Глава 2

Pow Виспер : Время для призрака — странная штука. Его можно не замечать веками, а можно ощущать каждую секунду, если отсчитывать их по ритму чужого сердца. Пять лет. Стоя у окна в своей (нашей) комнате на втором этаже, я смотрела, как первый по-настоящему тёплый весенний ветер гоняет по лужайке прошлогодние листья. Пять лет. Чарли Браун теперь был ростом в 172 сантиметра. Вытянулся, как побег, долговязый и всё такой же тощий. Его каштановые волосы, теперь аккуратно коротко подстриженные, всё так же непослушно вихрились на макушке. Но в его тёмно-карих глазах поселилось что-то новое — тонкая, но прочная плёнка уверенности. Я сама… немного изменилась. Мой «возраст» остановился на семнадцати, и форма последовала за ощущениями. Я стала выше, 178 сантиметров полупрозрачного роста. Мои когда-то короткие белые волосы теперь спадали серебристыми волнами до плеч, и в них появилась вторая ярко-синяя прядь. Платье-призрак сменилось на удобную тёмно-синюю пилотку и такие же тёмно-синие кофты с длинными рукавами. Конечно, я никогда не откажусь от своих материальных белых ковбойских сапог. Наш особняк сиял. А в гараже стояла наша гордость: фургон, выкрашенный в приглушённые зелёно-салатовые тона. Внутри был мини-холодильник, кондиционер, небольшой телевизор. Это была наша крепость на колёсах. Чарли вошёл в комнату, но в руках у него были не термосы, а конверт из плотной, пожелтевшей бумаги с восковой печатью. Лицо его выражало крайнюю степень недоумения. — Ви, посмотри на это, — он протянул мне письмо. — Пришло по старой почте. На наше с тобой имя. Я взяла конверт, позволив пальцам стать плотнее. Бумага пахла пылью, лавандой и временем. Я пробежалась взглядом по изысканным, дрожащим от возраста чернилам. «Господину Чарльзу Брауну и Мисс Виспер. Меня зовут Генри Руфус Четвёртый. Я — последний в роду, старик, доживающий свои дни в родовом замке Чёрной Скалы в Шотландии. Чувствую приближение конца и не желаю встречать его в одиночестве. Прошу вас — приезжайте. Скрасьте последние дни старого человека. В награду за эту милость я готов переписать замок и все оставшиеся земли на вас. Вы — моя последняя надежда. С почтением, Генри Руфус IV.» Я подняла глаза на Чарли.— Ви, тебе не кажется это странным? — Тот факт, что нам пришло письмо от совершенно незнакомого старика, который, чувствуя приближение смерти, просит присмотреть за ним, да ещё и предлагает в награду переписать фамильный замок на нас? — Чарли задумчиво потер лоб. — Да, это более чем странно. С другой стороны, старики всегда себе на уме. — Думаешь, стоит согласиться? — спросила я, и в моём голосе прозвучала нотка, которую Чарли знал слишком хорошо. — Для тебя это может быть шанс увидеться с дядей и кузенами. — Ах да, — я скривила губы. — Старые ворчливые дядя Дженкинс и мои три кузена-пугальщика: Луис, Дирк и Генри Бу. — Звучит так, будто ты не горишь желанием видеться с ними.— И это верно. Они недолюбливают меня, потому что я, в отличие от них, предпочитаю не пугать, а общаться и дружить с людьми. И эта нелюбовь взаимна, скажу я тебе. — То есть тёплого семейного призрачного воссоединения ждать не стоит?— Нет. Скорее всего, если мы встретим моих кузенов и дядю где-то на территории того замка, они будут смеяться надо мной за то, что я общаюсь с тобой, с человеком, и будут пытаться напугать тебя. Но ты не волнуйся, — я посмотрела на него прямо, и мои тёмно-синие глаза вспыхнули решимостью. — Я не дам тебя им в обиду. Пусть они мне и родня, но ты для меня на первом месте. После всего, что мы пережили вместе за эти годы, мне ничуть не стыдно так говорить. На его щеках появился лёгкий румянец.