Эпизод 4: хрупкое равновесие

…Давай со мной за звёздами Давай наберём их гроздями Под шум весны или под звуки осени Давай со мной за звёздами

      Катя всю ночь не могла уснуть, то и дело ворочаясь по прохладной постели, ощущая исходящий от Макса перегар, смешанный с теплом. Он же сам спал как убитый, во сне иногда шевелился, что-то бормотал, на секунду прижимался ближе, как будто искал её даже в бессознательном состоянии. Тогда девушка позволила нескольким жалким слезам скатиться на подушку. Кошкина скрутилась в позу эмбриона, вспоминая, как раньше всё было проще: без глупых слов о любви, без ответственности, просто рядом, живя одним днём, не примеряя на себя слово «навсегда». С Игнатьевым было непросто, но они терпели характер друг друга, ревность, какие-то выкидоны. И оставались вместе. Им не нужны были признания, всё итак чувствовалось, виделось через взгляды, и этого было достаточно.       Так и не уснув, она пошла на кухню, решая отвлечься от тяжелых мыслей, угомонить трещащую от похмелья голову горячим кофе с молоком, и залипнуть в телефоне. Всё пошло против неё — внезапно начавшиеся месячные, от которых живот пронзило волной боли, отец, что пошел в туалет и, увидев дочь, решил делать мозг.       Хотя, стоит признать, последний пункт стал не таким частым, как раньше, когда мама с Дианой жили здесь. После развода Вячеслав стал более…сдержанным. Как будто вместе с уходом жены ушла и привычка цепляться ко всему подряд. Ну или это просто самовнушение: они-то и виделись раз через раз — он слишком рано уходил на работу, будто специально сбегал, и приходил слишком поздно. Либо было наоборот.       Телефон решил как некстати подкинуть подборку воспоминаний. На одном из видео пара была у Макса дома, на фоне играл «восточный округ». Макс лежит на полу, раскинув руки, а Катя сидит рядом, рисуя маркером какие-то глупые узоры на его ладони. Он терпит, только иногда дёргает пальцами, специально мешая.

[]

      Маркер пах спиртом и чем-то школьным, смешным, неуместным для ночи и чужой квартиры. Катя выводила на его ладони кривые звёздочки, сердечки, какие-то бессмысленные линии, которые через пару часов сотрутся, как будто их и не было. Макс лежал на холодном полу, уставившись в потолок, и делал вид, что ему всё равно, хотя по тому, как он иногда сжимал пальцы, было ясно — щекотно и приятно одновременно. Он тихо смеялся, прикрывая глаза, и в этом смехе не было ни бравады, ни злости — только редкое спокойствие, которое случается, когда никуда не надо бежать и ничего не нужно доказывать.       Где-то тикали часы, за окном лениво проезжали машины, а мир будто сузился до этой комнаты, маркера и его тёплой руки. Катя иногда отвлекалась, рассматривая его лицо снизу: расслабленное, с мелкими тату, которые ему недавно набил Гера. Каждая линия на его лице, каждый лёгкий вздрагивающий уголок губ вызывали приятные ощущения, будто это не человек, а котёнок, которого хотелось приласкать. Катя ловила себя на мысли, что могла бы часами сидеть так, просто наблюдая за ним, не нужно было ни слов, ни действий.       Макс вдруг перевернул руку и переплёл пальцы с её, оставив маркер без дела. Она не сопротивлялась. Просто легла ближе, прислонилась плечом к его боку и замерла. Он мягко погладил ладонь большим пальцем, чувствовала, его дыхание легонько касается волос на шее, а сердце бьётся рядом с её грудью.       Удивительно спокойно для вечно взбалмошного и энергичного парня.

Утро начинается не с кофе, любовь не с поцелуя Река не с русла, жизнь не начнёшь не стартуя Сердце не согласно с головой, скажет рапортуя "Разберёмся". Их разногласия сотру я

      Игнатьев приподнялся на локтях, оставляя поцелуй на носу, отвлекая от идеи, что взбрела ему в голову. Провел пальцами по бокам, поднимаясь к подмышкам. Катя вздрогнула, непроизвольно издав смешок, от которого Макс только ухмыльнулся и продолжил, ловко щекоча её, находя самые чувствительные места. Она пыталась отстраниться, запутывая пальцы в его волосах, но он осторожно, почти игриво удерживал её ближе. –Хватит…–Выдавила между смехом.       Его это больше раззадорило, и парень уселся на бедра девушки, щекоча ступни. Катя брыкалась, пыталась перевернуться на спину. –Ты кабан,–выдохнула она.       Новая волна щекотки настигала, от чего девушка дёрнула ногой и уронила стоящий телефон, снимающий веселье. Макс его поднял, кривя рожицы в камеру. –Целый.–Сказал он и отбросил мобильный на кровать.       Короткостриженный продолжал сидеть сверху, придавливая тело пшеничноволосой к полу. Завел её руки за голову, удерживая в захвате, а потом наклонился, втянув в поцелуй.

[]

      Войдя в комнату после бодрящего душа, Катя увидела проснувшегося Макса, что листал телефон. Он, заметив девушку, приподнялся на локтях. –Доброе утро,–Игнатьев обнял её со спины, не обращая внимая на мокрые волосы, и поцеловал в щеку.–Я вообще нихера не помню. –Ты нажрался,–усмехнулась Кошкина,–пацанам пришлось на руках тебя нести. Кстати, я позаимствовала деньги на такси до меня. Ну и пацанам до дома.       Макс что-то промычал в шею. Разобрать можно было только «для тебя мне не жалко». А Катя…выдохнула с облегчением. Она не знает, действительно ли он не помнит вообще ничего или просто не хочет обсуждать то, что произошло. В любом случае, ей от этого лучше. Парень дышал ровно, тёпло, его рука лежала на её талии — не держала, не притягивала, просто была. Пшеничноволосая посмотрела в потолок и ощутила странное, липкое чувство — смесь стыда, нежности и облегчения. Она понимала, что откладывает неизбежное. Но иногда откладывать — это тоже выбор.       Девушка осторожно провела пальцами по его плечу и тут же убрала руку. Не потому что не хотела — потому что боялась, что одно лишнее движение снова сдвинет всё с мёртвой точки.       Выбираться из этого положения не хотелось, но время поджимало, поэтому пришлось растормошить Игнатьева, дабы и он успел собраться. Хотя, кажется, посещение центра его мало волновало.       У Кати скрутило живот ещё на утреннем построении. Резко, противно, так, что дыхание сбилось. Она стиснула зубы, стояла ровно, потому что тут ныть бесполезно — максимум скажут «терпи». Терпела. До первой возможности сесть. Ковалёв орал на парней, отмечая их в журнале. Девочки лишь сочувственно отнеслись к состояния, понимая, чем оно вызвано.       Макс понял без слов, просто посмотрев на лежащие в области таза руки. Пока девушка сидела на скамейке, склонив голову, он подошел к тренеру. Возвратился с хорошей новостью: ему разрешено проводить Катю до «комнаты отдыха», чтобы она полежала на диване. Короткостриженный подхватил её под ноги, перекинув руку за шею, и поднял, неся в здание.       Комната была небольшой и напоминала склад, чем место для отдыха: узкий диван с продавленным матрасом, облупленные стены мятного цвета, стол с перекошенной ножкой, вокруг которого стояло несколько стульев. В дальнем углу два кресла, выглядящее, как из фильмов ужасов — с засохшими пятнами неизвестно какого напитка, дырявые и стоящие, наверное, с самого открытия центра.       Катя не жаловалась, ей сейчас вообще было плевать. Она улеглась на диван, подтянув колени к груди и укуталась пледом, что лежал сверху. Макс куда-то побежал, а девушка прикрыла глаза. Пока ждала — заснула. Парень же вернулся минут через двадцать, держа в руках обезбол и кружку с горячем чаем. Увидев спящую девушку, он тихо пододвинул ногой стул, на котором оставил всё, что принёс, а потом наклонился и поцеловал Кошкина в лоб, мягко улыбаясь. Макс устроился рядом, прямо на полу, опершись спиной о диван, сделала пару глотков и снова легла. Макс положил ладонь ей на живот, согревая. Он сидел так долго. Наверное, до конца физкультуры. Пока за дверью кто-то ругался, пока в коридоре хлопали шаги, пока центр жил своей обычной шумной жизнью. Для него мир сузился до этой комнаты, её дыхания и того, чтобы она не морщилась от боли во сне.

Всё по кругу кружит. Кто-то любит, кто-то дружит Кто-то станет мужем, для кого-то мир будет уже Кто-то хочет большего и сильно поднатужен А мы забьём на всё и пойдём гулять по лужам

      Он смотрел, будто всё пытался запечатлеть в памяти. Макс бы даже сказал, что это спокойствие действовало на него как-то особенно, от чего хотелось быть слишком нежным, слишком аккуратным, словно Катя — фарфоровая статуэтка: смотри, но не прикасайся. Ловил каждую мелочь: как она морщит лоб, когда боль накатывает сильнее, как сжимает пальцы в складках пледа. Макс знал себя. Обычно он суетился, шутил не к месту, пытался быть громче, привлекая внимание. А сейчас сидел тихо, почти неподвижно, боялся, что разбудит, что нарушит тот момент, когда можно понаблюдать за хрупкостью. Снова спугнуть её.       Комната была маленькой, почти казённой, с блеклыми стенами и слишком яркой лампой под потолком. Ничего уютного. Но пока Кошка лежала здесь, а он поглаживал живот и поправлял плед, место казалось теплее родного дома.       Игнатьев всё помнил. Как признался, как ввел её в ступор, как Катя сбежала, а он потом напился — не чтобы забыть, а чтобы притупить это мерзкое чувство, будто сделал что-то не так, сказал лишнее, перешёл невидимую черту. Ему казалось, что слова «я люблю тебя» прозвучали не как признание, а как приговор. Для неё — ответственность, от которой хочется бежать. Для него — точка невозврата. Сказал, и уже нельзя сделать вид, что это просто привычка, просто тяга, просто удобство быть рядом. Сказал — значит, признал вслух то, что давно жило внутри и давило изнутри. Он рискнул — и не знал: выиграл или проиграл.       Поэтому, проще было сказать, что он ничего не помнит. Проще забыть и забить, словно ничего не произошло. Чтобы не спугнуть снова. Чтобы она не бежала, а пыталась принять. Хотя бы медленно.       На самом деле, он сам вначале испугался, но видимо алкоголь прибавил уверенности. Слова вырвались спонтанно. Он вспоминал, как она отстранилась после его признания, как глаза расширились, как грудь дрожала от вздохов, как губы непроизвольно поджимались. Каждое движение, каждый жест был для него сигналом, и он ловил их, словно пытался расшифровать сложнейший шифр. Макс обещал: даже если она отстраняется, даже если испугается, он всё равно будет рядом. Потому что впервые за долгое время он не думал о себе, а только о ней. Потому что парень больше не хотел, чтобы у них всё снова закончилось. Потому что даже сейчас, вместо того, чтобы идти и пинать мяч, он сидел здесь, проводя пальцами по её лицу, и улыбался, как придурок, понимая, что уже полностью попал в этот водоворот чувств.

