боли. Что вся эта ненависть была просто извращенной, яростной формой любви, которая не знала, как ещё существовать. Его пальцы дрожащие поднялись к губам. Кожа горела, будто обожжённая. Он чувствовал фантомное прикосновение её пальцев на своих щеках - не нежное, а властное, собственническое. Он чувствовал лёгкую болезненность, следы её укусов в том поцелуе-битве. И больше всего он тонул в памяти её глаз. Этих голубых омутов, полных ненависти и вызова, в которые он всегда, всегда проваливался, хотя поклялся их ненавидеть. И тогда, словно молния в ясном небе, его осенила деталь, которую он раньше не осознавал, не позволял себе осознавать. Он никогда не видел её с кем-то. Никогда не слышал слухов о её романах. За все эти годы, пока они враждовали, Джинкс, с её безумной харизмой и притягательной красотой, всегда была одна. И он… он тоже. Любая попытка кого-то подпустить блише казалась предательством. Предательством не только её, этой безумной, извращенной верности их вражды, но и предательством самого себя. Потому что в глубине души, в том самом месте, которое он никогда не признавал бы вслух, он знал: все остальные были бы просто пустой заменой, бледной тенью. Зная о её существовании, он бы предал саму суть того, что он чувствовал. Я люблю её, — прошептал он в тишину комнаты, и слова повисли в воздухе, отвратительные и освобождающие. Он любил её. Все это время. Сквозь ненависть, сквозь боль, сквозь годы. Он любил ту, что сломала его, и ту, что когда-то заставляла его смеяться до слёз. Он любил своего врага. И это знание было хуже любого её унижения. В кармане его куртки резко и настойчиво зазвонил телефон. Звонок вырвал его из водоворота саморазрушительных мыслей, как спасательный круг, брошенный в бушующее море. Экко с почти болезненным облегчением погрузился в эту внешнюю задачу, вытаскивая телефон из кармана. Шрам. Его друг. "Человек", который был одним из немногих островков нормальности в его безумном мире, целиком вращавшемся вокруг Джинкс. Он провел рукой по волосам, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Голос, когда он ответил, прозвучал на удивление нормально, лишь с лёгкой хрипотцой, выдавший недавнюю бурю. — Алло? — Брат, ты будешь сегодня? — раздался голос Шрама. — Все уже начинают собираться. Ты не забыл, надеюсь? Забыл. Конечно, он забыл. Он забыл обо всем на свете, стоило её губам коснуться его. Вечеринка. Студенты. Бар. Все это казалось таким далеким, таким незначительным на фоне атомного взрыва, произошедшего в пустом классе. Он сглотнул, заставляя мозг переключиться. — Нет, конечно, не забыл, — солгал он, и голос прозвучал чуть более резко, чем он планировал. — Просто... задержался с кое-какими расчетами в лаборатории. Он помолчал пару секунд, чтобы его слова прозвучали убедительнее, переводя дух и пытаясь загнать обратно в клетку все эти образы, её глаза, её прикосновение, её вкус. — Ближе к восьми буду, — наконец выдавил он, уже более собранно. Они быстро закончили разговор, и Экко опустил телефон, снова оставаясь наедине с гулкой тишиной своей комнаты. Но теперь тишина была другой. Она была наполнена новым ожиданием. Он редко бывал в таких местах. Шумные бары, толпы пьяных одногруппников, бессмысленные разговоры - всё это было ему чуждо. Он всегда предпочитал тишину библиотеки или уютную каморку в общежитии, где можно было возиться с очередным изобретением. Но эта вечеринка как и любая другая была другой. Он знал. Он знал с самого момента, когда услышал о ней пару дней назад. Она будет там. Это была не догадка. Это было знание, отлитое в стали, выжженное в его ДНК за годы их извращенного танца. Они преследовали друг друга. Не в буквальном смысле, конечно. Это было тоньше, сложнее, ядовитее. Если она шла на лекцию по квантовой физике, он оказывался там же, с вызовом глядя на нее через всё помещение. Если он записывался на дополнительный семинар по инженерии, она неизменно появлялась в дверях через пять минут, её язвительная улыбка говорила ему: "Я знала, что ты здесь. Я пришла за тобой". Они были тенью друг друга. Их вечное противостояние было компасом, который направлял их движение по жизни академии. И вечеринки, эти сборища, куда он обычно никогда бы не пошёл, не были исключением. Если он появлялся, она приходила. Если она была там, он чувствовал её присутствие кожей, даже не видя, и его ноги сами несли его в это место, как буд-то между ними была невидимая магнитная нить, от которой невозможно было освободиться. И они никогда, ни единым словом, не признавались бы в этом. Ни друг другу, ни себе, ни кому бы то ни было ещё. Это было их самое главное, негласное правило их войны. Притворяться, что это случайность. Случайная встреча взглядов через задымленный бар. Случайное столкновение у стойки, когда он брал себе колу, а она - какой-нибудь яркий, подозрительно выглядящий коктейль. Случайная перепалка на повышенных тонах по поводу какой-нибудь ерунды - громкости музыки, глупости какого-то парня из их группы, которая была просто предлогом, чтобы снова оказаться рядом, чтобы снова ощутить напряжение, пронизывающее воздух между ними. Он ненавидел эти игры. Он презирал себя за то, что участвовал в них. Но он был не в силах остановиться. Потому что в этих случайных встречах, в этих ядовитых взглядах и колких фразах была капля того, чего он так отчаянно жаждал. Её внимания. Даже если это было внимание врага. Оно было живым, острым, настоящим. Оно заставляло его чувствовать себя живым. И теперь, после того, что произошло сегодня, всё должно было остаться прежним? Этот поцелуй... был он новой главой или просто особенно жестоким эпизодом в их старой войне как и раньше? Увидев его сегодня в баре, будет ли она смотреть на него с тем же ледяным безразличием? Или в её глазах промелькнет отголосок той же животной ярости и невысказанной тоски, что пылала в них не так давно? Он подошел к зеркалу. Его лицо было бледным, глаза слишком яркими. Он провел рукой по губам, словно пытаясь стереть с них невидимую метку. Сейчас ему предстояло сделать то, что он делал всегда: надеть маску. Маску безразличного, слегка надменного гения, которого не волнует ничего, кроме своих проектов и оценок. Маску человека, для которого Джинкс была не более чем раздражающей мухой на его академическом пути. Но под этой маской будет кипеть всё то же смятение. Предвкушение. Страх. Желание. Он знал, что пойдет на эту вечеринку не ради Шрама, не ради одногруппников и не ради выпивки. Он пойдет туда по той же причине, по которой мотылёк летит на огонь - потому что не может иначе. Потому что она будет там. И их болезненный, извращенный танец продолжится под ритмы какой-нибудь громкой музыки, в облаках табачного дыма и притворного веселья. И весь вечер он будет ловить себя на том, что ищет в толпе синие, как яд, глаза, зная, что она, в свою очередь, ищет его. *** Экко стоял у входа в заведение, сверяя адрес на телефоне с яркой неоновой вывеской. Из-за двери доносился приглушенный гул баса и гомон голосов. Он чувствовал себя не в своей тарелке, сегодня ему предстояло играть другую роль, как иобычно. — Экко! Ты пришёл! Его окликнул знакомый голос. Обернувшись, он увидел Шрама, который широко улыбался и уже направлялся к нему. Они обменялись крепким рукопожатием, похлопали друг друга по плечу - ритуал, привычный и успокаивающий. — Заждался уже, — Шрам толкнул тяжелую дверь, и волна звука, теплого воздуха и запаха пива, духов и чего-то жареного накрыла Экко с головой. — Пошли, наша компания в глубине. Внутри было тесно и шумно. Мелькали знакомые лица с академии, но в основном - незнакомцы. Шрам уверенно вёл его сквозь толпу, к большому столу в углу, где уже сидело несколько человек. Экко кивнул им - он пересекался с ними пару раз, через Шрама, но не более того. Его представили, он пробормотал что-то вежливое и опустился на свободный стул. Перед ним почти сразу поставили бокал с чем-то золотистым и шипучим. Пиво. Он взял его, чтобы не выделяться, сделал маленький глоток. Горьковатый вкус расплылся по языку. Он слушал разговоры - об учёбе, о предстоящих экзаменах, о каких-то бессмысленных сплетнях, - кивал в нужных местах, но его сознание было занято другим. Его глаза, буд-то обладая собственной волей, непрестанно сканировали помещение. Сквозь дымку, мерцающие огни и мельтешащие тела он искал одно-единственное сочетание цветов. Ярко-голубые волосы. Синие, как омут, глаза. Он замечал девушек с синими прядями, с голубыми глазами, но это была не она. Ни у кого не было того безумного, магнетического заряда, который он чувствовал за версту. Он видел их друзей - ту самую шумную компанию, что всегда окружала его, Джинкс. Они