Wine Press

Несчастный, забившийся в угол своей камеры, умолял и молил, но в конце концов сломался — лишь под обещанием жизни крыс. И в то же мгновение Дракула пролился в окно лечебницы, втекая внутрь раздувающимся облаком тумана, распадаясь на мельчайшие частицы и вытягивая каждый свой чувствительный щуп в воздух с единственной целью: найти и уничтожить тех, кто посмел играть с ним в интеллектуальные игры. Он видел комнату, где они собирались, и туман его сущности просачивался вверх через каждую щель и трещину, поднимаясь в теперь уже тёмное помещение, где группа, осмелившаяся бросить ему вызов, обсуждала предания о его роде, а затем, взявшись за руки, дала клятву уничтожить его. Их личные комнаты не могли быть далеко, и он рассеял себя во все стороны, чувствуя, как ярость пульсирует в нём, словно сердцебиение, которого он давно уже был лишён. Он прислушивался, не доносится ли что-нибудь из комнат, но все помещения в гостевой части лечебницы оказались пусты, кроме… Вот она, девушка. Жена Харкера. Дракула наблюдал в окно, как Харкер протягивал к ней руку, чтобы вложить её в свою, и видел тепло и нежность, озарившие её лицо, когда она повернулась к нему. И теперь она была здесь, одна в этой спальне, свернувшись под одеялом, как ребёнок, которому приснился кошмар, и она ещё не спала. Он окутал комнату своим туманом, выискивая защитные средства, которые могли бы ему помешать. Другая девушка, та, которую лорд и его приспешники прятали от него, всегда была увешана цветами чеснока, из-за чего ему приходилось воровать её кровь, пока он был в облике летучей мыши, а она лежала без сознания за защитным порогом окна. И даже в ту ночь, когда он ворвался волком, комната так сильно пропиталась вонью чеснока, что не было никакого удовольствия в том, чтобы, заглотнув достаточно крови для смертельного исхода, поспешно ретироваться. Но здесь? Здесь не было ничего. Ни чеснока, ни рябины, ни распятия, даже ни единой живой души, которая хотя бы безуспешно попыталась бы защитить её. Он обострил все свои чувства, прислушиваясь к сердцебиению, пытаясь уловить еле заметный аромат крови, но ничего. Неужели они действительно оставили её здесь одну, решив, что он, осаждавший города, не найдёт способа получить приглашение войти в здание? Он усмехнулся самой мысли. Теперь она откинула одеяло от лица и во все глаза смотрела на него — хотя его туманная форма была всё ещё настолько рассеяна, что она не могла понять, на что же смотрит. Её дыхание стало прерывистым, и он завис в воздухе, обдумывая, что лучше всего сделать. Первым его порывом было убить её, провести аккуратную линию от горла до живота и разорвать её внутренности, чтобы мужчины, которые её любили, могли найти их и с их помощью предсказать будущее. Но это было грубо, пережиток юных лет, когда он больше упивался простой жестокостью, чем здравой стратегией. Нет, он должен извлечь максимум из случая: слишком уж выгодной была возможность внедрить в их круг шпиона. Он должен заявить на неё права этим вечером, поставить свою метку. Медленно он позволил своему телу начать сгущаться из тумана. Девушка уставилась на него, моргая, будто не могла поверить собственным глазам. Рассеянные чувства его туманного облика сосредоточились теперь в одном взгляде, и он смог рассмотреть её яснее. Она была простенькой, ничем не примечательной, едва ли достойной той преданности, что горела в жилах Харкера, и была настолько сильной, что её можно было ощутить на вкус. Он позволил своему телу полностью материализоваться, и девушка ахнула, но прежде чем она успела пошевелиться, он посмотрел ей в глаза и навязал ей свою волю, погрузив её разум в бессознательное состояние. Она дёрнулась и вздрогнула, словно пытаясь проснуться, но не могла, пока он того не пожелает; это было заклинание, которым он пользовался часто и искусно. Теперь, полностью в человеческом облике, он взгромоздился на ее тело на кровати, зажав ее колени между своих, склонившись над ней. В этот миг она напомнила ему ее мужа, застывшего под ним в неестественной позе. Он так и не смог решить, что доставляло ему большее наслаждение: насиловать Харкера, когда тот спал, или же когда бодрствовал. В обоих случаях были свои прелести и преимущества. Но эта девушка не должна была ничего помнить; никто не должен был узнать о его намерениях, пока не станет слишком поздно. Значит, не шея — мужчины будут настороже при малейшем признаке повреждения там. Дракула усмехнулся и всё же склонился, чтобы провести языком по её шее, чувствуя, как её учащённое сердцебиение отдаётся на его языке. Рассеянно он провёл рукой по её телу, сжав грудь и мягкий