[]

–Да я хер знает, что делать, Гер!–Игнатьев провел одной рукой по коротким волосам, второй сжимая телефон.–Я пытался извиниться, но она меня даже слушать не хочет! –Макс,–закатил глаза друг. Ему уже надоело слушать нытье. Ну вот честно, каждый раз, когда Кошкина бросает парня, тот сразу мчится к друзьям, вымещая злость на ни в чём неповинных банках и бычках из под пива, стульях и металлических стенах, а потом шипел от боли костяшек. Ещё больше это надоедало из-за того, что такое происходит не в первый раз. Гера бы, на самом деле, уже хер забил и утопил свою печень в абсенте, потому что угодить таким, как Катя — невозможно, потратишь только нервы. А Макс продолжал пытаться что-то исправить. И всё равно исход был один: расставание. Очередное. Герман уже и не помнит, в который раз.       И, может, Кошкина девчонкой была неплохой, но слушать про неё уже задолбались все. Это как отдельный вид старания и боли, хуже, чем адская котельная или колесование. Серьезно, лучше бы Геру уже обезглавили — бошка от вчерашней тусы трещит настолько, что даже дошик и минералка не помогли. А тут ещё и Игнатьев. –Она только и ждет, что ты будешь написывать и прибежишь извиняться. Только пальчиком поманит, а ты и рад. Ты же ровный пацанчик, че тебе тёлка какая-то мозги трахать будет? Пошли её уже нахуй, и смотри: сама придёт. –Я так не могу…это же не просто тёлка, а Катька. Тоже мне, советчик нашёлся,–фыркнул Макс, боднув плечом Геру.–Давно Вика пизды не давала? Ты-то, я посмотрю, её почему-то не посылаешь. –А ей можно на моих нервах играть. –Вот и Кате на моих — тоже.       Так и сидели, биба и боба, блять, два долбоёба. Оба умелые просрать отношения, оба пытающиеся всё исправить. Из Геры и правда был фиговый советчик, хотя бы потому, что он и сам хвостиком бегал за Викой. Короткостриженный усмехнулся: да они ведь со старших и берут пример — Макс с Геры, Катя — с Вики. –Слушай, я не разбираюсь в том, чего хотят девушки. Поэтому тут лучше к Вики спроси, думаю, Катя ей тоже жаловалась на тебя. Мы ведь вас, малолеток, понимаем: сами такими были. К тому же, ваша пара всем нравится.       Короткостриденный так и поступил: написал девушке Геры, с просьбой помочь извиниться перед Катей.       В итоге, Макс, с телефоном в руках и нервным тремором в пальцах, вышел на улицу. Асфальт был холодный, под ногами трескался апрельский лед, а фонари бросали тусклый свет на серые стены дома. Он сел на корточки и вытащил из кармана только что купленный балончик с краской для граффити. «Катя, прости дурака», — написал крупными буквами прямо на асфальте, чуть криво, но достаточно разборчиво, чтобы она точно увидела. Рядом добавил сердечко, чуть подпрыгивающее и неровное. –Кошка! Я виноват!–Кричал он, бросив скомканный бумажный клочек в окно и стал выставлять выставлять свечки по рисунку сердца.–Был не прав! Извини меня!       Небольшой букет из лилий и гипсофил лежал на чехле из под гитары, когда-то подаренной отцом. Свечки сразу задумались ветром, от чего парень тихо матерился под нос и, забив на это, взял музыкальный инструмент, замечая, что в окне шелохнулась штора. –Катя, выйди, пожалуйста! Я буду стоять здесь хоть до самого утра, ты же знаешь: я упрямый!

Для кого-то Вавилон разрушен

Кто-то рушит в себе его, готовит ужин

Хотим чуть-чуть и изовьёмся ужем

Чтобы дать немного больше родственным душам

      Игнатьев крепче сжал гриф, пальцами зажимая аккорды. По улице разнеслась мелодия знакомой им двоим песни «Давай со мной за звёздами». Макс чуть фальшивил, срывал голос на строчках, но делал всё искренне. Наконец, силуэт девушки показался из-за двери подъезда. Она в шортах, домашних тапочках и футболке, на которую сверху накинула лёгкую олимпийку, явно не предназначенную для апреля, выскочила на улицу. Встав на расстоянии вытянутой руки, Кошкина недовольно смерила Игнатьева взглядом, поджав губы. –Совсем больной? У меня родители дома, а ты тут под окнами орешь. –Кошка,–он сел на колени, дотягиваясь до букета, который выткнул перед собой.–Прости дурака.       Катя вздохнула, пытаясь откинуть смешанные чувства: раздражение, неловкость и что-то странное, тёплое, что поднималось из груди. Она опустила взгляд на букет, а потом на его лицо — грустное и одновременно умоляющее, и невольно смягчилась, закатывая глаза. Пшеничноволосая сделала шаг ближе, но всё ещё держала дистанцию, сжимая руки в карманах олимпийки. –Какой же ты всё таки идиот…–Прозвучало тише.–Надпись, цветы, гитара…по-твоему, я сразу должна кинуться в объятия с криками «Да, Макс, я тебя прощаю»? –Есть ещё шоколадка…–Он склонил голову, уводя раскаивающийся взгляд в ноги. –А, ну раз шоколадка, тогда конечно.–С сарказмом ответила девушка и помотала головой.–Это мило, правда, но я хотела, чтобы ты всё осознал, а не устраивал этот перфоманс.       Кошкина развернулась, направляясь обратно в сторону подъезда. Макс подскочил, удерживая девушку за руку, притягивая к себе, и обнял. Крепко. Так, будто боялся потерять. Катя напряглась, но не попыталась вывернуться. Просто стояла, но не обнимала в ответ. –Прости, прости, прости,–шептал в волосы.–Я всё осознал, правда…Кать, просто побудь рядом. Меня рвёт изнутри, когда без тебя…       Он поднял свободную руку, осторожно провёл пальцем по её щеке, убирая выбившуюся прядь волос. Катя замерла, сердце начало бешено колотиться. В груди защемило, как будто давило неизвестной тяжестью. Слова банальны, но интонация, взгляд, лёгкая дрожь его пальцев, которыми он не отпускал её ладонь…Она закрыла глаза на мгновение, глубоко вдыхая вечерний воздух, позволяя себе поверить, пусть хоть на минуту, что рядом есть человек, которому можно довериться, который не требует идеальности, а просто хочет быть вместе. Макс чуть опустил лоб к её плечу, их дыхания смешались, и на несколько секунд всё вокруг перестало существовать.

[]

      Охренела ли Катя от количества событий, произошедших за несколько дней? Ещё как! Жизнь показалась круговоротом, вырывая из привычной рутины. Макс, после проигрыша, вроде бесился, а вроде плевать хотел на футбол и Ковалёва. Лена, провстречалась с Даней и рассказала, что тот предлагал ей эскорт, и Катя вновь приняла сторону человека, считавшего его мудаком. Нет, правда, мнение изменилось после того, как он спас её от урода, но если смотреть на две стороны: подруга или парень, которого она знает несколько дней, то очевидно, что выберет Фокину. Но, честно говоря, всё равно именно эта новость стала неожиданной, потому как встречаться с девочкой, чтобы потом ей предложить заниматься проституцией — дно.       Кошкина стояла около курилки, краем глаза наблюдала как Яна разговаривает с Дрочером. Рядом с девушкой, спрыгнув с бетонной ограды приземлился Макс. Парень снял капюшон с головы и с улыбкой посмотрел на Катю. –Ты чего такой довольный? –А чего мне не быть довольным?–Он закинул руку за её шею, забирая из пальцев электронку.–Прекрасная погода, хорошее настроение и любимая девушка рядом. Что, кстати, делаешь сегодня? –Я так понимаю, буду занята тем, что ты придумал.–Она повернулась к нему, слегка толкнув в грудь. –Это замечательно, потому что я хотел предложить сгонять в киношку. Мы давно не выбирались куда-то. –Я не против,–пожала плечами. –Я не понял, вы чё блять, совсем ахуели?!–Заорал выскочивший на улицу Антон Вадимович,–где моя машина?! Так…вы все здесь, а где Яна и Дрочер?       Вот так и нарушились их планы. Конечно, играть в «догонялки» за двумя подростками до самой ночи никто не хотел, но Ковалёв не спрашивал. Разместившись в автобусе, Макс и Катя не обращали внимание не на кого, надев наушники и смотря фильм через телефон. Ну, точнее смотрела Кошкина, а Игнатьев почти всё время завороженно глядел на её улыбку, ловил вылетающие смешинки и гладил волосы, пока её голова покоилась на его плече. Сердце сжималось от волнения и растягивалось от радости, будто оно пыталось вместить сразу всю полноту момента, а голова напрягалась, боясь, что это счастье может закончиться в любую секунду, но когда пальцы Кати скользили по его ладони, вырисовывая невидимые узоры, то тело мгновенно расслаблялось.