смеялись, пили, но её среди них не было. Взгляд снова и снова возвращался к ним, к входной двери. Внутри появилось тревожное, холодное чувство. Может, он ошибся? Может, она не придет? Может, сегодняшнее... происшествие в классе заставило её избегать его? Мысль о том, что он может не увидеть её сегодня, что их немой, ядовитый ритуал не состоится, вызывала странную, пустотную панику. Время текло медленно. Бокал перед ним почти не убывал. Шрам что-то говорил ему, хлопал по плечу, и Экко механически улыбался в ответ, надеясь, что это выглядит естественно. Он уже начал по-настоящему скучать, чувствуя, как маска безразличия начинает прилипать к лицу, становясь его второй кожей. И тогда он увидел. Краем глаза. Вспышку синего у самого входа. Он не повернулся резко. Нет, это было бы слишком очевидно. Он медленно, с показной небрежностью перевел взгляд, как охотник, следящий за дичью. Это была она. И у него перехватило дыхание. Её волосы... её длинные, струящиеся, как знамя её безумия, волосы... были обрезаны. Теперь они едва доходили до плеч, лёгкими, острыми прядями обрамляя лицо. Это была прическа... Паудер. Маленькой, робкой девочки, которую он знал когда-то. Это был призрак из прошлого, ворвавшийся в настоящее с ошеломляющей силой. Но Джинкс не могла просто исчезнуть. Нет. С одной стороны, отдельная, длинная прядь осталась нетронутой, и она была выкрашена в ядовито-розовый цвет - дерзкий, безумный акцент, напоминающий всем, кто она теперь. Её макияж был произведением искусства агрессии и красоты. Толстые, идеальные стрелки у внешних уголков глаз расходились в дымку, переливаясь из синего в зелёный и в тот же розовый у переносицы. Она была в длинном, облегающем платье глубокого синего цвета, но сверху наброшена была её знаменитая кожаная куртка, украшенная цепями и разноцветными вставками. Длинные, до колен, сапоги на массивной подошве завершали образ. Она была воплощением контролируемого хаоса. И она выглядела... смущённой. Их друзья, заметив её, взорвались восторженными возгласами, окружили её, явно пораженные такой резкой переменой. Она отмахивалась от них, её щёки порозовели, и она пыталась сохранить привычную маску дерзости, но получалось это неидеально. В этом мгновении она была уязвима. Настояща. И Экко почувствовал острое, болезненное уколовшее чувство зависти. Он завидовал её друзьям, которые могли открыто восхищаться ею, говорить ей комплименты, смеяться вместе с ней. Он был заключен в клетку своей собственной ненависти и любви, неспособный сделать ни шага в её сторону без того, чтобы это не стало очередным вызовом, очередным выпадом. И в этот самый момент, когда он утопал в этой горечи, он услышал это. Голос, грубый, пропитанный алкогольной смелостью и пошлостью, прозвучал совсем рядом, из его же компании. — Я бы ей вдул. Мир для Экко сузился до точки. Он медленно, очень медленно повернул голову, его глаза, ещё секунду назад мягкие и растерянные, стали острыми, как лезвие. Это был один из парней, сидевших с ними. Его стеклянный, пьяный взгляд был прикован к Джинкс с откровенным, животным вожделением. Шрам, сидевший рядом, тут же среагировал. Он тяжело положил руку на плечо друга, его голос прозвучал предупредительно и твердо: — Пьяный - веди себя прилично. И думай, что говоришь. Но пьяный парень только отмахнулся, его взгляд не отрывался от Джинкс. —А что? Нет, ты только посмотри на неё. Такая... дерзкая куколка. Говорю же, она мне даже в самых грязных фантазиях снится. Представляю, какая она в постели... Хруст. Экко даже не осознал, когда его пальцы с такой силой сжали толстый стеклянный стакан, что на нём пошла паутина трещин. По его спине пробежала волна леденящего жара. Челюсти свело так, что боль отдала в виски. Он смотрел на этого человека не как на знакомого, а как на угрозу. Как на нечто отвратительное и опасное, что нужно уничтожить. — Может быть, она не хочет иметь ничего общего с таким, как ты? — его собственный голос прозвучал чужим, низким и звенящим от сдерживаемой ярости. Парень наконец оторвал взгляд от Джинкс и тупо уставился на Экко. Он явно не ожидал такой реакции. —А мы можем это легко проверить, — самодовольно хмыкнул он, осушил свою кружку одним залпом и, пошатываясь, поднялся. — Сейчас как раз подойду, познакомлюсь поближе. Экко наблюдал, как тот, переваливаясь, направился к барной стойке, где Джинкс, отойдя от друзей, заказывала себе напиток. Она стояла одна, беззащитная перед этим натиском. Он почувствовал, как тяжелая, удерживающая рука Шрама легла ему на плечо. —Экко, — его друг говорил тихо, но настойчиво. — Посмотри на меня. Экко с трудом оторвал взгляд от удаляющейся спины негодяя и повернулся к Шраму. В глазах его друга он увидел не упрек, а понимание и тревогу. Шрам знал. Он знал все. О детской дружбе, о ссоре, о годах вражды, о той адской, невысказанной любви, что пожирала Экко изнутри. — Не делай глупостей, — тихо, но чётко произнес Шрам. — Только не это. Но его глаза вдруг расширились, взгляд метнулся куда-то за спину Экко. Рука на плече сжалась так, что стало больно. И Экко, сердце которого уже колотилось как бешеное, резко повернулся обратно. Картина, которую он увидел, вогнала в его сердце ледяной клинок. Тот парень уже был рядом с Джинкс. Он нагло прижал ее к стойке, его крупное тело заслоняло её собой. Одной рукой он сжимал её запястье, а другой опирался о бар, не давая ей уйти. Он что-то нашептывал ей на ухо, наклонясь слишком близко, и по его спине было видно, как он доволен собой. А Джинкс... Она была не просто зла. Она была напугана. Экко видел, как напряглась её шея, как сжались её челюсти, как она резко, нервно сглотнула. Ее глаза, обычно полные огня и вызова, сейчас были округлены от шока и отвращения. Она пыталась вырвать руку, оттолкнуть его, но он был больше, сильнее, и пьяная уверенность делала его ещё более опасным. И этого было достаточно. Контроль, который Экко выстраивал годами, рассыпался в прах. Маска безразличия разбилась вдребезги. Он резко встал, с такой силой, что стул с грохотом отъехал назад. Он не думал. Он действовал, повинуясь слепому, первобытному инстинкту. Шрам что-то кричал ему вслед, но это был просто шум. Все вокруг превратилось в размытое пятно. Его взгляд был прикован к двум фигурам у стойки. Он шёл, не чувствуя под собой ног, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он подошел сзади. Положил руку на плечо парня. Тот обернулся, на его лице застыла глупая, пьяная ухмылка. Она длилась лишь долю секунды. Удар. Быстрый, резкий, сконцентрировавший в себе всю ярость, всю боль, всю ревность и отчаяние, копившиеся годами. Кулак Экко со всей силы врезался в челюсть наглеца. Тот даже не вскрикнул — только издал короткий, хриплый выдох, и его тело обмякло, тяжело рухнув на пол. Тишина. Вернее, оглушительная тишина внутри Экко, пока грохочущая музыка и гул голосов продолжались вокруг. Он стоял, тяжело дыша, его грудь вздымалась, а в ушах звенело. Он смотрел на тело, корчащееся на грязном полу, и его собственный кулак горел огнем. — Не смей так к ней прикасаться, — его голос был чуть больше шёпота, но в нем слышалось низкое, угрожающее рычание. Это были не просто слова. Это был закон, который он только что провозгласил. И тут, сквозь адреналиновый туман, его взгляд наконец встретился с её взглядом. Джинкс смотрела на него, прижавшись к стойке, её глаза были невероятно широки. В них не было благодарности. Не было облегчения. Там был ураган из шока, гнева, непонимания и чего-то еще, чего он не мог описать, но что заставляло его сердце биться с бешеной силой. Они застыли в этом немом диалоге, в эпицентре хаоса, который он сам и создал. Внезапная перемена в ней была более пугающей, чем любая ее ярость. Экко видел, как дерзкая маска Джинкс, которую она носила как вторую кожу, не просто треснула - она рассыпалась в прах. Её дыхание, ровное и насмешливое, превратилось в короткие, судорожные вздохи. Глаза, полные огня и вызова, стали стеклянными и беззащитными. Она резко, неестественно согнулась пополам, будто от удара в живот, её пальцы вцепились в край стойки, белые от напряжения. Паническая атака. Сердце Экко сжалось от щемящей, знакомой боли. Он помнил. Помнил слишком хорошо. Паудер... маленькая, хрупкая Паудер, с её тревожной душой, которая не выдерживала громких звуков и жестокости мира. Он думал, Джинкс похоронила её навсегда под слоями сарказма и безумия. Но нет. Она была все там, просто спрятана очень глубоко. Все его собственное напряжение, вся ярость мгновенно ушли на второй план. Теперь он действовал на чистом инстинкте, том самом, что остался от их детства. —Джинкс, — его голос стал мягким, почти