бок, прежде чем двинуться ниже, стаскивая одеяло и задирая подол её ночной рубашки. Теперь она лежала перед ним, всё так же пойманная в паутину сна, с раздвинутыми ногами и обнажённой промежностью, как блудница. Хотя он считал её слишком невзрачной, чтобы она могла возбудить его, беспомощно распростёртое перед ним тело манило его, и он почувствовал, как внутри него нарастает жар. Но сначала он должен был удовлетворить свою более насущную потребность и заодно продумать стратегию. Он провёл пальцем по её внутренней поверхности бедра, чувствуя, как спящее тело содрогнулось от его прикосновения, и нащупал пульсирующую артерию. Хороший, сильный пульс. Если он будет аккуратен, следы будет трудно разглядеть — хотя, подумал он с мрачной ухмылкой, Харкер, при всей своей покорности, выглядел как раз тем мужчиной, что мог уткнуться лицом в лоно своей жены. Что ж, тогда его бывший хозяин оставит визитную карточку. Он склонился над её бедром, сжал его, чтобы придать удобное положение, и вонзил зубы, которые едва встретили сопротивление плоти. Кровь хлынула ему в рот. Девушка затрепетала под ним, из горла вырвался болезненный стон, но он удерживал её разум своим, не позволяя ей проснуться. Он прижался губами к её нежной плоти и стал пить, чувствуя, как горячая жидкость обжигает его горло. Она была настолько полна жизни, что он мог поклясться, будто его сердце снова забилось. Ах, вот что Харкер в ней нашел — теперь он начинал понимать. Такая сладкая сущность. Такая яркая жизнь. Та огромная любовь, что он ощущал на вкус в ее жилах, опьяняла его. Каждый из мужчин за тем столом проступал в его сознании по очереди — профессор, лорд, доктор, американец — и ее любовь к каждому из них болезненно-сладко отзывалась в нем. Но это было ничто по сравнению с обжигающей, пульсирующей, пламенной любовью, которую она испытывала к своему мужу и которая билась в её сердце в такт каждому удару; она наполняла его рот и обжигала его до самого желудка. Он ещё жаднее впился в неё зубами, а его разум переполняли мысли о том, как преобразится эта любовь, когда он обратит её. Мужчины вокруг неё уже тянулись к ней; в своей высшей форме она была бы неотразима. Он представил, как она стоит, высокая и смертоносная, перед мужчинами, и от одного её вида они теряют дар речи, а оружие выпадает из их рук. Он будет наблюдать за ней, держа её мужа, чтобы тот не мог ей помешать, и будет воздействовать на её разум, побуждая её любить так, как может любить только вампир. Он представил, как она приказывает каждому из них овладеть ею, а когда они закончат, одного за другим сворачивает им шеи. Он представил себе агонию в крике Харкера — до самого момента смирения, когда он поймет, что вся любовь, что он когда-либо испытывал к жене, была лишь бледной тенью по сравнению с жаждой познать её как собрата по не-жизни. И тогда они оба будут принадлежать ему. Он пил из ее бедра, пожалуй, дольше, чем следовало, но в конце концов проявил самообладание и извлёк зубы, прижав язык к ранам, чтобы остановить кровотечение. У него кружилась и болела голова, но каждый нерв и каждое чувство были обострены, тело ожило, по нему струилась заслуженная новая кровь, пока он готовился войти в нее иным способом. Ее кровь тоже бежала быстрее, дыхание стало поверхностным, а сердцебиение — столь громким, что он слышал его. Он чувствовал себя пьяным и безрассудным, но должен был владеть собой; он не должен был причинить ей вред в порыве страсти или даже использовать её слишком грубо, чтобы её физическое тело не подсказало ей то, чего не мог сделать её заворожённый разум. Он расстегнул пуговицы на брюках и вытащил член, поглаживая его и глядя на её беспомощное тело, чувствуя, как в нём пульсирует её кровь. Слегка дрогнув, он вновь позволил своему телу растечься туманом. Он окутал её собой, устроился на ней, ощущая тепло ее тела, когда они соприкасались конечностями, ее лицо вжалось в его плечо, и он скользнул в неё, не обретая плоти, пока не проник до конца. Когда его туманная форма вновь сплелась в кожу, она содрогнулась под ним, ее тело сжалось вокруг него почти болезненно, и на мгновение он пожалел, что оставил ее в забытьи. Закричала бы она и стала сопротивляться или застыла бы в ужасе? Пришлось бы ему заставить ее замолчать грубым поцелуем или прошептать ей на ухо сладкие угрозы? Но нет, сейчас было не время и не место. Остальные пока не знали, но со временем узнают. Он осторожно прижался к ней, чувствуя тесные объятия ее тела, а затем плавно повёл бёдрами, наслаждаясь процессом и стараясь не причинить ей боли, которая могла бы выдать произошедшее. У него всё ещё кружилась голова от