— Мне, конечно, приятно. Но в Шотландии много замков. С чего ты взяла, что мы встретим твою родню в замке Генри Руфуса Четвёртого? — Я не говорю, что мы встретим их прямо там. Но я не удивлюсь, если замок, где поселился дядя Дженкинс и мои кузены, находится по соседству с замком Генри Руфуса. Совпадения они такие… хитрые и неприятные. — Чарли, совпадения бывают всякими, даже самыми невероятными. И я не удивлюсь, если окажется, что я права, и по приезду к этому Руфусу мы столкнёмся именно с тем совпадением, что его замок находится буквально через реку от замка, где обитает мой дядя и мои кузены. Чарли вздохнул, посмотрел на фургон за окном, затем на решимое выражение моего лица, и в его глазах мелькнул тот самый азарт первооткрывателя, который я так любила.— Что ж, — сказал он. — Тогда поехали. Если ничего не выйдет — хотя бы посмотрим на Шотландию. Путешествие заняло четыре дня с остановками. Дороги сменились на узкие серпантины, а за окном поплыли суровые, покрытые вереском холмы и свинцовые озёра. Мы добрались до маленького городка Крейгмор, сонно притулившегося у подножия Замка Орлиной Скалы. А на противоположном утёсе, через бурную реку, возвышался наш пункт назначения — мрачный, величественный Замок Чёрной Скалы. Именно в этот момент мой «оптимизм» подтвердился самым досадным образом. На соседнем утёсе, чуть ниже и зловещее, стоял другой замок. Я бы узнала эти кривые башенки и вечно клубящийся вокруг них туман где угодно. Логово семьи Бу. Мы только что вылезли из фургона, как с того берега донёсся знакомый, издевательский голос:— Эй, пацан! Любишь страшилки? Потому что сегодня ночью тебе будет о-о-очень страшно! На самой высокой башке соседнего замка маячили три полупрозрачные фигуры, энергично махавшие руками. Дирк, Луис и Генри Бу. Рядом с ними, скрестив руки, парил массивный призрак в викторианском сюртуке — дядя Дженкинс. Он лишь покачал головой в нашу сторону, выражая глубочайшее презрение. Я повернулась к Чарли, который замер, глядя на «приветственный комитет».— Я же говорила. Совпадения бывают всякими, — сказала я, стараясь звучать беззаботно, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. В этот момент тяжёлые дубовые ворота Замка Чёрной Скалы со скрипом распахнулись. На пороге стоял не хилый старец, а высокий, прямой как шест мужчина лет семидесяти пяти, с густыми седыми бакенбардами и живыми, пронзительными глазами. На нём был твидовый пиджак, и он не опирался на трость. — Мистер Браун! Мисс Виспер! — его голос был густым и гостеприимным. — Добро пожаловать в Чёрную Скалу! Прошу, не обращайте внимания на соседей. У них, к сожалению, совсем испортились нравы. Мы подошли ближе. Генри Руфус Четвёртый с искренним любопытством посмотрел на меня, на мою полупрозрачность, пилотку и сапоги. — Сэр, — не выдержала я. — Вы… не боитесь меня? Это необычно. Старик рассмеялся, и в его смехе был стальной отзвук.— Дорогая, я видел в жизни много странного. Уверен, ты тоже меня нелегко удивишь. А к тому же… — он повернулся и величественным жестом указал через реку, на замок Бу, — …взгляните вон туда. После ежевечерних концертов моих «соседей» по ту сторону ущелья, твоё милое присутствие кажется мне весенним бризом. Чарли фыркнул. Я не могла не улыбнуться. Генри Руфус развернулся и жестом пригласил нас внутрь.— Теперь прошу в дом. Думаю, у нас многое накопилось для обсуждения. Мы переглянулись с Чарли. Затем он сел за руль, чтобы завести фургон во внутренний двор замка. Я же, сделав последний оценивающий взгляд на насмехающиеся фигуры родственников на той стороне ущелья, плавно проскользнула за ним сквозь каменную арку ворот. Покой весны и рутина расследований остались позади. Нас ждали тёмные дубовые панели, фамильные портреты с подозрительными глазами и тайна одинокого старика, раздающего замки. А за рекой — враждебная, но родная семья, жаждущая испортить нам всё. Приключения, без сомнения, уже