Часть 1

Внимание, в фанфике описываются жестокие сцены, поэтому, если у вас слабая психика, прошу не читать его. Также фанфик был написан по блогу от лица персонажа в телеграм канале @Woofwoofjjjjjjjj персонаж может отличаться от канона Воздух в камере был неподвижным и спертым, пахшим пылью, затхлостью старого камня и чем-то еще — едва уловимым, сладковато-кислым запахом немытого тела и медленного распада. Брокен Спавн лежал на голом каменном полу, вдавленный в него тяжестью, что копилась в костях неделями. Он не спал. Сон был не убежищем, а другой, более изощренной камерой пыток. Стоило сомкнуть веки, как из-под них начинали выползать тени: искаженные лица тех, кого он когда-то называл друзьями. Их рты растягивались в беззвучных криках, осуждающих взглядах, а их пальцы, длинные и костлявые, тянулись к нему, чтобы сорвать с него последние лохмотья достоинства. Он с силой протер кулаками глазницы, пытаясь выдавить эту жгучую усталость, похожую на песок под веками. Но это не помогало. Мысли, липкие и навязчивые, как паутина, оплетали мозг. «Выйти? Зачем?» Улица была враждебным пространством, залитым слишком ярким, режущим сетчатку светом, где каждое встречное лицо было немым укором. Он чувствовал, как что-то внутри него тихо и неотвратимо разлагается. Не метафорически, а по-настоящему — будто органы в его брюшной полости медленно превращались в теплую, зловонную жижу. Он был гниющей плотью в форме человека, и малейшее движение могло привести к тому, что эта плоть расползется, обнажив гниющую суть. «Слабый. Ничтожный. Ужасный», — шептало что-то у него в ухе, и он беззвучно кивал, соглашаясь. Пальцы сами собой полезли в спутанные, сальные волосы. Они сбились в колтуны, в которых, ему казалось, могли завестись мелкие насекомые. Он ловил себя на том, что яростно скреб кожу головы, пока под ногтями не появлялась жирная перхоть, смешанная с потом. Потом, как всегда, мысли вернулись к Истоку. К тому единственному человеку, чье предательство прорезало его насквозь, как раскаленный нож, оставив зияющую, дымящуюся рану. А за ним посыпались и другие. Один за другим. Брошенный, как использованный инструмент. «Почему?» — этот вопрос он мысленно выцарапывал на стенах своего сознания снова и снова, пока слова не теряли смысл, превращаясь в простой ритмичный стон, отдававшийся в висках пульсирующей болью. С стоном он заставил себя перевернуться на спину. Сухая слюна неприятно прилипла к небу. «Еда. Надо поесть». Инстинкт самосохранения, слабый, как тлеющий уголек, попытался разгореться. Но мысль о еде тут же наткнулась на стену — пустой шкаф, пустые полки. Магазин. Улица. Люди. Панический спазм сжал его горло. Он украдкой взглянул на свое отражение в потемневшем экране старого терминала: в мутном стекле смотрело на него существо с землисто-серой кожей, ввалившимися глазами, обведенными фиолетовыми, почти черными синяками, и запекшимися, потрескавшимися губами. «Надеюсь, я никого не встречу», — с горькой иронией подумал он. Кому захочется видеть это ходячее разложение? Он так и не пошел. Дни слиплись в одно безвременное, серое месиво. Острое чувство голода сначала скрутило его в тугой узел, заставляя желудок сжиматься болезненными спазмами. Он лежал, прижав ладонь к животу, чувствуя, как под кожей пульсирует пустота. Потом голод притупился, превратившись в далекий, фоновый гул, в легкое подташнивание. В голове всплыли обрывки знаний: «Человек может прожить без еды три-четыре недели...» «Ничего же страшного...» — прошептал он, и его губы растянулись в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. Было что-то порочно-приятное в этом саморазрушении, в наблюдении за тем, как тело медленно потребляет само себя. Он провел бог знает сколько времени, уставившись в потолок, наблюдая, как паук в углу медленно и методично заворачивает в паутину