***

Мы проснёмся под холодным душем Мир хочет нас убить, но он нам нужен У нас глаза горят, мы лишний свет потушим Давай со мной, смелее ну же

      Катя вообще часто вспоминала, каким раньше был Макс. В их отношениях было много хорошего и много плохого, но от этого они и были настоящими. Принимали недостатки друг друга, упрямства, нестабильность. В тоже время: им было вместе хорошо и спокойно. Может, лекции Эдика действительно влияли на какую-то часть мозга, иначе она не могла понять, почему вдруг всё, на что раньше Кошкина злилась, вдруг стало слишком глупым. Безусловно, оставалось проблемой, но уже не до такой степени, чтобы злиться.       Она стала смотреть на себя со стороны, писать в заметках чувства, которые испытывала и испытывает, и, в целом, вышло всё неоднозначно. Но трудным подросткам простительно, правда ведь?       Поэтому решила плыть по течению. Пока она виснет на нём, а он кружит её, после победы, пока они целуются на виду у всех, пока все в шоке от новости, что Женя и Гена встречаются, а Макс и Катя стоят в стороне, наслаждаясь объятиями, будто настал конец света, и они хотят умереть в один день. Девушке думается, что сейчас — она счастлива. –Как праздновать победу будем–Спросил Никита у ребят, когда все разошлись, а компания шла по улице. –Как обычно,–ответил Платон пожав плечами.–Бухать. –Бухать, ребята!–Воскликнул Фил и на него обернулись проходившие мимо люди.-Бухать!       Катя тихо хихикнула, проводя ладонями по предплечьям. На улице, хоть и было лето, но вечернюю прохладу никто не отменял, от того пшеничноволосая подмерзла. Игнатьев, заметив это, остановился и снял с себя худи, надевая на девушку, как на ребенка. Щелкнув по носу, он нагнал парней, что уже заходили в алкомаркет. –Блин, вы такие милые,–сказала Хомякова. Девочки остались стоять на улице, курили и болтали.–Мне так нравится ваша пара.       Кате стало неловко от этого комплимента. –Вот и как мы раньше не замечали, что Макс романтик,–выдохнула дым Яна, чуть ухмыляясь.–Кать, где таких искать, а? И стесняться не будет, и кофту свою даст, на руках поносит и цветы при всех подарит…       Игнатьев, будто услышал, что речь про него, вышел из магазина с пакетом в одной руке, в другой держал сникерс. Подойдя ближе, шоколадку всунул в карман худи. –Подгон,–улыбнулся, чмокнув в уголок губ и подмигнул.–Любишь же.       Катя улыбнулась, опустив взгляд вниз. Щеки невольно покраснели от смущения, чего не происходило давно.       Он помнит, что она любит сникерс. И он купил его, просто так. Сердце начало биться быстрее, а в груди потеплело от простой, казалось бы, мелочи. Макс стоял рядом, словно ни о чём не думая, но его взгляд и улыбка говорили о заботе без лишних слов.       Квартира Макеева была офигенной. Ещё и с выходом на крышу. Кстати, о Дане: он хотел подставит Ковалёва, а в итоге, вроде подружился с ним. По крайней мере, он извинился перед пацанами и перед Леной. Уровень мудизма в мыслях Кати опустился с «мудак» до «почти нормальный». Пшеничноволосая не знала, как к нему сейчас относиться: продолжать гордо стоять на своем, мол, люди не меняются, либо пойти за стадом. Катя не любила второй вариант. Но и быть той, кто упирается просто из упрямства, тоже не хотелось. Поэтому она выбрала привычное решение: наблюдать. Держать дистанцию. Не делать выводов раньше времени. Ну и веселится у него на хате, пока есть такая возможность.       Время текло медленно, плавно и в достаточно дружеской атмосфере. Макс и Даня что-то обсуждали, пока Никита снимал Платона, решившего повторить челлендж, где нужно устоять ровно на ногах. Он пил, кружился вокруг себя, падал и ржал как конь. Шуцкий уже минут тридцать зависал в туалете, хер знает от чего: толи блюет, толи подрочить приспичило. Женя и Яна в обнимку сидели на полу, перекрикивая песню Мияги, что читал рэп о том, как ревели горы. А Фил и Лена ушли говорить тет а тет, но пропали. Катя лишь надеялась, что они померяться.       Бутылки заканчивались одна за одной, но Даня из своего личного бара доставал ещё. Музыка гремела во всю, пьяные тела дрыгались в такт: прыгали, орали, дергали друг друга и просто отдавались моменту.       Кошкина и Игнатьев сидели на холодном покрытии крыши, наблюдая за звёздами и передавая друг другу целую бутылку апероля, стащенного из-под зоркого глаза рыжеволосой. Она подтянула колени к груди, сделала глоток и передала бутылку Максу. Апероль был тёплый, уже не особо вкусный, но в этот момент это вообще не имело значения. Игнатьев сидел рядом, так близко, что их плечи соприкасались, и этого хватало. –Смотри,–тихо сказал Макс, кивнув вверх.– Вон та звезда мигает. Значит, желание загадывать можно. –Это самолёт, –фыркнула Катя, но всё равно посмотрела.       Небо было чистым, глубоким, таким, какое в городе увидишь редко. Звёзды не казались чем-то большим и недосягаемым, скорее наоборот — будто они были где-то совсем рядом, как люди, на которых смотришь сверху: маленькие. Девушка поймала себя на том, что улыбается без причины, потому что спокойно. Странное ощущение, почти непривычное. Где-то за спиной кто-то снова заорал, музыка сменилась на ещё более громкую, и Даня явно что-то опрокинул. Но Катя сидела и смотрела в небо, думая, что, может быть, счастье иногда выглядит вот так. Дёшево, шумно, слегка нелепо. На крыше, с аперолем из общей бутылки и человеком рядом, который наконец-то молчит.       Катя сделала ещё один глоток и поморщилась. Апероль окончательно выдохся, стал каким-то сладко-горьким недоразумением, но выбрасывать было жалко. Макс усмехнулся, заметив её выражение лица, и забрал бутылку, допивая остатки одним глотком. –Гадость, –честно признал он и отставил бутылку в сторону.       Пшеничноволосая тихо рассмеялась и сама удивилась, насколько легко это вышло. Макс сел чуть ближе. Не навис, не прижимал, а ровно настолько, чтобы тепло ощущалось сквозь худи. Катя опустила голову ему на плечо, вновь погружаясь на периферию сознания.       Мысли шли медленно, лениво, словно и они были слегка пьяны. Она думала о том, как странно всё повернулось. Сколько раз она зарекалась. Сколько раз говорила себе, что больше не будет, что хватит, что она сильнее этого. А потом Макс покупает сникерс просто потому что помнит. Сидит рядом и молчит, когда обычно не затыкается. Смотрит не так, как раньше — без наглости, а будто действительно боится сделать лишний шаг. –Ты о чём думаешь?–Спросил он, не глядя.       Катя пожала плечами, продолжая смотреть в небо. –О том, что жизнь странная. –Это да,— хмыкнул в ответ.–Особенно наша.       Она усмехнулась. Хотелось сказать что-то умное, важное, расставить точки над «и». Но вместо этого Кошкина просто взяла его за руку. Его пальцы тут же сомкнулись в ответ, тёплые, чуть шершавые. –Макс?–Выдохнула она, почувствовав, что он тянет за собой. –Не бойся,–Они подошли к краю крыши.–Я рядом. –Поэтому и страшно,–усмехнулась, позволяя Максу зафиксировать её тело у бортика, чуть отклоняя назад.       Сам положил руки ну на перила, поверх её рук, чтобы она не упала. Девушка запрокинула голову. Ветер трепал волосы и холодил щеки. Голова кружилась, а вместе с ней и небо, усеянное мириадой ярких точек. –Ой!–Она вцепилась в руку парня, когда почувствовала, что тело слишком сильно отклонилось и сейчас могло перевалиться за борт. –Я держу!–Сказал Игнатьев, подтаскивая её к себе.       Катя тихо засмеялась ему в грудь, провела носом по шее и обвила руками торс.

Давай со мной за звёздами Давай наберём их гроздями Под шум весны или под звуки осени Давай со мной за звёздамиДавай со мной за звёздами Давай наберём их гроздями Под шум весны или под звуки осени Давай со мной за звёздами