нежным, каким не был много лет. Он осторожно, чтобы не напугать ее еще больше, положил руку ей на спину, чувствуя, как она вся дрожит. — Пойдем. Здесь слишком душно. Он не тянул ее, а просто начал мягко вести, создавая для нее точку опоры своим телом. Она не сопротивлялась, позволив ему вывести её через боковую дверь на прохладную ночную улицу. Воздух, наполненный ароматами далекого города и свежестью после недавнего дождя, был глотком спасения после удушья бара. Она стояла, сгорбившись, пытаясь поймать воздух, который не хотел заполнять её легкие. Экко наклонился, стараясь поймать её бегающий, затуманенный паникой взгляд. —Я тут, ладно? — говорил он тихо, но настойчиво. — Слушай мой голос. Дыши вместе со мной, Джинкс. Ты в безопасности. Со мной. Ты в безопасности. Он видел, как она пыталась, как её грудь судорожно вздымалась, пытаясь подстроиться под его ровный, спокойный ритм. Но слезы уже подступали, душа её горло. И тогда случилось то, чего он не ожидал даже в самых смелых фантазиях. Она обняла его. Не для вида,не как часть игры. Она вцепилась в него с такой силой, будто он был единственной скалой в бушующем океане. Ее пальцы впились в ткань его куртки, а лицо уткнулось в его плечо. И она заплакала. Тихими, надрывными, исходящими из самой глубины души рыданиями, от которых содрогается всё тело. Экко застыл на мгновение, ошарашенный. Он давно не видел её такой... настоящей. Разрушенной. Затем его руки сами обняли ее, прижимая к себе, создавая кокон из тепла и защиты. Он говорил. Говорил обо всем и ни о чём. О звездах, тускло виднеющихся сквозь городскую засветку. О том, как пахнет мокрый асфальт. О старом, глупом анекдоте из их детства. Он просто говорил, давая ей слушать его голос - знакомый, родной, голос мальчика, который когда-то был её лучшим другом. Когда рыдания пошли на убыль, они медленно отстранились, чтобы взглянуть друг на друга. Её макияж был разрушен. Яркие стрелки расплылись в чёрно-синие потёки, тушь оставила грязные следы на щеках. Но для него она в этот момент была самой прекрасной девушкой на свете. Потому что это было её настоящее лицо, без масок и притворства. Он поднял руку, и его палец осторожно прошелся по её щеке, стирая слезу. Он только размазал черную полосу ещё сильнее, проведя неумелую линию к её виску. В её хрупком состоянии была такая беззащитность, что ему стало страшно за неё. Страшно, что мир снова причинит ей боль. Он наклонился и поцеловал её в лоб. Нежно, почти благоговейно. Потом снова прижал её голову к своей груди, закрывая её собой от всего мира — от этого мерзкого бара, от пьяных взглядов, от жестокости, которая поджидала её за углом. А она, шмыгая носом, молчала и не сопротивлялась. Ее тело полностью доверилось ему. — Экко... — её голос был тихим, надтреснутым, полным такой бездонной усталости и боли, что у него у самого сжалось горло, и он едва сдержал слезы. Он снова поцеловал её в макушку, в её короткие, мягкие волосы, так напоминавшие ему о прошлом. —Тсс, все хорошо. Я просто хочу, чтобы ты была в порядке. Мы можем уйти отсюда. Прямо сейчас. Наши друзья... они поймут. Он почувствовал, как её руки обвили его талию и сжались крепче. —Нет, — прошептала она, и в ее голосе послышалась знакомая упрямая нота, пусть и слабая. — Просто... дай мне пару минут. Мы можем... мы можем вернуться. Они стояли так несколько минут, просто дыша в унисон, пока её дрожь не утихла, а дыхание не выровнялось. Затем, молча, они вернулись внутрь. Джинкс, не глядя на него, скрылась в женском туалете, чтобы привести себя в порядок. Экко остался у двери, прислонившись к стене. Его взгляд был суров, а руки скрещены на груди. Он был стражем. Часовым у её покоя. И любой, кто посмотрел бы на него в этот момент, увидел бы в его глазах немой приговор: подойди - умрёшь. Когда она вышла, макияж был восстановлен с поразительной скоростью. Стрелки снова были идеальны, следы слёз тщательно скрыты. Но в её глазах оставалась тень, глубокая трещина, через которую он увидел ту самую Паудер. Она молча взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но держались крепко. Они вернулись к стойке, и на секунду их взгляды встретились. И это был не враждебный, не чуждый взгляд. Это было молчаливое признание. Признание случившегося. Признание уязвимости и защиты. Экко заказал два стакана апельсинового сока, с зонтиками и трубочками - что-то абсолютно детское и невинное в этом месте. Как в детстве. Бармен странно на него посмотрел, но выполнил заказ. Они нашли уединенный уголок в полумраке, подальше от чужих глаз, и сели рядом, плечом к плечу. Они держали свои яркие стаканы, не решаясь посмотреть друг на друга. Тишина между ними была густой, но уже не неловкой. Она была наполнена слишком многим, что нельзя было выразить словами. Спустя какое-то время, собравшись с духом, Экко выдохнул. —Тебе... тебе очень идут короткие волосы... — он запнулся, подбирая слова, чувствуя, как горит лицо. — Ты... — он опустил взгляд в свой стакан, — ты выглядишь потрясающе, — договорил он уже почти шёпотом, боясь встретиться с её взглядом. Он чувствовал, как в голове у Джинкс крутятся шестерёнки, как она анализирует эту неловкость, эту новую, хрупкую реальность между ними. И тогда он почувствовал, как её голова легла ему на плечо. Тяжелая, уставшая. Она отпила сок из трубочки и так же тихо, глядя перед собой, ответила. —Мне было так страшно без тебя... Она замолчала, делая ещё один глоток, собираясь с мыслями. —Не секрет, — продолжила она чуть громче, но все еще почти шёпотом, — что мы по "случайности" находимся в одних и тех же местах, компаниях. Я бы не пошла в такое место, если бы не была уверена... что ты здесь будешь. Я видела, как он подходит, касается меня... и я видела, как ты этого не видел... Мне было безумно страшно. Её слова пронзили его. Это было признание. Признание в том, что их игра была взаимной. Что она так же искала его в толпе, как и он её. И что её страх был не только от прикосновений незнакомца, но и от мысли, что он, Экко, её не спасет. Он второй рукой крепче прижал её к себе, приобнял, скрывая от любопытных взглядов. —Я всегда буду готов поймать тебя, Джинкс, — прошептал он ей в волосы. Это была не просто фраза. Это была клятва. Он почувствовал, как она пошевелилась, уткнувшись носом в его шею, а его собственная голова опустилась на ее макушку. Они так и сидели, в тихом уголке шумного бара, прижавшись друг к другу, попивая апельсиновый сок через трубочки. Двое врагов, нашедших в объятиях друг друга то, что так долго и яростно отрицали - убежище, понимание и тихую, непоколебимую верность, прошедшую сквозь годы ненависти и вышедшую по ту сторону. В гуле голосов и оглушительном бите, которые сотрясали стены бара, их уголок казался странным островком тишины. Не настоящей, конечно - музыка все так же глушила мысли, а смех и крики с соседних столов сливались в сплошной шумовый фон. Но для них двоих все это отступило, превратилось в размытый, не имеющий значения фон. Звуковой вакуум, созданный биением их собственных сердец, что наконец-то бились в унисон после нескольких лет разлада. Её шепот прорвался сквозь какофонию, как лезвие, — тихий, но ясный, обжигающе откровенный. — Я тебя ненавижу, — прошептала она, её губы, теплые и влажные, прикоснулись к коже его шеи. Слова были похожи не на оскорбление, а на горькое, выстраданное признание, которое наконец сорвалось с губ. Уголки губ Экко дрогнули, и на них появилась слабая, но безмерно удовлетворенная улыбка. Он уже не боялся смотреть на неё. Его пальцы мягко провели по её коротким волосам, касаясь той самой, дерзкой розовой пряди. — Я тебя ненавижу так же сильно, как и люблю тебя, — ответил он, его голос, низкий и хриплый, перекрыл шум музыки. В этих словах не было противоречия. Была лишь полная, исчерпывающая правда, которая наконец вырвалась на свободу. Их взгляды встретились, и в них не было ни вызова, ни ярости. Было лишь глубокое, бездонное понимание. Понимание того, что эти два чувства - любовь и ненависть, так тесно переплелись в них, что стали неразделимы. Они были двумя сторонами одной медали, ядром одной бури. Ненавидели они за боль, за гордыню, за годы, украденные глупой ссорой. Любили - за всё то, что было до, и за то, что осталось под грудой обломков: преданность, родство душ, знание друг друга до самых потаенных уголков. Их губы встретились снова. Но это был не тот поцелуй-битва, не тот поцелуй-наказание из кабинета. Это было что-то совершенно иное. Мягкое, почти робкое. Изыскание. Просьба о прощении. Они словно извинялись за всю причиненную боль, за каждое колкое слово, за каждый взгляд, полный яда, что они бросали