Глава 6. Тишина перед ответом

Дом встретил её не тревожной тишиной, а смехом. Ева замерла в прихожей, прислушиваясь. Детский смех Алисы и низкий, неожиданно мягкий голос Лео. Она осторожно прошла в гостиную. Лео сидел на полу, посреди замка из разноцветных кубиков. Алиса водружала на башню последнюю деталь, её лицо сияло торжеством. — И бум! — сказал Лео, аккуратно опрокидывая конструкцию. Алиса залилась смехом, хлопая в ладоши. — Ещё! Ещё «бум», дядя Лео! Лео поднял взгляд. Увидев Еву, в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — облегчение, стыд, усталость. Он отряхнул руки. — Я думал, дети только орут, пачкают подгузники и ломают вещи, — сказал он, и в его голосе не было привычной стали. — Оказывается, они ещё и строят. И разрушают. С системным подходом. Ева почувствовала, как камень с её души сдвинулся на миллиметр. Не всё развалилось. Пока. — Значит, вы нашли общий язык, — она поставила тяжёлый рюкзак с архивами на пол. Лео накормил Алису, уложил её спать. Ритуал дался ему с неловкой осторожностью, но он справился. Когда дверь в детскую закрылась, его лицо снова стало маской аналитика. — Что принесла? Она вывалила содержимое рюкзака на стол: папки, диктофон, рисунок со спиралью. Рассказала всё. Про проект «Цикл», про отобранных детей, про ложь Анны Вернер. Голос её был ровным, почти бесстрастным. Но она умолчала. Не сказала о вспышке из прошлого. Не сказала о том, как её рука сжимала этот нож, а её голос звучал жестоко. Лео листал отчёты, его лицо становилось всё холоднее. — Значит, мы для них с самого начала были просто… материалом. Всё, что было — просто часть эксперимента. Он отшвырнул папку. Ева кивнула. Её пальцы нащупали в кармане холодный обсидиан. — Этот нож, — начала она осторожно. — Отец… тот, кого мы считали отцом… дал его мне. Сказал, он режет связи. Но сейчас… — она выложила его на стол. Чёрное лезвие поглощало свет. — Он не просто вызывает воспоминания. Он их хранит. Как капсула. Всю ту боль, весь тот ужас. Он как якорь, который тянет меня назад. Кем бы я ни была тогда. — Ключ к памяти, которую ты заблокировала, — заключил Лео, пристально глядя на нож. — Не инструмент. Свидетель. В этот момент на её телефоне вспыхнул экран. Одно новое сообщение. Неизвестный номер. Они замерли. Лео кивнул. Ева открыла. «Интересный артефакт на вашем столе, Ева. Он всегда был с тобой. Спроси себя — кому он служит? Наблюдение продолжается. Ценность объекта Алиса возрастает. — В.» Виктор? — Он видит, — прошептала Ева, чувствуя, как по спине бежит холод. — Прямо сейчас. — Метка, — тихо сказал Лео, машинально потирая грудь — там, где он почувствовал ледяной укол, когда Виктор ставил печать на Алисе. Не каждую её эмоцию, только пики — страх, ярость, боль. И этот холод. — Он намекнул на неё. Но я думаю… это просто наблюдение. Пассивное. Он следит, но не вмешивается. Пока. — Алиса… — Ева вскочила. — С ней всё в порядке. Я проверял. Если бы он хотел действовать, он бы уже сделал это. Ева всё равно поднялась и пошла в комнату дочери. Девочка спала, её дыхание было ровным, щёки розовыми. Никакого видимого знака. Она была просто ребёнком. Ева присела на край кровати, проводя пальцами по её мягким волосам. Страх отступил, сменившись тяжёлой, свинцовой усталостью. Вернувшись, она застала Лео, изучающим обсидиановый клинок. — Решаем, что это просто слежка? — спросила она. — Пока — да. У нас нет выбора. Но мы готовимся. Я остаюсь. А тебе… — он посмотрел на неё. — Тебе нужно решить, что делать с тем, что спрятано в этом камне. Прошлое уже стучится. Рано или поздно ты его впустишь. Они разошлись по комнатам. Ева взяла нож с собой. В тишине она смотрела на него, и вопрос Виктора отдавался эхом: «Кому он служит?» Она положила клинок на тумбочку и погасила свет. В темноте ей почудилось слабое сиреневое свечение от лезвия. Одно пульсирующее биение. Как тихий зов.

***

Где-то в темноте. Комната была лишена углов, словно её вырезали из цельного куска ночи. Вика ходила по ней беззвучными шагами, её белое платье мерцало тускло, как гниющая древесина. — Она наконец взяла его, — голос её был хриплым, сдавленным. — Держит в руках и всё равно не помнит. Ничего. — Она помнит достаточно, — из тени ответил Виктор. Он сидел в кресле, его фигура почти растворялась в полумраке. — Она видела сцену у люка. Чувствовала ненависть той, кем была. — Это пыль! — Вика резко обернулась, и её сиреневые глаза вспыхнули в темноте, как ядовитые грибы. — Она должна вспомнить ВСЁ. Каждый раз, когда я задыхалась в темноте. Из-за неё. Потому что она решала, что я — ошибка. А теперь… теперь она живёт. Смеет жить. Смеет быть матерью. — Вика говорила быстро, сбивчиво, будто обращаясь к призракам в собственной голове. — Ей нельзя было иметь детей. Никогда. Она должна была выгореть от своей же боли, которую копила веками. Но в этот раз… в этот раз у неё получилось. И это невыносимо. Она говорила об Алисе без ненависти, а с леденящим, безличным отвращением, как о плесени на стене, которую нужно соскрести. Виктор молчал. Его бесцветные глаза смотрели в пустоту. — Ты опять молчишь, — прошипела Вика, подходя вплотную. — Ты всегда молчишь. Наблюдаешь. Собираешь свои данные. А она смеётся. Смеётся, Виктор! — Что ты хочешь? — тихо спросил он. — Хочу, чтобы она поняла. Поняла цену моего падения. И тогда… тогда я открою дверь в её девочке. Ту самую дверь, что ты так аккуратно нарисовал на её лбу. И маленькое, глупое сознание этой крошки наполнится кошмарами её матери. Всеми её страхами, всей её накопленной болью. Это будет честно. Она почувствует, каково это — сойти с ума, глядя в глаза своему ребёнку. Вика отвернулась, её плечи вздрагивали короткими, нервными толчками. Она не была всемогущей фурией. Она была сломанной, вечно ноющей раной, которая не могла зажить. Виктор наблюдал за ней. Остановить её — значит сразиться с сестрой, чьё безумие было её единственной силой. Позволить действовать — значит обречь ребёнка. Его разум молчал, не предлагая решений, лишь взвешивая невыносимые варианты. — Делай, что должна, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал устало и пусто.

***

А в доме Евы, в тишине, обсидиановый нож на тумбочке снова слабо пульсировал сиреневым светом. Один раз. В унисон с невидимой печатью на лбу спящей Алисы. Но на этот раз свечение было чуть ярче. И чуть тревожнее.