      Под утро все разбрелись по комнатам…ну как сказать: Егор и Бойко заснули на полу, откинув голову на диван, на самой мебели вальтом разложились Макеев и Гена. Яна, свернувшись калачиком, находилась в кресле. На этом этаже кроме гостиной с кухней была ещё спальня Дани, где развалилась на всей кровати Хомякова. На втором этаже было две спальни, которые заняли парочки: Лена и Фил, Катя и Макс.       И вот сейчас Игнатьев лежал на животе Кошкиной, пальцами выводя узоры на ребрах. Катя лежала на спине, уставившись в потолок. Она чувствовала его вес, не давящий, а наоборот — успокаивающий. –Щекотно,–тихо пробормотала она, положив ладонь на короткие волосы парня. –Терпи,–усмехнулся он, поцеловав кожу чуть ниже ребра.       Она фыркнула, но уголки губ всё равно поползли вверх. Его подбородок упирался ей чуть ниже груди, дыхание тёплым пятном расходилось по коже. –Кать… –М-м-м? –Слушай, а как бы ты назвала сына?       Девушка подавилась воздухом, распахиваясь глаза. Макс же продолжал прижиматься щекой, будто задал вопрос из ряда «как дела». –Какого ещё сына? –Ну…нашего. В будущем. Я очень хочу сына…как тебе…Рома? Денис? –Он приподнял голову, невинным взглядом смотря в лицо.–Хотя вот я ещё больше девочку хочу. Чтобы на тебя была похожа. Думаешь, ей бы пошло имя Алиса? Или нет, лучше Полина. Игнатьева Полина Максимовна. –Макс, давай спать, а?–Кошкина уже хохотала, запрокинув голову. Этот разговор был настолько внезапным и нелепым, что воспринимать его всерьёз просто не получалось. А парень, воодушевлённый её реакцией, только сильнее расправил крылья. –А свадьбу мы бы сделали не как у всех. Поехали бы куда-нибудь на море вдвоем…тебе же нравится море? Сбежали бы от суеты, ты была бы в красивом легком белом платье, как русалка. Мы бы гуляли до вечера, пили вино и по-тихому расписались.       Макс впервые заговорил о будущем. Их совместном: о детях, свадьбе, о том, как «когда-нибудь потом» они будут ругаться из-за ерунды, мириться на кухне среди ночи и смеяться над тем, какими были глупыми сейчас. Он говорил спокойно, без пафоса, без этих показных обещаний, от которых обычно хочется закатить глаза. Будто обсуждал погоду. Будто это уже где-то существует.       А Катя…Катя слушала и чувствовала, как внутри всё медленно сжимается.       Не от отвращения. От страха.       Ей хотелось верить. Честно. Хотелось лечь в эти слова, как в тёплое одеяло, и перестать думать. Но вместе с этим в голове всплывали другие картинки: их ссоры, его резкость, её побеги, эти вечные «давай потом», «я не готов», «ты давишь». Она знала, каким он может быть. И знала, какой бывает она. –Ты молчишь,–заметил он, приподнимаясь, чтобы заглянуть ей в лицо.–Я перегнул? –Нет,–она ответила слишком быстро. Потом медленнее:–Просто…ты сейчас говоришь так, будто уверен. –А я и уверен, –пожал плечами он.– Разве это плохо?       Катя отвела взгляд. В груди защемило неприятно, как будто её поставили перед выбором, к которому она не готовилась. Будущее всегда звучало красиво, пока не становилось слишком конкретным. Кошкина в целом не знала, есть ли у неё, у них это будущее. –А если я хочу…прожить классно свою молодость и умереть в двадцать два? Ну или пойти по более скучному сценарию: поступить в хороший ВУЗ, подняться по карьерной лестнице и путешествовать?       Макс не сразу ответил. Это было даже непривычно. Обычно он либо шутил, либо лез с объятиями, либо начинал спорить, доказывая, что «всё не так страшно». А тут он просто замолчал, уставившись куда-то в темноту за краем крыши, будто там можно было найти инструкцию к жизни. Спойлер: нельзя. –Тогда…я буду с тобой. Чисто для галочки. –Короткостриженный пьяно усмехнулся, ложась рядом на подушку. –Ты сейчас такой смешной, –сказала она, улыбнувшись.–Завтра протрезвеешь и сделаешь вид, что ничего этого не говорил. –Не-а, – ответил упрямо. –Я просто завтра буду стесняться.       Это добило окончательно. Катя снова рассмеялась, мягко запустив пальцы в его волосы. –И всё же прикинь, –Игнатьев снова поднял голову, щурясь, –мы такие взрослые. Типа реально взрослые. Я прихожу с работы злой, ты на меня орёшь, что я носки раскидал…       Катя прыснула. –Я и сейчас могу, если хочешь. Репетиция. –Не, сейчас ты добрая,–он усмехнулся и уткнулся носом ей в ключицу.– Сейчас ты красивая и пахнешь…Ну, тобой. Короче. Мы ссоримся, но потом миримся. Всегда. Я тебе кофе варю, ты делаешь вид, что не злишься, но злишься… –Очень реалистично,–Катя зевнула, устраивая свою голову уже на его груди. –А ещё у нас будет балкон. И ты будешь там курить и думать, что жизнь сложная, а я буду выходить и говорить: «Кошка, ну ты чего».       Она замерла на секунду. Ровно на одну. Потом снова фыркнула, чтобы не дать этому моменту зацепиться. –Ты сейчас звучишь как мужик сорока лет с ипотекой, –сказала она.–Страшно, Макс. –Да ладно тебе, я просто думаю иногда. Не часто, не бойся. –Спи уже.       Катя правда терялась. И боялась таких разговоров больше, чем «я тебя люблю». Потому что они с Максом уже в шутку обсуждали, как заведут семью, обязательно будет два ребенка, кошка и собака и уютная квартирка в центре Москвы. И такой разговор стал у них последним. К сожалению, после него и началось всё плохое.       Поэтому она и не любила загадывать наперед. Чем больше размышляешь о чем-то, чем больше строишь планов, тем меньше шанс, что это все сбудется. И сейчас, Катя уверена, у неё больше шанс умереть в двадцать два, нежели построить счастливую семью с Максом. –Просто с тобой почему-то хочется думать дальше, чем завтра.–Сказал короткостриженный тише и серьезнее. –Дурак ты, Игнатьев, –выдохнула она. –И романтик с района образца две тысячи семнадцатого. –Твой, –тут же отозвался он, не открывая глаз.

Словами всё не скажешь, я например не смог

Словам доверять глупо, читай между строк

Пока ветер не унёс за собою ночь

Стрелками часов 24 круга прочь

Да кто считает? Наверняка снег растает

Я знаю, ты не по губам, а по глазам читаешь

Звёзды так близко, можно достать рукой как будто

Так что пока я рядом забудь про утро

[]

      Выпускной из девятого класса особо праздновать не хотелось: во-первых, Катя планировала остаться до одиннадцатого, во-вторых, с одноклассниками она не очень-то и общалась, чтобы плакать и прощаться. Честное слово, будто бы они все не живут рядом и не гуляют у школы каждый день. Наверное, обидно было, что её вообще не посвятили в планы.       Хотелось танцевать вальс — это была мечта. К сожалению, староста, что организовывала всё это, просто взяла девочек из своей компании. Это оставило неприятный осадок и вопрос: действительно ли их класс, как говорили учителя, был так дружен, что даже мнение ничье не спрашивают.       Школьный альбом, куда хотелось бы вставить цитату и оформить нормальную фотосессию, превратили в поебень: нашли самого дешевого фотографа, сделали пару снимком в школе и на её территории. Кошкиной совершенно не нравится, как она получилась. Так ещё и даже не предупредили, что именно в тот день должна была проходить съемка. А цитаты, что все выбрали, просто проигнорили и под фото сделали какие-то стишки, по типу: «Катюша — девушка прекрасна. И хозяйкой будет классной. Умеет танцевать и петь. Если б Катя была альпинистом, Эверест бы покорила быстро!» ну и всё в этом духе. За что, говорится, деньги заплачены?       Кроме того, именно в день, когда все поехали в ресторан, праздновать выпуск, пшеничноволосая сильно расстроилась, потому что Макс обещал. И не смог приехать. Да ещё и классная руководительница бдила, чтобы шестнадцатилетки не напились.       В общем, с испорченным настроением она, в красивом красном платье в пол и каблуках, смывала макияж, а потом хмуро ела пасту, запивая соком. –Короче, есть план,–к ней подсел одноклассник,–мы слышали разговор Людки: она хочет ехать домой спать. А рестик снят на всю ночь. Так вот, мы скажем, что устали и типа разойдемся по домам. Подождем на набережной всех и будет гулять всю ночь. Согласна?       Девушка пожала плечами, смотря на бутылку шампанского. Пока никто не видел — завернула его в подол, направляясь к туалету. Там сидели девчонки и курили.       Ближе к трем ночи все пошло на набережную, крича во все горло «Басту». Пацаны прыгали в воду, а девочки снимали видео. Катя разговаривала с Максом, ещё не зная, что он стоит позади и наблюдает, как она в одно горло хлещет шампанское. –И…вообще, Макс, знаешь что… –Что?–Выдыхает он, опуская трубку.       Кошкина оборачивается, падая в его руки. Он держит крепко, обнимает, убирая липкую бутылку в стороны, заправляет пряди волос за уши. Смеется — громко, заразительно. –Ты…пришел,–язык заплетаться, но Катя сильнее прижимается щекой к его футболке.       Они бродили по набережной вдвоем, встречая рассвет на пристани. Это, пожалуй, было лучшее с выпускного, что помнит девушка. Разговор о будущем начался вообще ни с чего. –Ну вот прикинь, –начал Макс, глядя куда-то в темноту, –лет через…не знаю, семь. Или десять. Мы не здесь. Квартира нормальная. Не общага и не хрущёвка с ковром на стене. Хотя…если ты захочешь ковер, я потерплю. –Спасибо, очень благородно.–Прыснула, покачав головой. –Я серьёзно. Дети…ну, не сразу, ладно, не пугайся. Один точно будет. Или два. Ты строгая мама, я добрый батя, который всё разрешает и потом огребает. –Ты уже распределил роли,– засмеялась пшеничноволосая, прикрывая лицо ладонью. –А если я вообще не хочу детей? –Тогда заведём собаку. Или кота. Или обоих. Я не привередливый, –он пожал плечами. –Боже, остановись. Ты меня пугаешь. –Я тебя не пугаю, а просто думаю вслух. Ты же можешь не слушать.       Девушка закрыла глаза и позволила себе одну мысль. Не обещание. Не план. Просто мысль: а вдруг он правда там. В её «потом». И сразу же оттолкнула её подальше, смеясь, будто это была глупая шутка.       Макс молчал дольше обычного. Она уже подумала, что он обиделся, но он лишь чуть крепче прижал её к себе. –Я хочу быть рядом. Даже если ты будешь метаться, психовать, уезжать, возвращаться. Я выдержу.– Слишком взрослые слова для вечно несерьезного Игнатьева. Катя хмыкнула, но смех вышел слабым. –Ты так говоришь, будто я точно сбегу. –Ты и сбежишь,–спокойно ответил он. –Ты всегда бежишь, когда становится не так, как по твоему сценарию.       Попал. Прямо в солнечное сплетение.       Она повернулась к нему, собираясь возмутиться, но застряла, встретившись с его взглядом. Без упрёков. –И всё равно вернёшься,–добавил Макс тише. –Потому что я здесь.       Кошкина отвернулась, чтобы он не видел, как у неё дрожит подбородок. Злость, нежность, страх, привязанность — всё перемешалось в один вязкий ком. –Давай просто жить. Неважно, что будет потом. Главное — что мы имеем сейчас.