нашли нас. Но на этот раз мы были не просто наёмными решателями проблем. Мы были потенциальными наследниками. И мне предстояло защищать своего лучшего друга не от абстрактных монстров, а от самых настоящих — тех, кто делил со мной одну кровь. Вернее, отсутствие таковой. Генри Руфус Четвёртый оказался не просто бодрым стариком. Он был хозяином в самом древнем смысле этого слова — человеком, в котором уживались леденящая вежливость, острый ум и невидимая, как подводное течение, печаль. Наш «ужин» проходил в трапезной, где потолок терялся в тенях, а портреты предков смотрели на нас масляными, подозрительными глазами. Для Чарли накрыли. Для меня — по моей просьбе — поставили изящную фарфоровую тарелку и пустую хрустальную фужеру. «Для атмосферы, моя дорогая», — сказал Генри с лёгкой, почти отеческой улыбкой. Пока Чарли осторожно справлялся с жарким из фазана, Генри рассказывал. Истории были не о нём, а о замке. О Руфусах, которые «слишком любили эти камни, чтобы оставить их даже после смерти». О странных огнях в северной башне в ночь зимнего солнцестояния. О реке, которая «иногда приносит одни звуки и уносит другие». — Вы не боитесь жить здесь одному, с такой… историей? — спросил Чарли, и я гордилась тем, как ровно звучал его голос, лишь лёгкое движение вилки выдавало нервное напряжение. — Страх, дорогой мальчик, — отхлебнул Генри портвейна, — это роскошь тех, у кого впереди много времени. У меня его в обрез. Поэтому я предпочитаю любопытство. Как, например, и ваша очаровательная спутница. Его взгляд скользнул по мне, и в нём не было ни капли суеверного ужаса, только изучающий интерес. Я чувствовала себя экспонатом на ужине, но в хорошем смысле. Пока они говорили, я позволила части своего сознания растечься по залу. Я не просто сидела на стуле — я была в каждой щели между камнями, в колебании пламени свечей. Замок был… тяжёлым. Не злым, но пропитанным долгой, немой тоской, как забальзамированное воспоминание. Никаких явных сущностей, кроме нас, я не чувствовала. Именно в этот момент из огромного камина, где мирно потрескивали поленья, вырвался внезапный вихрь ледяного воздуха. Пламя погасло, словно его захлопнули, а на стене напротив, покрытой тёмным дубом, стремительно проступил иней. Он складывался в угловатые, небрежные буквы: «УБЕРИСЬ ОТСЮДА, ЧЕЛОВЕЧЕК!» Почерк был до омерзения знаком — вычурный, с претензией на элегантность, которую Дирк Бу так и не смог освоить за два столетия практики. Горячая, острая волна ярости прокатилась по мне, исказив на мгновение мою форму — я вспыхнула ярче, став почти осязаемо-голубой. Они не просто пугали. Они делали это здесь. На моей территории. Перед моим другом. Это была не шутка, а вызов. Граница между личным расследованием и семейным конфликтом исчезла в ту же секунду, как проступила эта дурацкая надпись. Но прежде чем я успела что-то сказать или сделать, Чарли отложил вилку. Он спокойно посмотрел на послание, затем на Генри, который наблюдал за происходящим с видом знатока, оценивающего плохое исполнение в театре. — Сквозняки у вас, сэр, — сказал Чарли своим тихим, но чётким голосом, — очень… выразительные. Прямо как почерк. Неуравновешенные. Он встал, подошёл к стене и просто смахнул надпись рукавом своего нового тёмно-синего свитера. Иней с шипением растаял под тёплой тканью. Генри Руфус рассмеялся — не вежливо, а громко и искренне.