Глава 11: Непрошеная защита и последствия

Том Реддл остался в пустом классе зельеварения после того, как последний студент покинул подвал. Воздух был густым и сладковато-горьким, пахнущим уксусом и растолчённым корнем мандрагоры. Он медленно протирал свою палочку шёлковой тряпицей, совершая точные, выверенные движения. Каждое действие было частью ритуала, успокаивающего ум. Операция была проведена безупречно. Лукреция Блэк, эта надменная наследница древнего рода, была публично унижена и отброшена на периферию его влияния. Её попытка самоутверждения за счёт Дамблдор стоила ей репутации в глазах Слизнорта, а его собственное своевременное вмешательство лишь укрепило его образ благородного и расчётливого лидера. Профессор зельеварения смотрел на него теперь с ещё большим подобострастием, Диппет — с отеческой благодарностью. Даже Альбус Дамблдор, чей пронзительный взгляд Том поймал на секунду в кабинете директора, вынужден был признать тактическую безупречность манёвра. Всё было идеально. И всё же. Под холодным, отполированным до блеска удовлетворением шевелилось нечто острое и назойливое, словно песчинка, попавшая между пластинами доспеха. Он снова и снова возвращался мысленно к ней. К Ариане Дамблдор. Он перебирал в памяти каждую секунду их недолгого совместного присутствия у Диппета, выискивая малейшую трещину в её ледяном фасаде. Напрасно. Не было ни капли облегчения, которое должно было проступить на лице любого, кого только что спасли от позорного исключения. Не было и тени страха перед ним, Томом Реддлом, который одним словом мог вознести или уничтожить. Не было даже простого, животного понимания иерархии — того, что теперь она обязана ему если не жизнью, то карьерой. Её молчание, её абсолютная, почти инопланетная отстранённость от происходящего вокруг неё, действовали ему на нервы сильнее, чем любая истерика или подобострастие. «Она должна была понять игру, — пронеслось в его голове, и мысль эта была острой и ядовитой. — Она должна была осознать, что отныне её положение в этих стенах зависит от моей воли. Что она мне обязана. Вместо этого… эта стерильная, безразличная пустота. Эта… слепота». Он сунул палочку в складки мантий и вышел из класса. В гостиной Слизерина его уже ждали. Эдгар Нотт, его тень и правая рука, тут же отделился от группы старшекурсников, что-то оживлённо обсуждавших у камина. — Блестящий ход, Том, — произнёс Нотт, его преданные глаза блестели в зелёном свете подводного царства. — Полностью обезоружил Блэк. Теперь Дамблдор у тебя в кармане. Её потенциал… — Она — аномалия, Эдгар, — холодно, почти механически поправил его Том, его взгляд скользнул через зал, туда, где Лукреция, бледная как полотно, сидела в одиночестве, а Уильям Розье метал вокруг неё мрачные взгляды. — Потенциально полезный ресурс. Я лишь предотвратил его безвозвратную порчу по чужой глупости. Но даже в его собственном ухе, отточенном на годах лжи и самоубеждения, это прозвучало слабым, пустым оправданием. Он не просто защитил ресурс. Он публично, на глазах у всего школьного истеблишмента, наложил на него своё клеймо. Он вложился. И теперь требовал — нет, ожидал — отдачи. А ресурс этот… ресурс вёл себя так, будто не заметил ни клейма, ни его самого. Будто он, Том Реддл, был не главной угрозой и покровителем в одном лице, а… шумом за окном, на который не стоит обращать внимания. Раздражение, тёплое, липкое, неконтролируемое, заструилось по его жилам, поднимаясь из глубины. Он поймал на себе взгляд Алексиса Лестрейнджа. Тот стоял чуть поодаль, у полок с книгами, и его проницательный, аналитический взгляд был устремлён на Тома. Не было в нём ни восхищения, ни страха — лишь чистое, незамутнённое любопытство. Как будто Лестрейндж видел не блестящую победу, а интересный сбой в привычном алгоритме поведения Тома Реддла. Этот взгляд обжёг его сильнее, чем ярость Розье. Том коротко кивнул Нотту и направился в свою комнату, единственную в Слизерине, которую он добился для себя лично. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Он провёл рукой по воздуху, накладывая молчаливые чары на стены. И только тогда, в полной, гробовой тишине, его маска спала. Он не кричал. Не ломал мебель. Он подошёл к каменной стене, холодной и шершавой под пальцами, и с силой, от которой заболело плечо, ударил по ней сжатым кулаком. Зачарованные стены поглотили звук удара, но не могли поглотить ярость, что вырвалась наконец наружу. Его лицо, обычно безупречное и спокойное, исказила гримаса чистого, ничем не разбавленного гнева. «Хорошо, Дамблдор, — прошипел он в тишину, и его голос звучал чужим, хриплым от сдерживаемых эмоций. — Хорошо. Если ты не хочешь играть по установленным правилам… что ж. Мы найдём новые. И первое из них — ничто в этом мире не принадлежит мне по-настоящему, пока я это не возьму. Включая тебя». *** «Кабанья голова» в этот вечер была почти пуста. Горстка завсегдатаев сидела по углам, уставившись в свои кружки. Ариана заняла свой обычный столик в тени, под лестницей, ведущей наверх. Она не пришла за утешением или ответами. Она пришла за напоминанием. Каждая такая встреча с Аберфортом была для неё болезненным уроком, суровой прививкой против любой надежды на то, что в этом мире для неё может быть место. Она наблюдала, как он движется за стойкой — тяжёлой, неуклюжей походкой, его могучие плечи ссутулены под невидимым грузом. Он вытирал стойку грязной тряпкой, его движения были резкими, отрывистыми, полными немой ярости, направленной в никуда. Он не смотрел в её сторону. Не признавал её присутствия. Она была для него пустым местом, пятном на периферии зрения. Она подождала, пока он скрылся в подсобке, и тогда подошла к стойке, заняв место прямо напротив того места, где он обычно стоял. Она положила ладони на шершавое, липкое от пролитых напитков дерево и ждала. Он вышел, неся ящик с пустыми бутылками. Увидев её, он не вздрогнул, не изменился в лице. Его взгляд, тяжёлый и потухший, просто скользнул по ней, как скользил по трещине на стене или по пятну на полу. Он поставил ящик с глухим стуком и развернулся к ней спиной, начав расставлять бутылки на полке. Минуту, другую, царило молчание, нарушаемое лишь звоном стекла. Ариана не двигалась. — Мне нужно поговорить, — сказала она наконец, её голос прозвучал громко в тишине таверны. Аберфорт не обернулся. Его спина, широкая и неподвижная, была ответом. — Я знаю, что ты меня слышишь, — продолжила она, заставляя свой голос оставаться ровным, без намёка на просьбу или мольбу. Он закончил с бутылками и медленно, будто каждое движение давалось ему с огромным усилием, повернулся. Он опёрся руками о стойку, его пальцы, толстые и сильные, впились в дерево. Его глаза, те самые карие глаза, что в другом мире смотрели на неё с грубоватой нежностью, теперь были пусты. Не злы. Не ненавидящи. Пусты. Как два высохших колодца. — Со мной, — произнёс он наконец, и его голос был низким, хриплым, лишённым всякой интонации, — не о чем говорить. Со мной не разговаривают. — Аберфорт… — Здесь нет Аберфорта для тебя, — перебил он её, не повышая голоса. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь неё, в какую-то точку на стене позади. — Ты сидишь за моим столиком. Ты дышишь моим воздухом. Это — всё. Больше ничего нет. Никаких разговоров. Он оттолкнулся от стойки и снова скрылся в подсобке, на этот раз захлопнув за собой дверь. Громкий, окончательный щелчок замка прозвучал как приговор. Ариана стояла у стойки, её ладони всё ещё лежали на липком дереве. Не было ярости, не было слёз. Лишь холодная, тяжёлая пустота, медленно заполнявшая её изнутри. Это было хуже, чем крик, хуже, чем оскорбления. Это было полное, тотальное отрицание. Она была для него не человеком, не сестрой, не даже призраком. Она была мебелью. Неудобной, возможно, но всего лишь мебелью. Она развернулась и вышла на улицу, в промозглый осенний вечер. Холодный воздух обжёг лёгкие, но не смог прогнать ледяное