Давай со мной за звёздами Давай наберём их гроздями Под шум весны или под звуки осени Давай со мной за звёздами…

[]

      Катя опоздала в центр всего на десять минут и спешила подойти отметится у новой директрисы Александры, что в первый день успела устроить проверку на наркотики. С ней не как с Германом, женщина высокомерная и наглая, от чего сразу вызвала неприязнь. Кроме того, «центр», видите ли, переполнен, поэтому даже несмотря на то, что ты опоздал, будет считаться как пропуск занятий, если не отчитаться.       На входе за руку резко схватил Дрочер, и Кошкина раздраженно повернулась к нему. –Кать, привет, классно выглядишь,–улыбался парень, изредка поглядывая на стоящих за спиной друзей. –Дрочер, чё надо? –Э, слышь,–свистнул Макс, привлекая внимание.–Ты, по-моему, перепутал.       Гена отпустил руку, махнув головой, отошел к парням. Игнатьев спрыгнул с бетона, подходя к пшеничноволосой, и чмокнул ту в щеку. –Я спешу.–Девушка увернулась, даже не здороваясь с другими зашла в здание.       Не то чтобы она стала избегать Макса, но в отношениях у них снова что-то поменялось. Как и с её, так и с его стороны. Они…отстранились. Может, прошла эйфория, может, просто реальность догнала, как всегда без предупреждения и без извинений. Они всё ещё были вместе: сидели рядом, переписывались, целовались на автомате, засыпали в одной кровати, занимались сексом. Но между этими «всё ещё» появилась пауза. Тонкая, почти незаметная, как трещина на стекле телефона, которую видишь только под определённым углом. Не ссора, не холод, не отчуждение в лоб.       Катя ловила себя на том, что больше не кидается к нему с головой. Реже делится мыслями. Чаще оставляет что-то при себе, в заметках, а не в сообщениях. Смеётся так же, но чуть тише. Обнимает, но не так цепко, будто заранее готовится отпустить, если вдруг придётся. Макс тоже изменился: стал намного тише, иногда смотрел на неё слишком внимательно, словно искал подтверждение, что всё в порядке. А иногда наоборот — уходил в себя, делая вид, что всё как раньше, хотя «раньше» уже не существовало. И он, будто, тоже это чувствовал, но не хотел менять. Словно, если заикнется, то отношения тут же разваляться.       Наверное, это была их проблема: делать вид, что всё в порядке.       Сколько они были вместе, если на считать тех моментов, когда они то сходились, то расходились? Год. И ещё полгода, с момента, когда Макс чуть не покончил с собой, а Катя в порыве простила его. В сумме: полтора года. А если считать ещё и те момента, когда было непонятно что, так и вообще два.       Вроде бы не срок, не так много, если смотреть со стороны. Даже смешно. Люди за это время только притираются, начинают понимать, кто перед ними. Но у них за это время уместилось слишком много всего, будто они прожили не подростковые отношения, а какую-то ускоренную версию взрослой жизни, без инструкции и с вечными багами.       Ссоры, примирения, хлопанье дверями, ночные разговоры «давай всё исправим», обещания, которые звучали искренне, но почему-то каждый раз оказывались временными. Были дни, когда они были друг для друга всем миром. И были дни, когда молчали сутками, потому что не знали, как начать и не сделать больно ещё сильнее.       И в последнее время, особенно после признания и разговора о будущем, Кошкина старалась быть осторожной. Как если бы чувствовала в полсилы. Она больше не позволяла чувствам захлёстывать, не растворялась, не терялась. Держала дистанцию, даже когда он был рядом. Особенно когда он был рядом.       Они жили в режиме «не трогай — и не сломается».       Но что-то изнутри опять стало ломаться. И в «них», и в самой Кате. По щелчку, по удару, по неправильному слову и действию. Просто появилось ощущение, что она живёт не совсем честно. Не с ним — с собой. Кошкина всё чаще ловила себя на том, что улыбается на автомате, отвечает привычными фразами, обнимает ровно настолько, чтобы не задать лишних вопросов ни ему, ни себе. Её дистанция больше не была защитой. Она стала привычкой. И это пугало.       Макс по-прежнему был: писал «доброе утро», держал за руку, шутил так, как умел только он. Делал всё правильно, даже слишком. И от этого становилось не легче, а тяжелее. Потому что сложно уйти, когда тебя любят и берегут. Когда рядом человек, который старается не давить, не требовать, не ломать.       Она начала чувствовать усталость. Не от него — от постоянного контроля над собой. От необходимости всё время быть «нормальной». От того, что любое серьёзное слово казалось опасным, как будто одно неосторожное предложение могло обрушить всё, что они так старательно не трогали. То, что они оба так старательно выстраивали заново.       Иногда Катя ловила себя на странной мысли: а вдруг проще было бы снова поссориться? Разбить что-нибудь громко, чтобы потом было понятно, что именно сломалось. Потому что сейчас ломалось что-то невидимое — доверие к будущему, вера в «мы», ощущение, что впереди есть что-то общее, а не просто параллельное движение в одну сторону.       Макс это чувствовал кожей. В его взгляде всё чаще появлялась тревога, которую он старательно прятал за шутками и поцелуями в висок. Он не спрашивал, не потому что не хотел знать, а потому что боялся услышать ответ.       А девушка молчала, потому что ещё не знала, как сказать честно и не разрушить. Или потому что где-то внутри уже понимала: разрушение всё равно неизбежно. Просто оно идёт медленно.       И это было страшнее всего.       Вот вроде всё хорошо: и в жизни, и в отношениях. А мысли почему-то путаются, желание бросить всё преобладает. Катя правда не знает, что происходит. Может, мир сходит с ума, может, сама пшеничноволосая. Катя не могла объяснить это чувство. Оно не было похоже на грусть или злость. Скорее на желание резко свернуть с дороги, даже не зная, куда. Просто выйти из всего сразу. Из разговоров, планов, обязательств, из этого аккуратного «мы», которое вроде бы держится, но почему-то давит. Будто кто-то тихо положил ладонь на грудь и не сжимает, но и не убирает.       Её раздражало собственное состояние. Ну правда, чего тебе не хватает? Спрашивала она себя и не находила ответа. Никакой трагедии не случилось. Никто не предал. Никто не ушёл. А внутри всё равно свербит, будто что-то идёт не так, но словами это не передать.       Она опоздала, потому что проспала. Всю ночь размышляла над этим. Пришла к выводу, что это что-то с ней самой не так. Может, она просто не умеет быть счастливой спокойно: без качелей, без боли, без драмы. Может, когда всё ровно, внутри становится пусто, и эту пустоту хочется чем-то разрушить, даже если придётся ломать хорошее.       Кошкина не знала, это этап, усталость или первый звоночек чего-то большего. Но одно понимала чётко: игнорировать это чувство не получится. Оно уже внутри. Оно уже шевелится. И сколько ни делай вид, что всё хорошо, оно всё равно будет напоминать о себе — в тишине, в объятиях, в тех самых моментах, где, по идее, должно быть спокойно.       Хотелось исчезнуть. Ненадолго. На время, и в первую очередь, от самой себя.

Поменялись планы

Кончился вдруг воздух

Мне тебя не надо

Значит, слишком поздно

Нет, так не бывает

Просто мы не обувь

То есть, мы не пара

То есть, это не любовь

      Её тошнило от самой себя. Потому что Макс, их отношения на виноваты в том, что Катя такая. Он старается, он рядом, он живой и тёплый, и в нём слишком много хорошего, чтобы просто взять и перечеркнуть. Макс…любит ее, даже такой мерзкой и ужасной. Поэтому мысль о расставании не приносила облегчения, как это бывало раньше, а только добавляла вины. Будто она заранее виновата в том, чего ещё не сделала. Будто уже предаёт, просто потому что сомневается.       Она не хотела быть той, кто всё портит. Не хотела снова становиться причиной чьего-то падения, чужих бессонных ночей, разбитых разговоров «а где мы свернули не туда». Макс уже однажды был на краю, и это воспоминание сидело где-то под рёбрами, как якорь. Отпустить — страшно. Остаться — тоже. Поэтому она выбирала середину. Самую неблагодарную позицию. Быть рядом, но не до конца. По крайней мере, пока не разберется.       Конечно, это не значит, что Катя заставляет себя встречаться. Она очень хочет продолжать быть с Максом, не потому что удобно, а потому что так требует…сердце. От одной мысли, что это все снова прекратиться, становится страшно. Еще страшнее, что она собственными руками закапает все старания.       Катя, наверное, впервые осознала, как ей дорог Макс. И как она не хочет его потерять. Придя в курилку, Кошкина села на перила и вытянула ноги вперед, опираясь об бетонную ограду. Девушка достала из рюкзака телефон и начала листать ленту инстаграмма. Мимо проходили ученики центра о чем то разговаривая и бросали взгляды на площадку. В курилку лёгкой походкой пришла Влада и села точно так же как Катя. Леонова, достав сигарету закурила и начала сидеть в телефоне паралельно бросая взгляды на площадку где был Ковалев. –Ты же Катя, да?–Вдруг спросила она, точно так же, как однажды Даня. –Да,–выдохнула пшеничноволосая, натыкаясь на пост про аборт. Надо бы скинуть Лене. Влада — новенькая, и, вроде, из их группы. Странная девчонка, но явно шлюха похуже Лены — это сразу было видно. Да и какое-то излишнее внимание она зациклила на Антоне Вадимовиче. –Понятно. Слушай, а ты общаешься с Леной? Видела, вы постоянно вместе. Не знаешь, она не беременна случайно? –Кто, Фокина?–Фыркнула девушка. Беременна, но раскрывать кому-то другому Катя не будет — не её тайна, да и доверие блондинки важнее. –Просто странная она. Ну, мы когда в туалете были, я видела, что она блевала. –Отравилась просто. Да и какая тебе разница? Ты вообще кто? –Да никакой,–медленно протянула она, выбрасывая сигарету.–Просто подумала пообщаться с кем-то. Но вы тут походу все неразговорчивые. –Влада, а чё у тебя с Ковалёвым? Она ухмыльнулась, невинно хлопая глазами. –А тебе какое дело? –Просто общаюсь,–ухмыльнулась Катя в ответ, запихивая электронку в карман.