— Отлично сказано! Именно так и надо обращаться с дурными манерами — не замечать их. Продолжим ужин? Но я уже не могла просто «продолжить». Я видела, как Чарли вернулся на место, как его руки под столом слегка дрожали, но лицо оставалось спокойным. Он сделал это для меня. Чтобы не усугублять ситуацию. Чтобы показать, что он сильнее их детских попыток. В тот момент я приняла решение. После ужина, когда Чарли будет в безопасности в своей комнате (я попросила для него комнату рядом с библиотекой — подальше от реки и любопытных взглядов), мне предстоит маленький ночной визит. Через реку. Пора напомнить моим «любимым» родственникам о правилах приличия. И о том, что происходит, когда их нарушают. Ночь над ущельем была ледяной и звёздной. Я летела не как обычно — легко и играючи, а как серебристая стрела, холодная и целенаправленная. Река внизу бурлила белой пеной, отражая лунный свет. Замок Бу встретил меня предсказуемо: дешёвыми спецэффектами. Сквозь мои полупрозрачные стены пробивались нарочито жуткие стоны, в воздухе плавали бледные огоньки, а навстречу летела отвратительная тварь из паутины и теней, явно творение Генри Бу с его любовью к паукообразным. Я прошла сквозь неё, не замедляясь, разорвав иллюзию, как паутину. Они ждали меня в главном зале — помещении, стилизованном под готический кошмар: искусственные паутины, фальшивые гробы, скелеты в дурацких позах. В центре, на троне из чёрного дерева (откуда он его взял?), восседал дядя Дженкинс в своём вечном сюртуке, излучая ледяное высокомерие. Рядом маячили три фигуры: Луис, строящий из себя задумчивого страдальца; Дирк, ехидно ухмыляющийся; и Генри Бу, потирающий руки в предвкушении. — А, наша блудная овечка вернулась в загон, — проскрежетал Дирк.— Оставь, Дирк, — дядя Дженкинс поднял руку. Его голос был низким и полным разочарования, которое резало глубже любой насмешки. — Ну что, Виспер? Пришла вымаливать прощение за то, что позоришь нашу кровь, валандаясь с этим… дыхательным мешком? Я остановилась перед ними, позволив себе стать плотнее, почти материальной. Мои ковбойские сапоги твёрдо встали на каменный пол.— Я пришла сказать, чтобы вы оставили его в покое. Это не ваша территория. И не ваша игра. — Не наша игра? — вскрикнул Луис, драматично взметая руки. — Мы — сама суть этой игры! Ужас! Трепет! Холод в жилах! А ты что? Призрак-нянька? Привидение-собеседник? Ты делаешь нас всех посмешищем! — Вы и так посмешище, — холодно ответила я. — Ваш «ужас» — это дешёвый цирк для туристов, которых здесь никогда не было. Вы застряли в пародии. А то, что у меня есть… это настоящее. И оно сильнее ваших жалких фокусов. Дядя Дженкинс медленно поднялся. Его форма выросла, заполнив пространство ледяным давлением.— Ты не понимаешь, девочка. Мы — традиция. Мы — последний отголосок настоящего почтения, которое люди испытывали к тёмному. Ты своим… дружелюбием… стираешь грань. Ты делаешь нас безобидными. И за это тебе должно быть стыдно. — Мне стыдно только за то, что мы связаны одним видом небытия, — выпалила я, и мои синие пряди вспыхнули ярче. — Вы пугаете, потому что боитесь быть забытыми. Я же… я живу. Больше, чем вы за все свои века. И если вы тронете Чарли ещё раз, я не стану с вами спорить о философии. Я сделала паузу, глядя прямо в пустые глазницы дяди Дженкинса.— Я просто найду то, что осталось от ваших первых «трюков». Те самые кости в старом колодце, что вы так любите упоминать в своих байках. И устрою им солнечную ванну. Навсегда. В зале повисла леденящая тишина. Они знали, что это не пустая угроза. Я изучала семейные легенды не просто так. — Ты… не посмеешь, — прошипел Генри Бу, но в его голосе уже была трещина.— Попробуйте меня, — прошептала я и, не дожидаясь ответа, развернулась и растворилась в стене, оставив их в их бутафорском царстве страха. Обратный путь казался длиннее. Гнев сменился дрожью — не от страха, а от осознания, насколько глубок этот раскол. Я только что объявила войну своей семье. Вернувшись в замок Чёрной Скалы, я направилась к комнате Чарли. И замерла у двери. Он не спал. Сидел у окна, закутанный в плед, и смотрел на замок Бу, подсвеченный луной. На столе рядом горела свеча. Он услышал моё лёгкое движение и повернулся, не испугавшись.