оцепенение, сковавшее её изнутри. Она шла по темнеющим улицам Хогсмида, и её мысли, сами собой, обратились к тому, кто, в отличие от Аберфорта, видел в ней не пустое место, а объект для владения. К Тому Реддлу. На фоне леденящего безразличия брата его навязчивое внимание почти казалось… логичным. Почти. *** Выручай комната на этот раз была лишена звёздных карт и пульсирующих магических схем. Она преобразилась в аскетичное, почти стерильное пространство, напоминавшее одновременно операционную, кабинет криминалиста и келью отшельника. Стены были белыми, гладкими и абсолютно голыми, без единой трещинки, без намёка на украшение. Пол был таким же белым и матовым, поглощающим звук. В центре на простом металлическом столе, холодном на ощупь, лежала развёрнутая карта Хогвартса, испещрённая её аккуратными, выверенными пометками. Единственным источником света был рассеянный, без теней, поток, лившийся с потолка. Ариана стояла перед картой, неподвижная. Снаружи она была спокойна. Внутри — после встречи с Аберфортом — царила пустота, холодная и безэмоциональная, как поверхность луны. Его молчаливое отрицание было хуже любой ярости. Оно стирало её. И именно это давало ей теперь странную, извращённую ясность. «Он видит во мне пустое место. Альбус видит угрозу. Реддл… видит собственность». Она провела пальцем по пергаменту, по едва заметным, выведенным серебряными чернилами крестикам, обозначавшим «мёртвые зоны». Места силы, где магия затухала, становилась инертной. Как она сама в этом мире для тех, кто должен был её знать. «Реддл пытается навязать мне узы долга. Покровительства. Но я не могу быть ничьим долгом. Долги отдают. Я… я не отдам себя никому. Никогда снова». Воспоминание о пещере, о зелёной вспышке, о лицах Винды и Арона, искажённых ужасом и осуждением, пронеслось в её сознании, холодное и отчётливое. Они видели в ней чудовище. Реддл видел инструмент. Аберфорт — пустое место. Что оставалось ей самой? Она взяла тонкий серебряный штифт, лежавший на столе. Его холод успокаивал. Её решение было таким же холодным и твёрдым. Она не будет его избегать — это выглядело бы как слабость, а слабость привлекала хищников. Она не будет с ним ссориться — это втянуло бы её в его игры, сделало бы участником его спектакля. Нет. Она изберёт третий путь. Путь абсолютного, тотального безразличия. Она сделает себя для него скучной, неподходящей, невосприимчивой к его обычным методам — лести, угрозам, намёкам. Она будет суха, деловита и абсолютно прозрачна в своём отсутствии интереса. Она станет для него гладкой, безликой стеной, о которую он будет биться снова и снова, не получая ни ответа, ни отклика. Она ткнула остриём штифта в точку на карте — северную стену седьмого этажа. Одна из самых сильных «мёртвых зон». «Он хочет игры? Что ж. Но играть буду я. И по своим правилам. Первое правило — ты не интересен. Второе — я не твоя. И последнее — если ты попытаешься прикоснуться, я сломаю тебе руку». Она положила штифт. План был готов. Прост, элегантен и безжалостен. Она подошла к центру комнаты, туда, где пол был особенно гладким, и закрыла глаза, пытаясь вновь ощутить ту мощь, что была в пещере. Не для прорыва. Для проверки гипотезы. Она сконцентрировалась, не на ярости или боли, а на том самом холодном, аналитическом отрешённости, что помогла ей выстроить план против Реддла. Она представила свою силу не как бушующий океан, а как сложный механизм, требующий не силы, а точного ключа. И тогда — не вспышка, не боль — а лёгкая, едва уловимая вибрация где-то в самой глубине, за той глухой стеной. Слово шевельнулась тяжёлая шестерня. Всего на миллиметр. Но этого было достаточно. Она открыла глаза. На её лице не было улыбки. Лишь лёгкое, почти научное удовлетворение. Гипотеза подтвердилась. Контроль был возможен. Не через силу. Через понимание. Через холодный, безжалостный расчёт. Так же, как и с Реддлом. *** Они столкнулись на выходе из библиотеки поздно вечером. Коридор был пуст, лишь далёкие