[]

      Катя сидела на диване, почти неподвижно, свет из окна мягко ложился на полумрак комнаты. В руках — пакетик таблов, яркие драже, которые раньше казались глупыми и смешными. Сейчас они были почти единственным способом «выключить» себя. Не потому что хотелось удовольствия, не потому что было весело — просто чтобы временно забыться, притупить шум в голове.       Достать их оказалось заданием со звездочкой — Платон отказался, говоря, что так не убежать от проблем. Тоже, блять, проповедник нашелся. Кошкина наркоманкой не была, чисто баловалась пару раз. Но это — другой случай. –Кать, может нахер?–Спросила Яна, что и принесла свои припрятаные запасы. И она не сорвется, и подруге поможет.       Рыжеволосая видела, как подругу трясет. Это не было паничкой, ломкой или чем другим. Это выходила боль, которую она слишком долго держала внутри, принимала, утрамбовывала, делая вид, что её нет. Кошкина сидела, обхватив себя за плечи, будто пыталась удержаться в собственном теле. Руки дрожали мелко, противно, не от холода — от перегруза. От того, что эмоций стало слишком много, а слов для них не нашлось. От того, что нельзя ни разораться, ни убежать, ни просто выключить всё, как свет.       Пшеничноволосая не чувствовала себя «плохой» или «пропащей». Скорее — уставшей до такой степени, когда моральные категории стираются. Когда не думаешь, правильно это или нет. Думаешь только: сделайте потише.       Забываться она могла в трех вещах: алкоголь, наркотики и Макс. Двух из этого нет, а вот Яна с таблами — есть.       Сначала она просто держала их, разглядывала, как будто каждый котик мог что-то изменить. Потом пальцы сами тянулись, и одна за другой драже исчезали. Она чувствовала вкус сладости, но он не приносил радости. Его хватало лишь на мгновение, чтобы заглушить постоянное гудение тревоги в груди. Катя знала, что это срыв. Она знала, что завтра будет хуже — пустота после апатии всегда давит сильнее, чем сама боль. Но сейчас это казалось единственным способом не кричать, не плакать, не разрушать всё, что ещё держится внутри. Сейчас можно было хотя бы на мгновение перестать существовать для всего, кроме этих ярких драже, которые давали маленький, обманчивый покой.       Яна вздохнула, присела рядом, не лезла в объятия — знала, что сейчас это может быть лишним. Она видела эту стадию. Когда человек ещё здесь, но уже на грани того, чтобы выпасть.       Кошкиной было стыдно. За Макса. За себя. За то, что снова не справилась «нормальным» способом. За то, что снова выбирает не разговор, не честность, не помощь, а самый короткий и самый кривой путь. Но стыд сейчас был фоновым шумом — не главным. Главным было это ощущение, будто тебя медленно стирают. Будто ты исчезаешь по краям, а центр держится из последних сил. То, что она сорвалась, то, с какой лёгкостью мысль «а по-другому я не могу» показалась логичной.       Внутреннее состояние было как мутная вода: беспорядочная, вязкая, но при этом холодная и одиночная. Катя чувствовала себя пленницей собственных эмоций, будто застряла между тем, что можно сказать, и тем, что нельзя. Она знала: это не решение. Это — маленький побег, чтобы не смотреть на себя в глаза, не слушать то, что болит. Старые ошибки всплывали, новые страхи давили, и Катя позволила себе просто быть, не пытаясь ничего исправлять. Думать о том, что завтра будет легче, она не могла. Завтра казалось слишком далёким. Сегодня — это вот это: дрожь рук, пустота в груди и временное забвение.       И в этом временном забвении, странным образом, было что-то спокойное. Как будто тело наконец-то перестало бороться с самим собой, и пусть разум крутит круги, а мир шумит вокруг — хотя бы на мгновение можно было перестать сражаться.

То есть, это не любовь

То есть, это не любовь

То есть, это не любовь

То есть, это не любовь

То есть, это не любовь

–Хорош!–Рудевич вырвала пакетик, в котором осталось ещё несколько штук, а сама склонила голову, не зная, чем помочь одногруппнице.–Кошкина, чё происходит?       Катя вздохнула, медленно опуская плечи. Внутри всё ещё бурлила смесь злости, усталости и пустоты, но внешне она казалась почти спокойной. Её голос дрожал, хотя она старалась этого не показывать: –Я не знаю…но сейчас мне просто нужна пауза. Чтобы тело не напоминало, что голова всё ещё думает. –Давай я Максу позвоню, а? –Нет! Не надо Максу. Никому не надо. Просто…побудь сейчас со мной.       Катя уставилась в одну точку. Внутри было странно пусто и шумно одновременно. Мысли не крутились, они падали, как мусор в лифтовую шахту: Макс, будущее, страх, вина, снова Макс. Всё вперемешку, без формы, без смысла. Ей не хотелось умирать, нет. И жить как‑то по‑настоящему тоже не хотелось. –Мне так стыдно,–вдруг тихо призналась она, даже не глядя на Яну.– Я вроде понимаю, что это тупо. Но я просто…не тяну сейчас.       Голос сорвался. Не в истерику — в глухую, выжатую пустоту. –Поделишься?–Также тихо спросила Яна, садясь на подоконник, приоткрывая окно.       Перед глазами всё мелькало ярким пятном, смешиваясь в абстракцию, в картины Ван Гога, какой-то сюрреализм. Хотелось и смеяться, и плакать. Кричать — до потери голоса, прыгать — выше неба. Или провалиться под землю. –Я устала, Ян,–вырвалось наконец.– Не «устала сегодня». А вообще. Как будто всё время держусь, держусь…и даже не понимаю, за что. Вроде нормально, блять, всё: есть парень, друзья, крыша над головой, планы. А я, конченная дура, которая…даже не понимает, что происходит.       Ночь казалась ненастоящей, нарисованной. Город дышал, жил, кому-то было весело, кому-то больно, а она зависла где-то между. Ни здесь, ни там. Катя знала: это не выход. Это даже не пауза — скорее глюк, сбой системы. Завтра будет стыдно. Завтра будет пусто. Завтра придётся снова собирать себя по частям.       Но прямо сейчас она просто сидела, прижавшись спиной к холодной стене, чувствуя, как внутри всё трещит, но ещё не ломается окончательно. –Я хочу быть с Максом, но…боюсь, что сделаю ему больно. Как он делал мне. Как я уже делала ему. Но всё, как обычно, у меня через жопу: я вроде с ним, а вроде…далеко. Знаешь, как на парах у Эдика.–Катя усмехнулась, но без веселья. Даже не заметила, что по щекам покатились слёзы. Она провела ладонями по лицу.       Кошкина не считала себя плохой. Просто…запутавшейся. Слишком рано взрослой в одних вещах и слишком растерянной в других. Будто внутри одновременно жили две Кати: одна хотела «навсегда», вторую бросало в панику от самого этого слова.       Ей правда хотелось быть с Максом. Не «потому что привычка», не «потому что страшно одной». А потому что он был её человеком. С его неровностями, вспышками, глупостями, с этой дурацкой заботой, которая иногда душила, но чаще грела. Он знал, как она пьёт чай. Знал, когда она врёт, что всё нормально. Помнил её любимые шоколадки, даты, мелочи, которые никто больше не замечал. –Ты его любишь? –А что такое «любовь», Ян? Наносить друг другу травмы? Думать, как избежать ссоры? Или окончательно запутаться в паутине и не понимать, тебя окольцовывает она или это ты сам вьешь нити вокруг? Я его чувствую. Понимаешь? Не всегда понимаю, не всегда принимаю, но чувствую. Он у меня под кожей. Бесит, что хочется придушить. Я хочу сбежать, но остаюсь ради него. –Пшеничноволосая уложила голову на колени подруги, смотря в плывущий потолок, который, казалось, сейчас рухнет грудой вниз.–Я..боюсь последствий. Сейчас — мне ничего не хочется, но вот потом…я же знаю себя: мне будет без него плохо. Получается, я эгоистка. Не знаю, чего хочу сама. –Если это не любовь, тогда я не знаю, что это,–выдохнула рыжеволосая, смотря в окно, рукой проводя по волосам Кати.–Ты не плохая и не конченая. И это не делает тебя кем‑то другим. Ты просто…перегорела. Может, вам стоит взять паузу? Ну типа…побыть наедине друг от друга. Пока ты не придешь в норму. Думаю, Макс поймет, он любит тебя. –Знаю,–ответила она. –Но от этого не легче.       Внутри всё ещё сидело мерзкое чувство вины. За Макса. За себя. За то, что выбрала самый тупой способ справиться. За то, что завтра придётся проснуться и помнить это. Не как «ужасный момент», а как факт.       Она не хотела повторять. Не хотела делать это привычкой, спасательным кругом, костылём. Это было разово. От отчаяния. От усталости. От того, что слишком долго делала вид, будто всё под контролем.       Катя медленно легла на бок, уткнувшись лбом в колени Яны. Просто чтобы чувствовать тепло. Просто чтобы кто‑то был рядом, пока внутри всё собирается обратно, пусть криво, пусть не сразу. –Если я завтра скажу, что мне всё это противно…ты мне поверишь? –Поверю, –без раздумий ответила Яна. –И если вдруг снова станет хреново — ты сначала скажешь мне. Или Максу. Или кому угодно. Только не вот так.       Катя кивнула. Медленно. Тяжело. Она знала, что это не конец. И не решение. Просто момент, в котором она оступилась. А дальше — придётся идти. Хоть и на дрожащих ногах.