— Всё в порядке? — спросил он просто. Я проплыла ближе, села на подоконник напротив.— Пока нет, — честно ответила я. — Но будет. Я всё улажу. Он кивнул, не требуя подробностей. Он доверял мне. И в этой тишине, под звездами Шотландии, мы оба поняли — границы нарисованы. Война объявлена. И отступать некуда. Утро пришло хмурое и туманное. Но наш ответ на вчерашние события был не мрачным, а решительно-бытовым. Если они хотят войны на нервах, мы выстроим крепость из нормальности. — Первым делом, — заявила я, зависнув посреди его комнаты, — перестановка. Кровать — к этой стене. Никаких сквозняков и вида на «замок злодеев». Чарли, с кружкой уже готового какао в руках (я разогрела его, пока он спал), только ухмыльнулся. Мы взялись за дело. Он толкал, а я, концентрируясь, делала своё призрачное плечо твёрдым, чтобы брать на себя часть веса старинной дубовой кровати. Сдвинули. Поставили так, чтобы изголовье было у глухой стены с гобеленом. — Идеально, — сказал Чарли, запыхавшись. — Теперь чувствую себя как в крепости.— Ты в ней и есть, — ответила я. — А теперь — разгрузка фургона. Нам нужны припасы. Мы стали таскать наши коробки: пледы, книги, его ноутбук, мою коллекцию нот для пианино, и конечно, стратегический запас какао, зефира и печенья. Каждое наше движение, казалось, раздражало тех, кто следил с того берега. Когда Чарли вышел во внутренний двор за очередной коробкой, с соседней скалы на него с воплем сбросили призрачный валун (иллюзию, но очень громкую). Чарли даже не вздрогнул, только прикрыл глаза от воображаемой пыли. — Не очень-то оригинально! — крикнул он в сторону ущелья и пошёл дальше. Я же, пока он носил коробки, занялась мелким, но приятным саботажем. Обнаружила, что Дирк пытается просунуть свою эфирную форму через трещину в стене башни, чтобы устроить скрип. Я просто… заблокировала её собой. Мы столкнулись в узком пространстве камня, и я почувствовала его изумление.— Проход закрыт, кузен, — прошептала я. — Навсегда. Он что-то пробурчал и отступил. Главной проблемой стал камин в комнате Чарли — он чадил, наполняя комнату едким дымом. Чарли, с лицом, вымазанным сажей, пытался разобраться с заслонкой.— Думаю, тут застрял столетний воробей, — мрачно пошутил он. — Дай-ка я, — сказала я и просто прошлась своим существом по дымоходу, вытолкнув наружу ком вековой сажи и пару искренне удивлённых (и очень живых) летучих мышей. Камин заработал. Мы закончили обустраиваться к обеду. Комната Чарли теперь напоминала наш уголок дома: плед на кровати, ноутбук на столе, на подоконнике — две кружки. В этот момент из-под кровати выполз огромный, мохнатый паук (настоящий, но явно «направленный» Генри Бу). Чарли замер. Но не от страха, а с видом исследователя. Я не дала ему шевельнуться. Моя рука, став плотной и холодной, метко щёлкнула по пауку, и он, кувыркаясь, полетел в открытое окно. Я проводила его призрачным взглядом и увидела, как на том берегу Генри Бу в ярости замахал руками. Паук приземлился прямиком ему на голову. Чарли фыркнул, и мы оба рассмеялись. Смех грел лучше камина.— Надо создать звуковой барьер, — сказал он, и мы пошли к фургону, стоявшему во дворе. Он залез внутрь и включил радио на полную громкость. Из динамиков полилась бодрая, совершенно не готическая поп-музыка. Она оглушительно эхом разносилась по ущелью, заглушая любые попытки жуткого пения или стонов. И вот мы стояли там: я, парившая в воздухе в своей пилотке, и он, прислонившись к зелёному боку фургона, с довольной улыбкой. Мы построили свой плацдарм. Заварили какао на походной горелке прямо во дворе, под моросящим дождём и оглушительные барабаны из колонок. Я подняла глаза на балкон главной башни. Там, в дверном проёме, стоял Генри Руфус. Он не улыбался. Он смотрел на