пойманную муху. Бардак вокруг него казался лишь внешним отражением того, что творилось внутри. Пыль клубилась при его редких движениях, оседая на языке мертвым, землистым вкусом. Голова раскалывалась. Боль была не острой, а тупой, давящей, будто чей-то грязный сапог медленно вдавливал его череп внутрь. Таблетки... Он с тоской вспомнил, как неделю назад вытряхнул последнюю крошку из пузырька. Аптека. Еще один пункт в списке невозможного. «Надо как-нибудь...» — мысль оборвалась, не родившись. Никакой воли не осталось. Только вязкая, апатичная масса, в которую превратилось его сознание. И тогда эта внутренняя гниль, это психическое разложение, достигло своего пика. Боль стала не просто эмоцией; она стала физическим объектом, инородным телом, которое распирало его изнутри, рвалось наружу, требуя материального подтверждения. Ему нужно было увидеть свою боль. Увидеть, как она вытекает. Он был ничтожеством. Тварью. Даже сейчас его рука, против его воли, потянулась к щели в стене, где лежал его самый верный, самый преданный друг — ржавое, затупленное лезвие от бритвы. Оно было холодным, и этот холод был единственным, что казалось реальным в этом расплывчатом мире. Ощущение было знакомым, почти ритуальным. Волна отчаяния, горячая и липкая, накатила на него, сжала горло и застучала в висках. Мысли превратились в оглушительный гул самоуничижения: «Тварь. Ничтожество. Гниль. Ты не заслуживаешь целой кожи». Его пальцы, холодные и липкие от пота, нащупали в щели между камнями спрятанный кусочек металла. Не просто лезвие. Ржавое, туповатое, с зазубренным краем, которое он специально не менял. Острая боль была для слабаков. Ему же нужно было чувствовать работу. Наказание. Он закатал рукав. Предплечье было ландшафтом его личного ада. Переплетение белых и розовых шрамов, похожих на высохших пиявок. Некоторые были припухшими и багровыми. Но он искал нетронутый участок. Чистый холст для сегодняшней исповеди. Приставил зазубренный край к коже. Дышал тяжело и прерывисто. Первое движение — резкое, с нажимом. Острый, жгучий укус. Он видел, как верхний слой кожи, эпидермис, расходится, обнажая более бледную, влажную плоть под ним. Из разреза, медленно, как будто нехотя, выступили алые капли. Но это было лишь начало. Декор. Он даже не почувствовал облегчения. Он вдавил лезвие глубже. Теперь боль изменилась — из острой и поверхностной она стала глубокой, давящей, тупой. Металл с хрустом и легким сопротивлением рвал более плотные слои — дерму. Кровь пошла обильнее, не каплями, а ровной струйкой, горячей и липкой. Он провел по ране пальцем, чувствуя подушечкой неровные, разорванные края своей плоти. Запах железа ударил в нос, смешиваясь с запахом страха и пота. Но этого было мало. Его тошнило от самого себя, и эта тошнота требовала выхода. Он сжал лезвие в пальцах так, что кости хрустнули, и снова вонзил его в уже зияющую рану, но теперь — с поворотом, с целью. Это был звук, от которого свело скулы — тихий, влажный хруст рвущихся волокон. Боль взорвалась белой горячей вспышкой перед глазами, заставив его застонать. Он видел это. Сквозь завесу крови он увидел не просто красную мякоть. Он увидел тонкие, белесые нити — соединительные ткани, обрывки нервов, похожие на жилки в куске мяса. Они пульсировали в такт его бешеному сердцебиению. Глубоко в ране, под слоем изуродованной мышечной ткани, мелькнул крошечный кусочек чего-то желтоватого, жирного — подкожного жира. Вид этой грубой, биологической механики, внутренностей, выставленных наружу, вызвал приступ тошноты. Но вместе с тошнотой пришла и волна долгожданного, порочного облегчения. Внешняя, физическая боль наконец-то затмила внутреннюю. Она была конкретной, измеримой. Ее можно было увидеть, пощупать, контролировать. Он вытащил лезвие. Оно вышло с противным, чвакающим звуком. Кровь хлынула сильнее, заливая