голоса доносились с нижних этажей. Том, казалось, просто изучал гобелен на противоположной стене. Ариана знала — он караулил её. Она чувствовала его внимание, как физическое давление, ещё внутри, среди стеллажей. Она сделала вид, что не замечает его, и пошла по коридору к винтовой лестнице. Он отлип от стены и легко догнал её, его шаги были бесшумными. — Мисс Дамблдор, — его голос был бархатным, отполированным инструментом. Она остановилась, медленно повернувшись. Её лицо было бесстрастной маской. — Реддл. — Позвольте выразить надежду, что неприятный инцидент с мисс Блэк не омрачил ваше восприятие Хогвартса, — начал он, его тёмные глаза пытались поймать её взгляд, найти брешь в её обороне. — Иногда наша школа напоминает змеиный клубок. Без надёжного проводника в нём легко заблудиться. Ариана позволила себе паузу, выдержав её ровно столько, чтобы это стало заметно. Она смотрела куда-то в пространство за его левым плечом. — Инцидент был исчерпан, — произнесла она ровно. — Угроза нейтрализована. Вмешательство третьих лиц не требовалось. Он слегка наклонил голову, уловив её тон. — «Третьих лиц»? Моё вмешательство, позволю себе заметить, было своевременным и… эффективным. Теперь она перевела на него взгляд. Её карие глаза с алыми искрами были пусты и холодны. — Твоё вмешательство, — сказала она тихо, переходя на «ты» так естественно, будто всегда так делала, — было тактическим ходом в твоей собственной игре. Не нужно притворяться, что это была благотворительность. Логично. Предсказуемо. Скучно. Она видела, как на долю секунды его идеальная маска дрогнула. В глазах мелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся стальным блеском. — «Скучно»? — он произнёс это слово так, будто оно было ему незнакомо. — Ты считаешь мою защиту… скучной? — Я считаю тебя скучным, Реддл, — поправила она его, её голос не дрогнул. — Ты предсказуем. Ты как открытая книга, написанная простыми чернилами. Ты хочешь власти, ты хочешь контроля, ты хочешь, чтобы все вокруг трепетали и восхищались. В этом нет никакой загадки. Ничего… интересного. Она сделала маленький шаг вперёд, не нарушая его пространство, но сократив дистанцию до интимной. — Ты потратил своё время, свой политический капитал, чтобы «спасти» меня. Полагаю, ты ожидал теперь если не вечной благодарности, то хотя бы понимания твоего превосходства. Так вот. У меня для тебя ничего нет. Ни страха, ни благодарности, ни интереса. Ты — пустое место в моём уравнении. И я предлагаю тебе оставаться им и впредь. Она развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь, не прибавляя шага. Её спина была прямой, осанка — безупречной. Она не слышала его шагов, не слышала ответа. Лишь чувствовала на спине его взгляд — тяжёлый, обжигающий, полный такой нарциссической ярости, что воздух в коридоре, казалось, задрожал. Том Реддл остался стоять один. Его пальцы сжались так, что ногти впились в ладони. Никто. Никто и никогда. Её слова — «скучный», «предсказуемый», «пустое место» — жгли его изнутри сильнее, чем самое сильное заклятье. Она не просто отвергла его. Она унизила его, растоптав самое главное — его чувство исключительности. «Пустое место? — прошептал он в наступившую тишину. — Мы посмотрим, Дамблдор. Мы ещё посмотрим, кто здесь пустое место. Ты будешь смотреть на меня. Ты будешь умолять меня посмотреть на тебя. Я сделаю это смыслом твоего существования». Из-за поворота послышались шаги и смех. Группа когтевранцев. Увидев его стоящего одного с искажённым лицом, они резко замолкли и, потупив взгляды, прошмыгнули мимо. Слухи поползут по школе. Но Том Реддл, всегда безупречно контролирующий каждую свою эмоцию, уже не мог этого остановить. Он стоял, всё ещё сжимая кулаки, с лицом, на котором горели следы единственного, настоящего, неподдельного чувства, которое она в нём вызвала, — жгучей, всепоглощающей ненависти, смешанной с навязчивым, болезненным желанием доказать ей, что он — всё что угодно, но только не «скучный».