друг другу все эти годы. Это был поцелуй, стирающий границы времени, возвращающий их к тому моменту, когда всё было просто. Джинкс прикрыла глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Она чувствовала, как его губы, тёплые и неуверенные, движутся против её собственных, и это было самым правильным чувством в мире, заглушающим любой шум. — Я бы повернул время вспять, чтобы никогда не допускать ссоры с тобой, — прошептал он прямо в её губы, его слова терялись в музыке, но были ясно слышны только ей. — Я так скучал. Она медленно открыла глаза, и он увидел, как её взгляд смягчился, наполнился такой тоской и нежностью, что его сердце ёкнуло. В глубине её синих омутов, подведенных яркими стрелками, он прочитал ответ, который она не произнесла вслух: «Я никогда не переставала скучать по тебе, Экко... Я ненавижу тебя за это». — Спасибо, — тихо добавила она уже вслух, и в этом «спасибо» было всё: и за то, что спас от того парня, и за то, что был рядом, когда ее мир рухнул в панике, и за то, что просто есть. Экко притянул её ближе, его рука скользнула к её талии, крепко обнимая её поверх кожаной куртки. Они оба на мгновение испугались, что опрокинут стаканы с соком, и это вызвало у них тихий, искренний смех, прервавший поцелуй. Но он был лишь короткой передышкой в оглушительном гуле зала. Следующий поцелуй был уже другим. Мягкость уступила место накопившейся страсти, которая копилась годами. Это был жадный, глубокий, напористый поцелуй, в котором выплеснулись все годы тоски, все отчаяние, вся невысказанная любовь. Его руки впились в её куртку, прижимая её к себе так, буд-то хотел вобрать в себя, растворить в себе. Её пальцы вцепились в его собранные волосы, слегка оттягивая его голову назад, чтобы получить ещё больший доступ. Они дышали друг другом, теряя границы, забывая о музыке, о людях, о всем мире. Это был поцелуй-утопление, поцелуй-воскрешение. В нём была вся ярость их вражды, преобразованная в столь же всепоглощающую страсть. Именно в этот момент, когда они полностью растворились друг в друге, их окликнули. Голос прорвался сквозь шум, резкий и знакомый. — Эй, вы двое! Неужели мы это видим?! Они разорвали поцелуй так же резко, как и начали, но не отпрянули друг от друга. Их груди вздымались в такт тяжелому биту, губы были покрасневшими, опухшими от страсти, а на лицах застыло одно и то же выражение - острое, почти животное негодование от того, что их прервали в самый неподходящий момент. Они медленно, синхронно повернули головы в сторону группу тех самых своих общих друзей, стоявших в нескольких шагах и смотревших на них с раскрытыми ртами, даже Шрам раскрыл свои глаза. На их лицах был спектр эмоций: от олного шока до восторга. Один парень просто покачивал головой, не веря своим глазам. Девушка рядом с ним прикрыла рот рукой, но по её глазам было видно, что она улыбается. — Не может быть... — проговорил один из них, его голос едва слышен был из-за музыки. — Вы... вы же... я думал, вы ненавидите друг друга Экко и Джинкс встретились взглядом. И снова, абсолютно синхронно, они закатили глаза, выражая полное презрение к этой глупой констатации факта. Эта идеальная, отточенная годами вражды синхронность вызвала новый взрыв смеха у их друзей. — Боги, — сквозь смех проговорил Шрам, стоявший чуть поодаль с понимающей ухмылкой. Он подошел ближе, перекрикивая музыку. — Вы слишком похожи иногда. Просто адски похожи. Думаете одинаково, смотрите одинаково... даже закатываете глаза в унисон Джинкс фыркнула, отпивая из своего стакана сок через трубочку, но её плечо по-прежнему было плотно прижато к Экко. —Может, хватит пялиться, как на выставку в музее? — бросила она, повышая голос, чтобы её было слышно. В её голосе не было привычной колкости, лишь легкое раздражение и смущение, окрашенное усталостью. — Да, — поддержал её Экко, его рука все так же лежала у нее на талии, заявляя о своих правах без лишних слов. — Развлекайтесь без нас. У нас есть... недоделанные дела. Он посмотрел на Джинкс, и в его глазах снова вспыхнула та самая жадность, что была в последнем поцелуе. Она ответила ему едва заметным кивком и хитрой, уставшей ухмылкой, в которой читалось: «Позже. Когда никого не будет». Их друзья, покачивая головами и перешептываясь, начали расходиться, растворяясь в танцующей толпе, оставляя их снова в их маленьком, шумном, но теперь своем уединении. Но атмосфера была уже нарушена. Стук падающего тела, вспышка ярости, тихий шёпот у стойки и жадные поцелуи в углу - всё это вытащило их тайну на свет. Теперь все знали. Знало, что за маской ненависти скрывалось нечто гораздо более сложное и неизмеримо более сильное. Но в тот момент, глядя в глаза друг другу сквозь мерцающий полумрак и табачный дым, Экко и Джинкс понимали: им было всё равно. Их война закончилась. Не в грохоте взрыва, а в тихом шепоте после панической атаки. Началось нечто новое. Хрупкое, пугающее, но настоящее. И пусть весь мир рухнет вокруг под завывание гитар и ударные, они будут держаться друг за друга с той же страстью, с какой когда-то рвались друг друга уничтожить. *** Шумный гул вечеринки остался где-то далеко позади, сменившись гулкой, пульсирующей тишиной пустынного коридора общежития. Их шаги, торопливые и спутанные, эхом отдавались по бетонным стенам, но этот звук тонул в их собственном тяжелом дыхании. Они едва добрались до его двери, как снова набросились друг на друга, словно умирающие от жажды в пустыне. Экко прижал Джинкс к прохладной стене рядом с дверью, его тело горячим грузом придавило её. Одна его рука обхватила её бедро, она инстинктивно закинула ногу ему на бедро, притягивая его еще ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними. Их поцелуй был неистовым, жадным, полным мычания и сдавленных стонов, которые терялись в пространстве между их ртами. Вторая его рука лихорадочно шарила в кармане джинсов, пытаясь нащупать проклятые, ускользающие ключи. Пальцы скользили по ткани, натыкаясь на мелочь, но не находя твердого, холодного металла. Джинкс, не разрывая поцелуя, её большие пальцы нежно поглаживали его горящие скулы, чувствуя напряжение его челюстей. Её сознание, затуманенное желанием, всё же работало чётче в этот момент. Одной рукой она опустилась в карман своей кожаной куртки, её пальцы безошибочно нашли знакомую связку. Она достала его ключи, и металл холодком коснулся её ладони. Она не успела ничего сказать, как Экко, почувствовав движение, углубил поцелуй с новой силой, почти болезненной в своей интенсивности. Его крупная, теплая рука накрыла её кулак, сжимая его, чувствуя под пальцами металл ключей и хрупкость её костяшек. В этом жесте было не просто желание забрать ключи - было что-то первобытное, собственническое, заявление о праве. Он забрал их, не глядя, его глаза, тёмные и полные огня, были прикованы к её распухшим от поцелуев губам, к её полуприкрытым, затуманенным страстью глазам. Его пальцы на ощупь нашли замок, вставили ключ. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине коридора. Он толкнул дверь, и они, сплетенные в единый, жаждущий организм, ввалились внутрь. Дверь захлопнулась, и Экко, не глядя, повернул ключ в замке, наглухо отсекая их от внешнего мира. Связка с глухим стуком упала на ближайший стол. И снова его губы нашли её, но теперь в их движении появилась новая, хищная целеустремленность. Он вел её, целуя, вглубь комнаты, пока её ноги не наткнулись на деревянный стул. Мягко, но настойчиво он усадил её. Джинкс смотрела на него сверху вниз, её грудь высоко вздымалась, выписывая в воздухе ритм их общих желаний. Её синие глаза, подведенные смазавшимися от поцелуев стрелками, сияли в полумраке комнаты, полные ожидания и вызова. Экко опустился перед ней на колени. Его руки взяли ее за голень, и он начал снимать с неё первый длинный, до колена, сапог. Это не было простым раздеванием. Каждое его движение было ритуалом. Он расстегнул молнию, его пальцы скользнули по её икре, чувствуя напряженные мышцы. Он стянул сапог, и его губы тут же приникли к ее лодыжке, к нежной коже на внутренней стороне ноги. Поцелуй был горячим, влажным, полным немого обожания и вулканической страсти. Он повторил тот же ритуал со второй ногой, снимая сапог и осыпая её кожу жадными, почти боготворящими поцелуями. Он не забирался выше, под подол её платья, давая ей прочувствовать каждое прикосновение, каждое мгновение этого мучительного, сладкого ожидания. Она сидела, опершись на руки, откинув голову назад, и смотрела на него сквозь полуприкрытые веки. Ее дыхание было глубоким и прерывистым, а на губах играла слабая, торжествующая улыбка. Она видела, как он скидывает с себя собственную обувь, его