Мнимые проблемы

Шаткие плотинки

Я рисую тебя хлебом

Вместо масла на своей картинке

Видишь, как бывает

Из-под ног уходят горы

Время ускользает

Влево-вправо понемногу

[]

      Летний вечер дышал свободой. Но Катя отчего-то отнюдь не чувствовала ее, в отличие от Макса, что с энтузиазмом делился эмоциями после слов Ковалёва — того позвали тренером в «Орион», и неприятно было: радуется Игнатьев или недовольствует. Кошкина подумала, что надо бы пожелать бывшему футболисту удачи и успехов, да только, кажется, всей группе «б» эта новость не понравилась.       Пара зашла в магазин по пути, взяли колу и сникерс, а потом направились на пустующую площадку недалеко. Пшеничноволосая сразу села на качели, задумчиво склонив голову. Только сейчас парень заметил, что что-то не так: она всю дорогу молчала. –Кошка, всё хорошо?–Спросил он, голос был похож на то, что она действительно переживает. –Макс…–Начала она тихо, не сразу поднимая на него глаза.–Может… давай возьмём паузу? Не расставание. Просто…время, чтобы перевести дыхание, чтобы понять, что мы хотим.       Он приподнял бровь, не понимая сначала, но увидев её взгляд, почувствовал тревогу и сомнение. –Пауза?–Повторил Игнатьев, словно пробуя слово на вкус. –Да. –Катя кивнула, поджимая губы. Слова давались тяжело, но вылетали, на удивление, легко. Конечно, этот диалог она прокручивала в голове сотни, если не тысячи, раз.–Я не хочу терять тебя, и не хочу, чтобы мы делали глупости от усталости, ссор или недопонимания. Просто…время на себя. И потом посмотрим.       Макс замолчал, следя за её губами, как будто считывал каждое движение. Он не улыбнулся, но и не отвернулся. Просто сел рядом, осторожно коснувшись её руки.Потом отвернул голову, также поджимая губы. Молчал. Долго. –Почему?–Тихо спросил, проводя ладонью по отросшим волосам.–Я сделал что-то не так? Тебя не устраивают отношения? Я обещал меняться, я меняюсь, что не так?       Девушка прикусила губу, стараясь скрыть дрожь. Парень говорил спокойно, но она знала, что это напускной вид: он сжимал кулаки, а в глазах плескалась обида и злость, тревога и паника. –Да не в этом дело. Не в тебе. Не в наших отношениях. А во мне, понимаешь? Я…мне нужно разобраться в себе. И я не хочу, чтобы это сказалось на наших отношениях… –Уже сказалось. На твоих же, блять, словах. Разве, когда твоему любимому человеку плохо и тяжело, брать…перерыв — это нормально? По-моему, наоборот нужно быть вместе. Проходить через всё вместе.       Катя вздохнула, опуская взгляд на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. Внутри всё болело — смесь вины, страха и непонимания. Она чувствовала, что слова Макса логичны, но это не меняло того, что творилось внутри неё. –Мы и так будем вместе, просто…чуть на расстоянии. Типа, как друзья, но без измен и тому подобного… –Ты вообще себя слышишь?–Макс моргнул, сжал зубы и на мгновение замолчал. Он пытался не показать, что внутри его всё переворачивается: злость, обида, страх потерять её. Но Катя видела: для него это не легко.–Это бред, Кать. Бля-я-я, боже. Такую херню несешь, честное слово.       Он подорвался с качели, начиная расхаживать туда-сюда. Вернулся назад — взволнованный и испуганный, когда услышал тихий всхлип: Катя не сдержалась, закрыв лицо руками. –Эй, Кошка…блять, прости. Я такой…не плачь, слышишь. –Игнатьев аккуратно коснулся её руки, чуть сжимая. Потом поцеловал тыльную сторону ладони.–Катюш… –Я не хочу расставаться, Макс,–вымолвила девушка, поднимая глаза, в которых застыли слёзы.–Поэтому прошу взять временную паузу. Рядом. Не отпуская. Я…не хочу делать больно тебе ещё сильнее. Я боюсь, что, если не остановлюсь сейчас, сама разрушу то, что мы строим. Мне нужно время, чтобы успокоиться, понять себя, свои чувства…       Макс скрестил руки на груди, но не отстранился. В глазах его плескались смесь удивления, недоумения и боли, но он молчал. Молчание казалось натянутой струной — напряжённой, но терпящей, пока Катя изъяснялась. –Ты думаешь, это решит что-то? –Спросил он, но без злости. –Что пауза…исправит твоё внутреннее состояние? Я как-то, не знаю, мешаю? –Нет, просто…если я сейчас не сделаю этого, то потом буду мучится не одна. И если не будет передышки, то получится, что всё то, что мы так тщательно собрали по кусочкам, развалились вновь.       Он сделал шаг ближе, осторожно коснувшись её плеча. –Ладно…хорошо, я…только не уходи. Пусть будет пауза, но не уход.       Катя закрыла глаза, ощущая тепло его прикосновения, которое словно обтёсывало углы её тревоги. –Я буду рядом, –сказала она тихо, почти для себя. –Но мне нужно немного времени.       Макс кивнул, не требуя больше слов. Они сидели так ещё несколько мгновений, слушая собственные дыхания. Потом он проводил до дома, все в том же молчании. Обнял на прощание, погладил по волосам, хотел поцеловать, но сдержался и…отпустил. Не навсегда.

Горькие таблетки

Грязные ботинки

Я целую тебя крепко

Чтоб разгладить на лице морщинки

Видишь, как бывает

Очень просто, очень сложно

Люди привыкают

В бочке мёда к ложке дёгтя

      Она вошла в комнату, обхватив себя руками, будто пыталась удержать целостность, которая постепенно расползалась по кусочкам. Сердце бешено колотилось, воспоминания о Максе навязчиво всплывали в голове — его взгляд, голос, тепло его рук. Казалось, что каждая клетка её тела помнила всё: каждую шутку, каждый поцелуй, каждое случайное касание.       С одной стороны, она понимала, что пауза нужна, что без неё она просто будет топтаться на месте, разрушая всё своим страхом и неуверенностью. С другой — было страшно оставаться одной с этим внутренним хаосом, со всеми неосознанными эмоциями, с болью, которую нельзя спрятать.              Был бардак, точно такой же, что творился в ее мыслях. Пшеничноволосая ощущала пустоту — странную, почти физическую, как будто внутри была зияющая дыра, которую нельзя было залатать ни воспоминаниями, ни мыслями о будущем. Казалось, что боль и тепло переплелись так, что не отличить одно от другого.       Она ловила себя на мысли, что боится: боится, что разлука окончательная, что это не пауза, а начало чего-то необратимого. Но одновременно была осознанная ясность — ей нужно время, чтобы не терять себя в этих отношениях, чтобы понять, чего она хочет и как быть честной с собой и с ним.

***

–Ты пытался с ней поговорить?–Спросил Бойко, пасом передавая мяч другу.       На улице стояла поздняя ночь. Максу было стыдно, что он не сдержался и позвонил другу. Одному оставаться не хотелось, а поделится выходом Кати с кем-то надо было. Холодный воздух пробивал грудь под футболкой, не освежал, а мешал. –Нет, блять!–Игнатьев со всей силы пнул футбольный мяч в ворота. Тот со стуком ударился о перекладину и отлетел.–Конечно пытался, но это же Катя: ей взбредет что-то в голову, и пиши пропало.       Рыжий парень поднял грузный мяч, а потом подкинул, отбивая ногой вверх, как показывал Макеев. Макс тяжело опустился на лавку рядом с оградой, ноги свесил вниз, почти касаясь холодного асфальта. Ветер с реки обдувал лицо, делая щеки красными, а грудь сжималась от ощущения пустоты. Он знал, что Катя права: это не просто каприз, не очередная ссора. Это пауза, которую она выбрала, потому что ей нужно было разобраться в себе, а он…он не умеет ждать. Точнее сказать, ждал слишком долго, чтобы сейчас всё вышло так, как вышло. –Бля…я пытался быть осторожным,–выдохнул он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели.–Пытался не давить, не задушить её вниманием. Но всё равно…всё равно я чувствую себя идиотом. –Я не знаю, что делать, кажется, что я всё испортил. Она просто уходит в себя, а я не могу её догнать. И так всегда.       Бойко понимающе кивнул, подхватив мяч, опустился рядом с другом. –Братан, ты пытался. Хер поймешь, что этим девчонкам ещё надо. Если ты ее любишь, то просто будь рядом, когда ей это нужно будет. Ты уже сделал шаг, пытаясь понять её. Ты лучше не мучайся, пережди ураган.       Молчание между ними было комфортным, хотя и тягучим. На асфальте отражался свет фонарей, мокрый после недавнего дождя, а в воздухе висел запах сырости. Макс смотрел на спортивную площадку центра и чувствовал себя отчуждённым — вроде бы находился в привычной обстановке, но головой и сердцем был где-то далеко, с Катей. –Пусть решает сама. Когда будет готова, придёт.–Никита встал на свой скейт, пытаясь сделать трюк с переворотом. –Ебать, ты вообще можешь на заднице ровно сидеть?–Усмехнулся Игнатьев, накидывавший на голову капюшон. –Не-а,–ухмыльнулся в ответ друг.–Там нет бутылки. –Могу поставить.–Макс перекинул с руки на руку бутылку из под колы и поставил на место друга, кивая головой, мол, садись.       Бойко лишь заржал и показал средний палец. Потом уже заржал Игнатьев, когда друг свалился со скейта, ударяясь головой о землю. –Слышь, а че с Янкой у вас? –Да нихуя. Она, блять, с Макеевым переспала. А после матча подошла ко мне и такая: «Никит, ты такой хороший друг, самый лучший…ты правда классный и я даже бы с тобой встречалась, но…давай не сейчас, ладно? Дай мне время».–Рыжий матом выругался и сплюнул на землю. –Бля, у них у всех пластинка заела что ли?       Парни закурили. Каждый думал о своем…точнее, о своей: жизнь, девушка, проблемы. Вроде разные ситуации, но почему-то похожие мысли. Макс смотрел на темнеющее небо над набережной, пытался упорядочить мысли о Кате: её улыбка, смешные причуды, эта странная, но такая родная привычка раздражать его. Никита, держа скейт под мышкой, размышлял о Янке: о том, как она всегда умела уйти в свои мысли, как легко могла раствориться в мире, где его нет. И что он сам, возможно, не готов ждать. –Тогда мой тебе совет, брат,–хлопнул его по плечу Макс,–просто будь рядом. –Спасибо, услужил.–Бойко сделал поклон, закатывая глаза. –Помог, чем смог. –Обращайся.–Игнатьев выдохнул дым, проверяя телефон на наличие сообщений. Катя была онлайн, но ему так и не написала ничего, кроме «спокойно ночи» с гребанным сердцем. Знала бы она, как его сердце сейчас разрывалось между «послать все нахер и прийти сейчас» и «не давить, быть рядом, но в стороне».       Он поставил телефон на колени и уставился на экран, не в силах ни писать, ни закрыть его. Внутри будто тянуло, как будто каждая клетка требовала быть с ней, почувствовать её рядом, услышать её смех, прикоснуться к её руке, просто обнять и не отпускать.