нас — на дымящиеся кружки, на музыку, на этот абсурдный островок простой жизни среди его древних, печальных камней — с таким выражением, что у меня внутри что-то ёкнуло. Это был не гнев, не раздражение. Это была ностальгия. И тихая, безмолвная надежда. Он поймал мой взгляд, слегка кивнул и скрылся в темноте замка. Ночь обещала быть спокойной. Наши стены — и каменные, и выстроенные из взаимопонимания — держались. А на столе в комнате ждала новая записка от Генри, которую мы нашли после ужина: «Завтра, после полудня, в библиотеке. Есть кое-что, что вы должны увидеть. О Пакте». Приключение, похоже, только начиналось. Но теперь у нас была крепость. И мы защищали её вместе. Три месяца в замке Чёрной Скалы пролетели в странном, почти медитативном ритме. Зима окончательно отступила, уступив место сырому, зеленеющему шотландскому лету. И наш быт с Генри Руфусом стал привычным, даже уютным, несмотря на вечное присутствие заречной «оперы». Генри действительно рассказал нам о Пакте. Не о каком-то магическом договоре, а о негласном, вековом понимании между его семьёй и… обитателями окрестностей. «Мы Руфусы никогда не пытались изгнать или уничтожить то, что старше нас, — объяснял он нам с Чарли в библиотеке, поглаживая толстый корешок семейной летописи. — Мы просто жили рядом. Иногда помогали — оставляли молоко у определённого камня, не рубили старый тис. А они… отвечали уважением. Не трогали скот, не насылали мор на урожай. Дядя ваш Дженкинс, — он кивнул в сторону окна, — когда только поселился, был куда агрессивнее. Но мой дед, Генри Второй, нашёл с ним общий язык. Соль и железо в дверях — это не вражда. Это… расстановка границ. Язык, который понимают все стороны». И мы ухаживали за ним. Не так, как за беспомощным стариком, а как за мудрым, но усталым наставником. Чарли научился готовить ему простые, но сытные блюда, которые не перегружали желудок. Я читала ему вслух старые книги, когда глаза уставали. Мы слушали его истории — не только о призраках, но и о людях, о любви, которую он потерял, о сыне, уехавшем искать счастье за океан и не нашедшем его. Мы были ему компанией. Подросток-человек и подросток-призрак, скрашивающие последние главы его длинной, одинокой саги. Кузены, конечно, не унимались. Их атаки стали изощрённее, но и предсказуемее. Они пытались устроить «ледяной дождь» в июне (получилась жалкая морось), завести под дверь Чарли полчища жуков (настоящих, что было уже низко) и даже устроили «парад призрачных теней» на лужайке. Мы с Чарли смотрели на это из окна библиотеки, попивая какао, как на плохое телешоу. Наш лучший щит был не в соли или железе, а в нашем абсолютном, спокойном единодушии. Но кульминацией их нападок стал тот вечер, когда они явились внутрь. Я стояла на своём привычном посту в коридоре у комнаты Чарли, когда почувствовала знакомое, противное колыхание эфира. Они просочились не через стены, а через старые вентиляционные решётки в подвале. И предстали передо мной в полный рост в главном холле: дядя Дженкинс впереди, кузены — как мрачный хор позади. — Вы не пройдёте, — сказала я ровно, занимая позицию перед лестницей на второй этаж. Дядя Дженкинс фыркнул.— Хм-м. Мы прожили по соседству с этим элегантным стариком 75 лет. Я буквально видел момент, как он родился и рос здесь. — Мы все это видели, — буркнул Генри Бу. — Естественно, мы знаем, что он осведомлён о слабостях призраков, — продолжил дядя с презрительной усмешкой. — В конце концов, мы хоть и деревенские призраки, а не современные, как ты, но мы не идиоты. — Да, мы не идиоты! — пафосно подхватил Дирк. — Поэтому мы не будем тревожить покой старика, который сам скоро умрёт. Но мы не откажем себе в удовольствии напугать мальчишку. Я закатила глаза, намеренно делая этот жест преувеличенным.