движения резкие, нетерпеливые. И снова он был над ней, его губы вновь нашли её, и этот поцелуй был уже другим - более властным, более требовательным. Его руки обвили её талию, прижимая к себе, как голодный зверь, нашедший наконец свою добычу. Она отвечала ему с той же яростью, её руки впились в его плечи. Он наклонил её, и они, не разрываясь, рухнули на его узкую кровать. Пружины жалобно взвизгнули. Он прижал её к простыням, его тело весом и жаром накрыло ее. Их поцелуй превратился в настоящую битву языков, зубов и дыхания. Их руки, наконец, получили полную свободу. Её пальцы, ловкие и быстрые, несмотря на дрожь, принялись расстегивать пуговицы его рубашки. Она делала это, не отрывая своего пронзительного голубого взгляда от его карих глаз. Каждая расстегнутая пуговица открывала новый участок горячей кожи, испещрённой старыми шрамами и напряженными мышцами. Её взгляд был гипнотическим, полным власти и обещания. Тем временем его рука, большая и шершавая, мягко скользнула от её талии вниз, к её ноге. Она инстинктивно приподняла бедро, открывая ему доступ. Его ладонь, горячая и твёрдая, начала свой медленный, исследующий путь по внутренней стороне её бедра. Каждое движение было преднамеренным, полным сдерживаемой силы, обещанием того, что должно было случиться. Его вторая рука лежала на кровати, правее её головы, служа опорой, пока он нависал над ней, его тень поглощала её, а в глазах горел огонь, готовый испепелить их обоих дотла. Её руки, увенчанные длинными ногтями синегон цвета, медленно, почти с наслаждением, скользнули вниз по его обнаженной груди. Кончики ногтей оставляли на его горячей коже невидимые следы, легкие мурашки, шедшие в такт ее движению. Они прошли через напряжённые мышцы, мимо учащённого бьющегося сердца, и опустились ниже, к его слабому прессу, чувствуя, как он вздрагивает под её прикосновением. Экко резко прекратил поцелуй, словно её прикосновение было одновременно и наслаждением, и пыткой. Он прижался лбом к её лбу, их дыхание смешалось - горячее, прерывистое, вырывающееся из полуоткрытых ртов. Капли пота стекали с его висков на её кожу. Он не мог выдержать интенсивности её взгляда, тех синих омутов, что видели его насквозь. Его взгляд отшатнулся в сторону, уставившись в стену. В горле застрял вопрос, который он боялся задать, потому что боялся услышать не тот ответ. Он знал, что она ответит, но призрак возможности иного - что её опыт был богаче, что у нее были другие - сжимал его сердце ледяной рукой. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть комок нервов. Голос прозвучал хрипло, срываясь. — Я рад... — он начал и замолчал, снова сглотнув. — Я рад, что это ты. Я всегда... всегда думал, что это будешь именно ты. А не кто-то, с кем у меня нет... всего этого. — Его рука сделала слабый жест между ними, пытаясь обозначить необъятное — годы, боль, ненависть, дружбу, любовь. — Всего этого багажа. Он заставил себя вернуться к её взгляду. Её глаза были мягкими, понимающими, и в них не было привычной насмешки. Она видела его страх. — А ты... — он начал, и его голос дрогнул. — Я никогда, — отрезала она сразу, тихо, но так четко, что эти два слова навсегда стерли все его сомнения. — Для меня такое — впервые. Он замер, и по его лицу прокатилась волна бесконечного облегчения, смешанного с ещё большим благоговением. Она продолжила, её пальцы снова поднялись, чтобы коснуться его щеки. — Мы всегда с тобой делим первый опыт, если подумать. Первая настоящая драка. Первая победа на олимпиаде. Первая... такая сильная ненависть. — Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки. — Как это вообще может быть кто-то другой, когда я... когда даже в самых безумных фантазиях передо мной был только ты? Это признание, вырвавшееся у неё с такой простотой, стало для него большим потрясением, чем любой поцелуй. Он не нашел слов. Вместо этого он снова захватил её губы в поцелуй, но на этот раз в нем не было прежней яростной жадности. В нем была бесконечная, оглушительная благодарность и нежность, от которой перехватывало дух. Он медленно сполз вниз, его губы оставили ее рот и принялись исследовать её шею. Джинкс запрокинула голову назад, подставляя ему свою уязвимую гортань, и тихий, сдавленный стон вырвался из её губ, когда его язык провёл по чувствительной коже. Он ощущал солоноватый вкус её пота, чувствовал, как бьется её пульс прямо под его губами. Он целовал её ключицы, впадинку между ними, задерживаясь в каждом месте, словно желая запомнить его навсегда. Ее руки поднялись, чтобы снять с себя кожаную куртку. Он тут же помог ей, его пальцы дрожали, когда стягивали с её плеч тяжелую, украшенную цепями ткань. Куртка с глухим стуком упала на пол. Потом его руки зашли ей под спину, скользнули по шелковой подкладке платья, пока не нашли маленькую, холодную молнию. Медленно, с трепетом, он расстегнул её. Шипение молнии прозвучало неприлично громко в тишине комнаты. Он помог ей снять платье с плеч, обнажив простой чёрный топик из тонкого хлопка. Её грудь была небольшой, аккуратной, с бледной, почти фарфоровой кожей и тёмно-розовыми, набухшими от возбуждения сосками. Она была самой совершенной, самой желанной девушкой, которую он когда-либо видел. Они не стали снимать платье полностью, оно спустилось до её талии, обрамляя её обнажённый торс, делая картину еще более интимной и соблазнительной. Он склонился к ней, и его губы прикоснулись к коже между её грудями, затем поднялись выше, к ключице, снова к шее, и, наконец, опустились на один из её сосков. Сначала просто поцелуй, нежное прикосновение. Затем его губы сомкнулись вокруг него, и он принялся сосать, мягко и ритмично, в то время как его язык ласкал напряженный кончик. Джинкс резко выгнулась в спине, тихий, прерывистый вздох вырвался из её губ. Ее руки впились в простыни по бокам от неё. Он усмехнулся, чувствуя её реакцию - низкий, довольный звук, который заставил ее кожу покрыться мурашками. Одной своей крупной, смуглой рукой он крепко прижал её за талию, прижимая к матрасу, находя опору для себя. Другая его рука, такая большая по сравнению с её хрупкими формами, накрыла её вторую грудь. Его большой палец начал делать медленные, круговые движения вокруг ареолы, слегка нажимая, прежде чем осторожно сжать саму грудь, ощущая её упругость и вес. Он вернулся к её соску, и на этот раз его движения стали более властными, более требовательными. Он сосал и ласкал его языком, его собственные сдавленные стоны и мычание вибрировали против её кожи. Он терял голову в ее вкусе, в ее запахе, в тех тихих, беспомощных звуках, что она издавала. Её руки поднялись к его голове. Её пальцы с синим лаком запутались в его белых дредах, нащупав резинку, удерживавшую их в небрежном пучке. Она дёрнула, резинка со щелчком соскочила, и его белые локоны тяжелой, шелковистой волной рассыпались, обрамляя его лицо и падая на ее кожу. Её пальцы с силой впились в его волосы, не причиняя боли, но удерживая его, прижимая его рот к своей груди. Её стоны стали громче, мелодичнее. — Так хорошо... — прошептала она, её голос был хриплым, разбитым от наслаждения. — Экко... так... не останавливайся... Её ноги снова обвились вокруг его бедер, прижимая его к себе, к тому самому месту, где ее собственное желание пульсировало горячим, влажным ритмом, скрытым под тканью платья. Они были двумя половинками, нашедшими друг друга после долгой разлуки, и каждая клетка их тел кричала о необходимости воссоединения. Он освободил ее вторую грудь от своей ладони, и его язык, горячий и влажный, проделал медленный, чувственный путь снизу вверх, от нежной кожи под грудью к самому соску. Он не просто целовал - он исследовал, покорял, боготворил. Его губы и язык не пропускали ни сантиметра, переходя от одной груди к другой, заставляя ее чувствовать себя центром вселенной, единственным источником тепла и света. Она под ним глубоко дышала, ее тело плавно извивалось в такт его ласкам, каждый мускул был напряжен в сладостном ожидании. Затем он сместился ниже, прильнув губами к ее боку, к той самой татуировке в виде причудливых голубых облаков, плывущих по ее рёбрам. Он видел их лишь мельком, на её руке, но здесь, в полумраке комнаты, они казались ему частью её самой - такими же непостоянными, красивыми и опасными. — Красивые, — прошептал он, его голос был низким, хриплым от страсти, опьяненным ее смешанным запахом - пороха, клубники и чего-то исключительно её, горячего и соленого. В этом слове был не просто комплимент. Это было признание. Он любил. Любил каждую её татуировку, каждый шрам, каждую родинку. Любил её всю — и Джинкс, и ту Паудер, что пряталась глубоко внутри. Он чувствовал, как её