То есть, это не любовь

Люди привыкают

То есть, это не любовь

То есть, это не любовь

То есть, это не любовь

[]

      Они сидели в гостиной у друзей, смеялись, пили пиво, слушали музыку, делились глупыми историями. Казалось, всё идеально — Катя смеялась до слёз, Макс подхватывал её шутки и морщился от смеха. Но вдруг она замолчала, нахмурилась и встала. Игнатьев сначала не заметил её исчезновения, полностью поглощенный в стрелялки с Герой на телефоне. –Занят?–Настя — девочка из компании — села на подлокотник, низко клонясь к парню. Настолько, что её открытое декольте светило перед глазами, а волосы закрывали экран мобильного. –Отъебись, не видишь, что да?!–Макс скривился: от её противного голоса, от мешающих волос, от духов, воняющих за километр.–Фак! Проиграл из-за тебя.       Он отбросил телефон, хватая бутылку с пенным, пока Гера говорил что-то по типу «не расстраивайся, братан, в другой раз». Настя пальцами, с яркими нарощенными ногтями розового цвета, провела по его плечу, а второй рукой забрала бутылку, выпивая с горла. Красный след помады остался на горлышке. –Ты хочешь что-то? –Просто поболтать…–Она накрутила на пальцы локон белакурых волос, чуть надув губы.–А то ты постоянно с Катей, а она как цербер — не дает тебе ни с кем общаться. Наверное, неуверенная в себе.       Настя засмеялась — да так противно, что уши скрутились в трубочку. –Кстати, где она?–Макс щелкнул пальцами, осматривая комнату, но своей девушки так и не увидел. –Так она ушла, ещё минут пять назад. Ты не слышал что ли? Ах, точно, обиделась видимо, что ты в телефоне, а на с ней. –В смысле ушла? Два часа ночи!–Игнатьев подорвался с дивана, уходя в коридор. –Да ладно тебе, ничего с ней не случится.–Настя схватила его за руку, не давая обуться.–Она сказала, что просто подышать воздухом, прогуляться до магазина. –Какая, блять, разница. Она пошла одна! Да отцепись ты!       Настя закатила глаза и достала свой телефон, что-то тыкая. Через пару секунд перед лицом Макса появилась фотография, где была Таня — подружка Насти — и Катя. Сделана фотка была две минуты назад. Затем раздался видео-звонок: на экране показались девчонка и Макс — другой пацан из компании — а за ними медленно шла Катя. –Мы следим, чтобы она не убежала,–тихо сказал Таня, чуть поворачивая камеру на себя.–Расслабься, всё ок. Будем минут через десять.       Макс выдохнул, проводя рукой по голове. Настя сбросила звонок и потянула его за рукав, чтобы пройти обратно в комнату. –Слушай, Насть,–остановился парень.–Давай всё же я сгоняю. Мне надо быть с ней. –Тогда я с тобой,–цыкнула девушка, подходя ближе.–Одного не пущу. К тому же, мне бы тоже не помешало проветриться.       Макс пожал плечами, вновь натягивая на себя кроссовки и, не дожидаясь подруги, вышел в подъезд. Девушка, стуча каблуками, выскочила следом, быстро печатая что-то в телефоне.       Она даже не замечала, как в груди подступало чувство странного холода — не столько от ночной улицы, сколько от того, что не могла понять, что сейчас делает Макс. Настю бесила его верность к Кате. Ещё больше бесило то, почему он выбрал именно Кошкину.       Она, как всегда, намеренно шла медленно, делая вид, что торопиться некуда. Макс чуть ускорял шаг, но не мог не заметить, как девушка слегка замерла, приложив руки к предплечьям. –Совсем что ли? Выскочила без кофты. –Короткостриженный остановился, снимая с себя ветровку, что в попыхах накинул, даже не замечая, что вещь принадлежит Гере. –Спасибо.–Настя прикусила губу и схватилась под локоть парня. –Гере скажешь,–усмехнулся Игнатьев,–это его куртка.       Белокурая поджала крашенные губы, едва поспевая за широким шагом парня. А потом резко споткнулась, чуть заваливаясь назад. Макс сразу её подхватил под спину, а потом они посмотрели под ноги: каблук Насти был сломан. –Блин… –Может, пойдешь обратно? А то со сломанным каблуком тебя дело будет тащиться. –Одну меня отпустишь? –Так мы недалеко ушли. –Ясно.–Холодно ответила Настя, приседая, чтобы снять туфли.–А за Катей сразу побежал, хотя она не одна и без каблов. –Катя моя девушка, а ты — подруга.–Пожал плечами он, не понимая, что хочет Настя. –Да даже если подруга, то ты ужасный друг, Макс! Мог хотя бы тогда донести на руках до подъезда. –Девушка развернулась и побрела обратно, специально не оборачиваясь. Она знала Игнатьева дольше, поэтому предположила, что он сейчас постоит минутку, а потом все же поможет.       Так и получилось: Макс, смотря по сторонам, прикусил губу, а потом нагнал недалеко ушедшую девушку и прихватил ту на руки, с такой легкостью, будто она ничего не весила. Настя взвизгнула и вцепилась в его шею, кладя голову на плечо. –Ты вкусно пахнешь.–Сказала белокурая, проводя носом по подбородку. Челюсть парня напряглась.

***

      Катя зашла в квартиру совершенно без настроения. Ушла, в целом, по этой же причине. Пацанам срочно понадобилось ещё бухла, но никто идти не хотел, поэтому отправили Катю, Таню и Максима. Макс, который Игнатьев, как сидел и рубился в игру, так и продолжал, не обращая внимания ни на кого и ни на что.       Настроения не было по нескольким причинам: мать, что устроила истерику на пустом месте из-за двойки по алгебре за контрольную перед концом четверти, портившей весь табель успеваемости. Кроме того, на самой тусовке в честь дня рождения Насти(Катя уверена, что её пригласили только из-за Макса) девушка сидела дальше всех, потому что так распределила именинница. Макса будто ничего в этой ситуации и не смущало: он смеялся, пил, с пацанами курил травку.       Единственное, что нравилось Кате, так это то, что на саму Настю Макс внимания не обращал, как бы она не лезла. Но этот «плюс» перечеркивался двумя огромными минусами: во-первых, он скинул целую тысячу рублей — на бухло(за это был толстый, но не длинный минус», а во-вторых, на Катю он тоже не обращал внимания, полностью находясь с пацанами. И это раздражало.       По возвращению, Кошкина заметила, что ни именинницы, ни парня нигде нет. Друзья хором ответили, что ребята пошли на улицу, потому что Насте стало плохо. Когда они ушли — да но так давно, минут пятнадцать назад. Почему пошел Макс? Ну по просьбе девушки.       Пшеничноволосаю как током прошибло. Катя застыла на месте, сердце бешено колотилось, в голове сразу зазвучала тревожная сирена. Минут пятнадцать — и ни одного звонка, ни одного сообщения. В груди сжалось так, что казалось, будто вот-вот захлопнутся лёгкие. Разум отказывался соображать, но глаза видели всё сами: как он несет ее на руках, как она прижимается к нему и смеется, а он улыбается.       Кошкина вылетела из квартиры, бегом спускаясь вниз, а в это время по лестнице как раз поднимался Макс и Настя. –Ой, а вы вернулись?–Икнула Настя, ухмыляясь. –Кать, это…       Девушка не услышала конец фразы, даже не посмотрела на парня, а просто выбежала на улицу, хватая ртом воздух. И пошла домой. Услышала, что Игнатьев выбежал следом, но было как-то всё равно. Он нагнал, схватил за руку, но Катя скинула хватку, ускоряя шаг. –Кошка..! –Веселись!–Кинула она через спину.–Не иди за мной! Завтра поговорим.       Он послушал. Остался стоять и смотреть, как девичье тело уходит всё дальше — в темноту.

Поменялись планы

Кончился вдруг воздух

Поменялись планы

Кончился вдруг воздух

Мне тебя не надо

Значит, слишком поздно

Поменялись планы

Поменялись планы

Поменялись планы

Кончился вдруг воздух

Мне тебя не надо

Значит, слишком поздно

Поменялись планы

Кончился вдруг воздух

Поменялись планы

То есть, это не любовь