— И как же вы это сделаете? У комнаты Чарли рассыпана соль. Специально, чтобы такие гости, как вы, не мешали ему спать. — Соль — неприятная вещь в арсенале любого человека, что хоть что-то смыслит в защите от призраков, — согласился Дженкинс, и в его глазах мелькнула искра азарта. — Однако она не помешает нам пройти… сквозь дверь. Он сделал властный жест. Луис, Генри и Дирк, выстроившись в шеренгу, с синхронным (и от того ещё более нелепым) видом ужаса на лицах ринулись к дубовой двери комнаты Чарли. Их полупрозрачные руки протянулись, чтобы пройти сквозь дерево… И тут раздался негромкий, но очень отчётливый звук — шипение, смешанное с приглушёнными вскриками. Они отпрянули, как от раскалённой плиты, тряся обожжёнными пальцами. Их лица выражали чистейшее недоумение и боль. Именно тогда я не сдержалась. Мой смех, серебристый и беззастенчивый, прокатился по каменному залу.— Ха-ха-ха! Видели бы вы сейчас свои лица! Вы прямо как приведения из одного мема! Дядя Дженкинс выпрямился, пылая холодным гневом.— Что такое «мемы»? Это ещё одно проклятие, которым заразил тебя мальчишка? — Нет, — ответила я, успокаиваясь, но с насмешкой в глазах. — Но вы не в состоянии этого понять. Потому что вы не хотите принимать новые вещи. Вы и вправду деревенские приведения. В прямом и переносном смысле. И дверь, кстати, не просто дубовая. Она обита сталью изнутри. Ещё одна «граница», которую вы так и не научились читать. Они стояли, униженные и злые. Дженкинс собрал остатки достоинства.— Это ещё не конец. Мы вернёмся. И даже если мы не можем потревожить сон твоего друга, мы найдём другие способы его напугать. И уже через месяц он отвернётся от тебя и в страхе убежит. Я посмотрела на него без тени страха, с той самой уверенностью, которую дали мне эти пять лет.— Мечтай, дядя. Это бы сработало, будь Чарли прежним собой — напуганным одиннадцатилетним мальчиком, которого я встретила пять лет назад. Но он уже не тот мальчик. А я — уже не двенадцатилетнее привидение в голубом платье. Они исчезли так же тихо, как и появились, оставив после себя лишь лёгкий запах старины и поражения. А через месяц, в самый разгар короткого шотландского лета, когда вереск зацвёл фиолетовым ковром, Генри Руфус Четвёртый тихо ушёл во сне. Он умер с лёгкой улыбкой на лице, держа в руке старое письмо — от своего сына, как выяснилось позже, который просил прощения. Он умер не один. Мы были там. Завещание не стало сюрпризом, но от этого не стало менее весомым. Весь замок Чёрной Скалы, прилегающие земли и скромный, но стабильный капитал переходили в совместное владение «Чарльзу Брауну и сущности, известной как Виспер, в знак благодарности за последние лучи света в моём доме». И вот мы стоим на том же балконе, где когда-то стоял он. У нас теперь два дома: ветреный особняк в Ведьмином Холме и этот суровый, но ставший родным замок в Шотландии. И соседи — проказливые, ворчливые, вечно недовольные. Наша семья. Чарли облокотился на каменный парапет, глядя на замок Бу, откуда доносилось очередное заунывное завывание.— Ну что, хозяйка? — спросил он, и в его глазах играли искорки. — Давай проигнорируем, — ответила я, плавно опускаясь рядом и принимая такую же позу. — У нас ещё целая вечность впереди, чтобы приручать их спокойствием. Или довести до белого каления отсутствием реакции. Как захочешь. Он рассмеялся, и этот звук был лучше любого обещания. Мы выиграли не просто замок. Мы утвердили своё право быть такими, какие мы есть. И никакие призраки прошлого, даже если они твои родственники, не могли отнять у нас это. Внизу, в ущелье, бурлила река, унося с собой шепот веков, старые обиды и злобный вой наших кузенов. А высоко в небе над Чёрной Скалой светило летнее солнце, и его лучи, кажется, впервые за долгое время не встречали здесь сопротивления.