руку, капая с кончиков пальцев на грязный пол темными, алыми пятнами. Он смотрел на свою работу, на это зияющее, пульсирующее отверстие в собственной плоти, и впервые за долгие дни почувствовал нечто, отдаленно напоминающее покой. Это было отвратительно. Это было мерзко. Но это было реально. Единственная правда в его сгнившем мире. Покой был мимолетным. Как только анестезия шока начала рассеиваться, боль вернулась — уже не очищающим вихрем, а тупым, пульсирующим гулом, исходящим из самой глубины раны. Но вместо того чтобы остановиться, это вызвало в нем новую, извращенную ярость. Мало. Сделано было слишком мало. Эта царапина, эта жалкая щель в плоти — разве это достойное наказание для такого ничтожества? Нет. Он должен был копнуть глубже. Добраться до сути. До кости. Его пальцы, скользкие от крови, снова сомкнулись на лезвии. Оно уже не было холодным — оно было теплым от его же внутренностей. Он приставил его к краю свежей раны, к тому месту, где мелькал тот самый желтоватый, сальный слой жира. С новым, звериным рычанием он вдавил лезвие внутрь, не резал, а именно рвал, пилил. Зазубренный край зацепился за что-то плотное, упругое — мышечную фасцию, тонкую, но прочную пленку, покрывающую мышцы. Он почувствовал сопротивление и навалился всем весом. Раздался неприятный, похожий на разрывание мокрой ткани звук. Фасция поддалась, и лезвие провалилось глубже. Теперь его взору открылась полная картина. Под слоем рваного, окровавленного мяса лежала мышца — темно-красная, волокнистая, испещренная тонкими белыми нитями нервов и сосудов. Она непроизвольно подрагивала, реагируя на травму и на прикосновение холодного воздуха. Он видел, как отдельные мышечные пучки, разрезанные лезвием, медленно расходились в стороны, обнажая еще более глубокие слои. Запах стал другим. Резким, сладковато-медицинским и оттого еще более отталкивающим. Запах вскрытого живого тела, внутренних жидкостей, смешавшихся с пылью и грязью с его кожи. Его тошнило. Желчь подкатила к горлу, но он сглотнул, заставляя себя смотреть. Это была его сущность. Вот что он такое — кусок мяса, испорченного сознанием. «Докопайся до основы... до кости...» — прошипел он сам себе, и его голос звучал хрипло и чуждо. Он изменил хватку, взяв лезвие так, будто это был резец, а его рука — кусок дерева. Он начал не резать, а скоблить. Соскребать мышечную ткань с чего-то твердого и белого, что угадывалось в глубине. Металл с противным скрежетом скользил по поверхности, оставляя на ней царапины и унося кусочки плоти. Боль была уже за гранью осознания — всепоглощающий, белый шум, в котором тонул мир. И тогда он Его увидел. Лучевую кость. Гладкую, белую, нечеловечески совершенную в своей анатомической форме. Она лежала в глубине этого кровавого месива, неприкосновенная и чистая, будто святыня в разрушенном храме. На ее поверхности выступали крошечные капельки крови, как роса на мраморе. Он замер, завороженный. Его дыхание стало прерывистым. Вот она. Основа. Последний рубеж. Докопаться до кости — это был акт абсолютного самоуничтожения, финальное доказательство его небытия. Он прикоснулся кончиком лезвия к кости. Холодок металла по белой поверхности. Он провел им, оставляя тонкую белую царапину. Это было самое отвратительное, что он когда-либо делал. Это было хуже, чем боль. Это было осквернение самого понятия жизни. Он откинулся назад, выронив окровавленное лезвие. Рука повисла плетью, изуродованная, нечеловеческая. Кровь текла уже не струйкой, а густо, пульсирующими толчками. Он смотрел на обнаженную кость в своей руке, на клочья собственной плоти, и наконец почувствовал то, чего так жаждал. Полную, абсолютную пустоту. Он был больше не человек. Он был просто анатомическим пособием, куском биоматериала, ждущим, когда его выбросят. И в этой мысли было его последнее, самое гнусное утешение.