бедра начали непроизвольно шевелиться, тереться о его пах сквозь слои ткани. Её тело, опережая разум, уже требовало продолжения. И, кажется, её терпению пришел конец. Она начала тереться о него более настойчиво, почти отчаянно, её движения стали четким, недвусмысленным требованием. Он, не снимая с нее платья, спустился еще ниже. Его руки подхватили подол синего шёлка и медленно, с мучительной неспешностью, задрали его вверх, обнажая её плоский живот, изгиб бёдер и край простого чёрного белья. Он начал целовать её кожу рядом с самой сокровенной частью, его губы обжигали нежную кожу на внутренней стороне бёдер. Он хотел свести её с ума, вымотать, довести до того края, где исчезает всякое стеснение и остается только чистое, животное желание. — Ну же, Экко, — её голос прозвучал как стон, полный нетерпения и мольбы, смешанной с властностью. Ей надоело ждать. Этот звук заставил его повиноваться. Его пальцы зацепились за резинку её нижнего белья и стянули его вниз, освобождая ее от последней преграды. И он прильнул к ней. К её влажной, горячей промежности. Его язык, широкий и влажный, провёл по всей её промежности, собирая её влагу, вкушая её. Он вылизывал её, медленно и тщательно, как будто это был нектар, а он - умирающий от жажды путник. Иногда он прерывался, чтобы оставить нежный, почти робкий поцелуй на её напряженном клиторе, вызывая у неё новый, сдавленный крик. Его руки лежали на её бёдрах, удерживая её на месте, не давая ей ускользнуть от этой сладкой пытки. Затем он приподнялся. Его взгляд, затуманенный страстью, встретился с её молящими глазами. Платье было брошено в сторону. Он не сводил с неё глаз, когда его палец, большой по сравнению её пальцами и уверенный, нашел её вход и медленно, с невероятной нежностью, проник внутрь. Джинкс резко вдохнула, её глаза закатились, и её пальцы с такой силой впились в простыни, что ткань затрещала. Он дал ей секунду привыкнуть, почувствовать его внутри, а затем начал двигать пальцем, медленно и глубоко. Вскоре к первому присоединился второй. Его пальцы двигались внутри неё, находя тот ритм, те точки, что заставляли ее тело выгибаться и стонать, её бедра сами двигались навстречу его руке. Он смотрел на неё, зачарованный картиной её наслаждения. На то, как её лицо искажалось от удовольствия, как её губы были приоткрыты в беззвучном стоне, как её короткие голубые волосы растрепались по подушке. Это было прекрасно. Она прекрасна. Спустя целую вечность, когда её стоны стали особенно отчаянными, а тело напряглось в преддверии кульминации, он вытащил пальцы. Они блестели её соком. Он наклонился к ней, его лицо оказалось прямо перед её лицом. Их взгляды встретились - её глаза были тёмными, полными животного желания и одобрения. Не отводя взгляда, он медленно, с вызовом, провел языком по своим пальцам, собирая с них её вкус. Потом засунул их в рот и посасывал, его взгляд всё это время был прикован к ней. Она смотрела на это с таким удовлетворённым, таким собственническим выражением лица, будто только что поставила на нем свою печать. — Почему бы тебе уже не трахнуть меня? — простонала она, и в её голосе не было просьбы. Это был властный, нетерпеливый приказ, от которого у него перехватило дыхание и в глазах помутнело. — Боже, Джинкс, — он выдохнул её имя со смесью мольбы и восхищения, коротко усмехнувшись. Его руки, лежавшие по бокам от ее головы, запутались в её коротких голубых волосах. Мысль, пронесшаяся в его голове, заставила кровь прилить к его лицу, окрасив скулы румянцем. — Я... даже не представляю, какой будет реакция Вай, когда она узнает, что мы... — он не договорил, смущенно замявшись. Она рассмеялась, низко, почти хищно, и её глаза сверкнули. —О, она точно тебя убьет, — её улыбка была полна торжествующей власти, — но только через мой труп. — Её руки обвились вокруг его шеи, притягивая его к себе. — А теперь просто сделай это, или я сама на тебя накинусь. Её слова, её взгляд, её полная готовность и власть сломали последние остатки его сомнений. Он был её. Полностью. И она была его. И всё, что было между ними - годы ненависти, боли, борьбы - привело их к этому единственно возможному финалу. Скинув с себя верхнюю одежду, которую Джинкс уже успела расстегнуть, он оказался перед ней полностью обнаженным. Воздух в комнате казался прохладным на его горячей коже, но это ощущение тут же растворилось в жаре, исходящем от её тела. Послышался резкий звук расстегиваемого ремня, торопливый, лишенный всякой элегантности. Затем он сбросил с себя остатки одежды, отшвырнув их в темный угол комнаты. Что-то упало с глухим стуком, но ни он, ни она не обратили на это ни малейшего внимания. Весь мир сузился до пространства этой кровати. Его член, напряжённый до болезненности, пульсирующий от желания, прильнул к её влажной промежности. Он не вошел в неё сразу, а начал медленно, почти мучительно тереться о неё. Его длина скользила вверх и вниз по её половым губам, с каждым движением задевая её чувствительный клитор, заставляя её все сильнее терять над собой контроль. Слишком медленно. Слишком много обещаний и слишком мало действия. В отчаянии и нетерпении она слабо ударила его ступней по бедру. Он оторвался от созерцания её лица и увидел, как она хмурится в немом неверии, её рот был приоткрыт, из него вырывалось прерывистое, глубокое дыхание. В её глазах стояла настоящая мука ожидания. Он прильнул к её губам в долгом, влажном поцелуе, пытаясь передать ей хоть толику своего терпения. Одной рукой он нежно гладил её короткие, влажные от пота волосы, а другой взял в ладонь свой член. Его пальцы сжали его у основания, и он провел большим пальцем по всей длине, распределяя скопившийся на кончике предэякулят, смешивая его с её собственной влагой. Этот грубый, интимный жест заставил её содрогнуться. Затем он направил головку к её входу. Кончик его члена коснулся её растянутого, готового принять его отверстия. Они оба застонали в унисон, когда он начал входить. Он двигался с невероятной, почти болезненной осторожностью, чувствуя, как её горячие, бархатистые внутренние стены с сопротивлением, но податливо раздвигаются, чтобы принять его. Он остановился, дав ей привыкнуть к его толщине, к ощущению заполненности, которое было несравнимо ни с чем, что она чувствовала прежде. — Чёрт... — тихо, почти благоговейно выругалась она, ее глаза были широко раскрыты. Он был куда больше, чем два его пальца вместе взятых. Напряжение, смешанное с лёгкой болью и диким возбуждением, отразилось на её лице. — Продолжай, — прохрипела она, и в ее голосе не осталось ничего, кроме чистой, нефильтрованной потребности. Он повиновался. Медленно, снова начав двигаться, он вошел в неё глубже. Её внутренние мышцы сжались вокруг него, пытаясь приспособиться, и они оба выдохнули струей горячего воздуха, смешавшегося в поцелуе. Это были новые, оглушительные ощущения для них обоих. Её руки с ногтями впились ему в спину, оставляя на смуглой коже красные полосы. Она стонала, низкие, горловые звуки, которые были для него самой сладкой музыкой. Он постанывал в ответ, его собственное наслаждение было почти невыносимым. Тепло и невероятная плотность, с которой её тело обхватило его, сводили его с ума. Он чувствовал каждую складку, каждую пульсацию внутри неё. С каждым новым, медленным толчком он проникал все глубже, открывая новые, неизведанные территории её тела. Он не спешил, растягивая момент, позволяя ей прочувствовать каждый сантиметр его погружения. Её ноги обвились вокруг его поясницы, прижимая его к себе, требуя большего. Ее бедра начали встречать его толчки, входя с ним в нестройный, но невероятно сладостный ритм. Они стонали, их дыхание сбивалось, лоб покрывался испариной. Он чувствовал, как по его спине струится пот, как дрожат её бедра под его ладонями. Это продолжалось долго - этот медленный, глубокий танец, полный открытий и обоюдного потрясения. Он менял угол, пытаясь найти то самое место, и когда он его нашел, её тело вздрогнуло, а из её губ вырвался пронзительный, почти испуганный крик наслаждения. Он повторил движение, и снова, и снова, пока ее стоны не превратились в сплошной, беспрерывный поток звуков. И тогда он почувствовал это. Её внутренние мышцы, до этого и так плотно обхватывавшие его, внезапно судорожно сжались сильнее, заставив его чуть не подавиться воздухом от неожиданности и интенсивности ощущения. Её тело затряслось в мощном, всепоглощающем оргазме. Она кричала, её пальцы впились ему в плечи, а её ноги с такой силой сжали его талию, что на мгновение перехватило дыхание. Он замер, полностью погруженный в неё, чувствуя, как её внутренности пульсируют и сжимаются вокруг его члена волнами, выжимая из него его собственное, нарастающее наслаждение. Он чувствовал, как его собственный орган отзывается пульсацией глубоко внутри неё. Они поцеловались - грязно, отчаянно, их губы слились в мокром, беспорядочном поцелуе, полном общих стонов и тяжелого дыхания. Вкус её был на его губах, вкус его - на её. Они делились друг с другом самым сокровенным. Когда волны её оргазма пошли на убыль, она, всё ещё тяжело дыша, прошептала ему в губы, её голос был хриплым и слабым, но в нем слышалась стальная воля: — Не жалей меня, пожалуйста. Он понял. Понял её желание. Она не хотела, чтобы он останавливался, не хотела снисхождения. Она хотела, чтобы он взял все, что мог, чтобы он довел её до края и сбросил вниз снова. И с новым приливом страсти, уже без тени осторожности, он возобновил движения. Теперь они были быстрее, жёстче, глубже. Её тело полностью отдалось на волю этого дикого, первобытного ритма. Они были двумя стихиями, столкнувшимися в идеальной, разрушительной и прекрасной гармонии. Он не хотел отпускать этот момент, это единение. Его руки скользнули под её колени, и он мягко, но настойчиво сложил ее ноги вместе, переворачивая её ноги на бок. Новое положение было неожиданным, тесным, невероятно интимным. Теперь он входил в неё иначе, так же нависая над ней, и каждый толчок достигал таких глубин, о которых она и не подозревала. Звуки наполнили комнату с новой силой. Влажные, откровенные шлепки его плоти о её плоть, теперь отдавались в их ушах ещё громче, подчеркивая животную природность происходящего. Одной рукой он продолжал прижимать её сведенные ноги к кровати, фиксируя её в этой позе полного подчинения и доверия. Их дыхание было громким и хриплым, свист входящего воздуха и стоны вырывались в такт этим шлепкам. Их взгляды встретились в полумраке. Он смотрел на её профиль, на вытянутую шею, на влажные от пота волосы, прилипшие к вискам. Она, повернув голову на бок, смотрела на него. И в этих взглядах не было ни вызова, ни ненависти. Там была вся невысказанная любовь, что копилась годами вынужденной разлуки, вся тоска, вся боль и теперь - всё оправдание. Они говорили друг с другом без слов, и в этом молчаливом диалоге было больше правды, чем во всех их прошлых ссорах. Он чувствовал, как его собственное тело начинает сдаваться. Нарастающая, неотвратимая волна удовольствия поднималась от самого основания позвоночника, сжимая живот и затуманивая разум. Он был на грани. И в этот самый момент он почувствовал, как её тело снова затрепетало под ним. Не такой сокрушительной лавиной, как в первый раз, а более мягкой, но от этого не менее сладостной серией оргазмических спазмов. Её внутренние мышцы вновь ритмично сжались вокруг его члена, выжимая из него последние капли сопротивления, и её голос, сдавленный и хриплый, прошептал его имя – Экко... Это стало его точкой невозврата. Он сделал два последних, очень грубых и глубоких толчка, вгоняя себя в неё до упора, словно пытался физически соединиться с ней навсегда. Затем, с почти болезненным усилием, он вытащил свой пульсирующий член и, с низким, сдавленным стоном, излил горячую сперму ей на низ живота. Белые, густые капли растеклись по её бледной коже, контрастируя с синевой её татуировок. Он лёг рядом, тяжело дыша, их тела были покрыты липкой влагой пота и секреций. Воздух в комнате был спёртый и горячим, пахнущим ими обоими. Он медленно, с трудом лёг на бок, чтобы смотреть на неё. Его взгляд был полон безмолвного восхищения и глубокого удовлетворения. Он наблюдал, как её рука медленно опускается, и её пальцы с длинными голубыми ногтями осторожно касаются её собственного живота. Она собрала на два пальца небольшую лужицу его спермы, белая и слегка густая жидкость. Их взгляды снова встретились. Её глаза, полуприкрытые усталостью и остатками наслаждения, смотрели на него с таким немым вожделением и обладанием, что у него перехватило дыхание. Она медленно, не отрывая от него взгляда, поднесла пальцы ко рту. На её розовый язык легли пальцы, тщательно слизывая белые капли. Он видел, как сперма растекается по её языку, и это зрелище было самым откровенным и эротичным, что он когда-либо видел. Он не сдержался. Он наклонился и поймал её губы в глубоком, влажном поцелуе. Его язык вторгся в её рот, делясь с ней вкусом - вкусом её самой и его, смешанными воедино. Это был поцелуй, стиравший все границы, акт абсолютного принятия и единства. Они были в восторге друг от друга. От этой грязной, животной близости, от этой нежности, последовавшей за страстью, от этого странного, идеального сочетания любви и ненависти, что привело их сюда. Он оторвался от неё, его дыхание всё еще было прерывистым. Молча, он встал с кровати, его ноги немного подкашивались. Он нашел пачку бумажных салфеток на столе, вернулся и нежными, почти ритуальными движениями вытер остатки спермы с её живота. Скомканную, липкую салфетку он швырнул на пол, где она и осталась лежать, немой свидетель их страсти. Затем он устроился на кровати рядом с ней, притянув её к себе. Он натянул на них скомканное одеяло, а затем снова обнял её, прижимая её к своей груди, укрывая её своим телом от всего мира. Её нос уткнулся в его шею, и он чувствовал, как её горячее, учащенное дыхание обжигает его кожу. Её тело, расслабленное и податливое, идеально повторяло изгибы его собственного. В полной тишине, нарушаемой лишь их затихающим дыханием, она прошептала ему в шею, её голос был сонным и безмерно нежным: — Люблю. Умри, пожалуйста. Он рассмеялся, тихий, счастливый смех, который зародился где-то глубоко в груди. Он поцеловал её в макушку, в её короткие, ещё пахнущие сексом и ею волосы. — Ладно, — прошептал он, и его голос был низким, хриплым от усталости и неподдельной нежности. — Но только при одном условии... чтобы и на том свете ты продолжала меня вот так же бесить. Она фыркнула, слабо ткнув его локтем в бок, но прижалась к нему ещё сильнее. И тогда, наконец, наступила тишина. Настоящая. Маски ненависти, которые они носили так долго, были сброшены, сожжены в огне их страсти. Не было больше вражды, не было боли прошлого. Было только тепло их тел, синхронный ритм дыхания и безмятежное знание, что они, наконец-то, нашли дорогу домой. Друг к другу. И в этом несовершенном, запутанном, ужасном и прекрасном мире они, наконец, могли позволить себе просто уснуть. *** Первые лучи утреннего солнца робко пробивались сквозь щель в шторах, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие в воздухе. Экко проснулся первым. Выходной. Тишина в общежитии была непривычной, почти звенящей после вчерашней какофонии чувств. Он лежал на боку и смотрел на Джинкс. Она спала на спине, её дыхание было ровным и глубоким. Одна короткая голубая прядь упала ей в рот, но, похоже, это ей совершенно не мешало. Он наблюдал за лёгким движением её груди, за абсолютно умиротворенным выражением её лица. В такие моменты с неё окончательно спадала вся маска дерзкой, неуправляемой Джинкс, и проступало что-то невероятно хрупкое и настоящее. Как же быстро мы выросли, — пронеслось в его голове. — Буд-то вчера нам было по десять, а мы бегали по Зауну, а сегодня... сегодня нам по двадцать, и мы лежим в одной кровати. Мысль о том, что кто-то мог слышать их ночное "времяпровождение", заставила его на мгновение смущённо сжаться внутри, но он тут же отогнал её, снова утонув в созерцании её спящего лица. Он осторожно, чтобы не разбудить, протянул руку и убрал ту самую прядь. Потом придвинулся ближе, уткнувшись носом в её волосы. Они пахли теперь иначе - не дикой смесью, а просто... ею. Её теплой кожей, и чем-то неуловимо знакомым, что было просто её сутью. Она пошевелилась, почувствовав его движение, и бессознательно, ещё во сне, уткнулась в него глубже, ища тепла. — Уже утро? — её голос был хриплым от сна, губы едва шевельнулись у его шеи. — Ещё рано, — прошептал он в ответ, целуя ее в макушку. — Спи. — Ты слишком громко дышишь, — пробормотала она, уже почти проваливаясь обратно в сон. — Мешаешь. Уголки его губ дрогнули в улыбке. Даже во сне она была собой. И в этот самый момент в дверь раздался резкий, намеренный стук. Не «постучи-проверю, спят ли», а «открывай, я знаю, что ты там». Экко мысленно перебрал всех возможных гостей в такое раннее воскресное утро. Шрам? Нет, тот в такие часы еще храпел, как паровоз. Декан? Маловероятно. Джинкс, судя по тому, как она зарылась носом в подушку и не шелохнулась, демонстративно игнорируя шум, была настроена категорически против того, чтобы вставать. Стук повторился, еще более настойчивый. — Зачем так стучать? — пробормотал Экко, с трудом отрываясь от кровати. Он нашел на полу скомканную футболку и штаны, натянул их и, потянувшись, побрел к двери, пытаясь придать своему лицу максимально сонное выражение. Он щёлкнул замком, потянул дверь на себя... и его сердце провалилось куда-то в пятки, а потом отчаянно заколотилось, пытаясь вырваться из груди. На пороге стояла Вай. Одетая с дерзкой, как всегда, простотой, со скрещенными на груди руками и со взглядом, который видел всё и сразу. Экко резко, почти рефлекторно, захлопнул дверь прямо перед её лицом. Он прислонился лбом к прохладной деревянной поверхности, пытаясь перевести дух. — Там... там Вай, — выдавил он, обращаясь к кровати. Эффект был мгновенным. Джинкс резко открыла глаза, и сон с неё смыло, как волной. Она села, её взгляд метнулся по комнате в поисках спасения, которого не было. С ней не было ничего, кроме того самого синего платья, скомканного и лежавшего на полу, и кожаной куртки. Её взгляд, полный растерянности и ужаса, встретился с взглядом Экко. Через несколько минут, Экко, собрав всю свою волю в кулак, снова глубоко вздохнул и открыл дверь, на этот раз широко. — Хээй, Вай, — его голос прозвучал неестественно высоко. — Что... что ты тут делаешь? Вай не удостоила его ответом. Она одним плавным, уверенным движением прошла мимо него в комнату, её зоркие глаза моментально сканировали пространство. Джинкс, действуя на чистом инстинкте самосохранения, уже сидела за его рабочим столом. На ней была его тёмная толстовка с капюшоном, скрывавшая отсутствие верхней части одежды, и его же шорты, сидевшие на ней мешковато. В её руках был гаечный ключ, которым она с преувеличенной сосредоточенностью водила по какому-то механизму, лежавшему на столе. — ...Я думаю, нам нужна другая часть, — говорила Джинкс с наигранной задумчивостью, а затем, буд-то только что заметив сестру, резко подняла на неё взгляд. — Ого! Какие тут сёстры ошиваются. Зачем ты здесь? Вай медленно подняла одну бровь. Её лицо оставалось невозмутимым. — Мы с тобой договаривались, в воскресенье встретиться и пойти со мной и Кейтлин в театр на новую постановку, — ровным голосом напомнила она. — Я ждала тебя у твоей комнаты почти час. — Тоочно... — протянула Джинкс, снова уткнувшись взглядом в механизм, как буд-то там были написаны ответы на все вопросы мироздания, лишь бы не встречаться с оценивающим взглядом сестры. В комнате повисла тяжелая, невыносимая пауза. Воздух был густым и казался влажным. — Хватит, — резко, словно удар хлыста, прозвучал голос Вай. Она скрестила руки на груди еще туже. — Я жду хоть каких-то объяснений. — Что тебя так всполошило? — парировала Джинкс, и это была ее роковая ошибка. — Ничего, — голос Вай стал тише, но от этого только опаснее. — Просто сейчас ты находишься в компании и в комнате того, кого, если я не ошибаюсь, ты презирала последние... сколько там лет? Я ждала тебя у твоей комнаты около часа. Сейчас всего девять утра, из чего логично предположить, что ночевала ты здесь, на этой, надо заметить, не самой широкой кровати. Ты в его одежде, которая на тебе висит, как на вешалке. В комнате стоит... запах, — она чуть заметно сморщила нос, — запах пота, близости и отчаянных попыток его замаскировать, проветрив комнату за минуту. И да, я слышала, как вы тут метались, прежде чем открыть дверь. И кровать даже заправили, буд-то не только проснулись. Джинкс отвернулась, и даже её затылок покраснел. Экко, стоявший позади Вай, прислонился лбом к стене, молясь, чтобы его темная кожа скрыла румянец, пылавший на его щеках. — Сознаетесь сами? — спросила Вай, и её голос смягчился на полтона, давая им последний шанс. Экко попытался что-то сказать, найти хоть какие-то слова, но Джинкс резко отрезала, не глядя на сестру. — Нам не в чем сознаваться. И тогда Вай, действуя с молниеносной скоростью, наклонилась, схватила Джинкс под руки и стащила её со стула на пол. Джинкс с коротким, шипящим выдохом согнулась, её лицо исказилось от внезапной, острой боли в мышцах после вчерашней активности. В уголке её глаза даже блеснула предательская слеза, но она тут же попыталась вырваться, зашипев на сестру как разъяренная кошка. — Я так и думала, — сухо констатировала Вай и развернулась к Экко. Тот инстинктивно поднял руки в защитном жесте. — Вай, Вай, тише, давай поговорим... Но он не успел договорить. Вай почувствовала, как её резко дёрнули назад за капюшон её же собственной куртки. Вай, не ожидавшая такого, потеряла равновесие и рухнула прямо на сестру. На полу завязалась короткая, нелепая возня. Это нельзя было назвать дракой. Джинкс, цепляясь и шипя, пыталась удержать Вай, а та, ругаясь сквозь зубы, пыталась отцепить от себя сестру. — Джинкс, отпусти! Что ты себе позволяешь? —Сама отпусти! Убирайся отсюда! Экко, ошеломленный, попытался вмешаться, хватая Вай за плечо. — Вай, прекрати! Мы же уже не дети, мы взрослые люди, мы можем... И в этот самый момент дверь в комнату снова открылась. На пороге застыла Кейтлин. На её лице застыло вежливое, но крайне удивленное выражение. Она окинула взглядом сцену: Вай, пытающуюся отлепить от себя Джинкс, Экко, пытающегося их растащить, и общую картину лёгкого хаоса. — Не мешаю? — спросила Кейтлин. Вай, воспользовавшись моментом, резко высвободилась, встала и в два шага оказалась перед Экко, прижав его к стене. Она была физически сильнее его - годы тренировок давали о себе знать, в то время как Экко полагался больше на ловкость и интеллект. Сейчас он отчаянно жалел, что не уделял внимания силовым упражнениям. — Я разочарована, Экко, — проговорила она, и в её глазах читалась неподдельная обида. Она вскрикнула, когда Джинкс, поднявшись с пола, вцепилась ей в ногу зубами. — Отстань от моего идиота! — прошипела Джинкс. — Я его спасаю от твоего материнского гнева! Кейтлин, нахмурившись, быстрыми шагами вошла в комнату и властным тоном, который не терпел возражений, произнесла: — Все. Немедленно успокоиться. Сейчас. Вай, отпусти его. И кто-нибудь, ради всего святого, объясните, что здесь происходит? Вай, фыркнув, отпустила Экко. Джинкс осталась на полу. Экко, выглядя совершенно растерянным, остался у стены. — Просто моя сестра не может принять то, что мы уже не дети, и даже не подростки, и можем взять и переспать с кем-либо! — прорычала Джинкс, все еще кипя. — Будто вы с Кейтлин не занимаетесь тем же самым! Я просто из культурности никогда не совала нос под вашу кровать! — Ну правда, Вай, — тихо, но уверенно сказал Экко, подходя к Джинкс и помогая ей подняться за руку. — Ты ведь знала о моей... симпатии к ней с детства. Разве это должно так удивлять? Да, мы поссорились. Да, мы помирились. Многое поняли и осознали. Мы... мы имеем право на любовь. Он произнес это без тени сомнения, глядя прямо на Вай. Его слова повисли в воздухе. Джинкс посмотрела на него, и её взгляд выражал неподдельную гордость, будто он только что сдал самый важный в жизни экзамен. Вай и Кейтлин выглядели пораженными. Кейтлин первая оправилась, и на её губах появилась добрая, тёплая улыбка. Она смотрела на них с явным одобрением. Они вздрогнули, когда Вай неожиданно подошла к ним. Но вместо гнева она просто обняла их обоих — крепко, почти до хруста в костях. Экко и Джинкс застыли с широко раскрытыми глазами, не веря происходящему. — Вы правы, — просто сказала Вай, её голос прозвучал приглушённо, уткнувшись лицом в плечо сестры. — Я просто... я не могу перестать видеть вас детьми. Вы так быстро стали такими взрослыми... занудами. — Она всхлипнула, но это был счастливый всхлип. — Я просто люблю вас. И беспокоюсь. Всегда буду. Отличная стрижка, Пау… Экко и Джинкс, наконец, оттаяли и обняли её в ответ, создав на несколько мгновений тесный, трогательный круг. – Ладно, я заглядывала под вашу кровать, мерзость, – с отвращением сказала вандалка – ДЖИНКС! – Вай и Кейтлин воскликнули синхронно. В итоге Джинкс, одетая в его одежду, взяла своё платье и куртку, ушла с Кейтлин и Вай, бросив Экко на прощание многозначительный взгляд. Он остался один в очень тихой комнате. Он глубоко вздохнул и упал на кровать, закрыв лицо руками. Он был до мозга костей счастлив, что все закончилось так хорошо. Но одна мысль не давала ему покоя, холодной струйкой пробегая по спине. Теперь ему предстояло познакомиться... нет, не познакомиться. Им предстояло предстать перед её отцами. Силко. Вандером. И, боже, перед их приёмными братьями, Клаггором и Майло. Они все его знали. Но это было «знали как друга Джинкс», а потом «знали как врага Джинкс». А теперь... теперь он будет «парнем Джинкс». Он надеялся, что их реакция будет хотя бы на пол-тона спокойнее, чем у Вай. Но, он с сомнением понимал, что на это рассчитывать не стоит. Его ждало настоящее поле битвы. И он был готов сражаться за неё. До конца.