того, как сильно он возбудился, выпив её крови, и он не мог не думать о том, каково было бы выпить кровь обоих Харкеров, смешать их страсть в самый крепкий коктейль. От мысли, что Харкер тоже может быть здесь, его желание разгорелось ещё сильнее; он поднял взгляд на дверь и представил, что будет, если молодой человек войдёт в эту самую секунду. Если бы он услышал его шаги, если бы у него была хоть минута на подготовку, он мог бы вытащить жену Харкера из оцепенения настолько, чтобы та почувствовала происходящее, но не достаточно, чтобы понять, кто это с ней делает, — и Харкер мог бы распахнуть дверь и обнаружить свою жену, бьющуюся в экстазе под его господином. При одной мысли о такой сцене он едва не застонал и повернулся, чтобы уткнуться лицом в тёмные волосы девушки, пока та постанывала во сне. Как бы отреагировал Харкер? Вспыхнул бы ревностной яростью? Зарыдал? Стал бы торговаться? О, это был бы самый восхитительный исход — Дракула с радостью поторговался бы с ним, но он не был обязан соблюдать условия сделки, заключённой с тем, кто так коварно его предал. Но, конечно, Харкер не узнает об этом, пока не станет слишком поздно. Он представил их обоих в замке Дракулы, в комнате, где Харкер томился в заточении все эти месяцы. Харкер пойдёт на всё ради жены, конечно же. «Пожалуйста, сэр, не причиняйте ей вреда! Возьмите меня вместо неё!» — будет рыдать он. «Что ж…» И о, как бы он взял его. Медленно. Болезненно. Восхитительно. Если бы Харкер был вампиром, ему не нужно было бы дышать, и он мог бы часами стоять на коленях с рассечённым горлом под членом Дракулы. Любые нанесённые ему раны быстро заживали бы, так что Дракула мог бы спокойно ломать ему кости или, возможно, сделать красивый надрез где-нибудь на его теле — на животе, груди, в ложбинке между ключицами — и трахнуть его, излившись прямо в его органы. Он сломал бы его, часть за частью, покуда воля Харкера не рассыпалась бы прахом у него в руках. И затем, после всего этого, он всё равно изнасилует жену Харкера. Не каждый раз, чтобы довести его до отчаяния, но достаточно часто, чтобы напомнить ему, что Дракула связан не какими-то договорённостями, а только своими собственными прихотями. Конечно, всё могло сложиться иначе — и он будет напоминать своему рабу об этом при каждой возможности. Если бы Харкер смирился со своей участью, если бы он позволил опытным женщинам из замка ввести его в курс дела, он мог бы стать верным слугой, собакой, заслуживающей ласки, добрых слов и свежей добычи. Но нет, Харкер отказался от этого — нарушил правила гостеприимства — и всё испортил, и ради чего? Из-за этой маленькой шлюхи, которая во сне извивается на члене его хозяина. Жалкое зрелище. Первоначальное опьянение от выпитой крови начало проходить, и он почувствовал дрожь, которая иногда возникала после того, как он пил кровь особенно сильного человека. К тому же ему почудилось что-то тревожное в его сознании — смутное ощущение, что некоторые из его слуг-животных, находившихся поблизости, были встревожены. Он попытался вновь сосредоточиться, но вялое, вздрагивающее тело под ним было не так привлекательно, как его планы на будущее. Он закрыл глаза и смаковал каждый из своих замыслов относительно Харкеров по очереди — и с этой сладкой фантазией о их смешанной крови на губах он излился в жену Харкера, заявляя свои права на нее, точно так же, как он уже заявил права на ее мужа. Он отстранился и сел, чувствуя, как в его голове начинают роиться мысли о слугах — крысах, как он теперь понимал. Но прежде чем уйти, он должен был привести здесь всё в порядок. Как бы ему ни хотелось увидеть лицо Харкера, когда тот обнаружит свою жену с семенем другого мужчины, стекающим по ее бедрам, это свело бы на нет весь смысл его секретности. Он наклонился и слизал сперму с её бёдер и между ног, глубоко проникая языком в её лоно и высасывая все следы своего присутствия. При этих словах девушка пошевелилась и издала тихий, прерывистый стон, похожий на «Джонатан…». Он ухмыльнулся, прижимаясь к ней, и стал сосать сильнее, с любопытством ожидая, что же он сможет пробудить в её теле, когда введёт в нее палец. Она бесстыдно застонала, вцепившись руками в простыни, а ее разум отчаянно боролся, пытаясь прорваться к сознанию. Он подумывал позволить ей это — просто чтобы насладиться выражением ее лица, когда она увидит не любимого мужа, а совершенно незнакомого мужчину, доводящего ее до кульминации, — Она бесстыдно застонала, вцепившись руками в простыни. Её тело вздымалось, и он почувствовал, как её влагалище сжалось вокруг его пальца, когда она издала долгий, жалобный вздох. Он усмехнулся про себя, извлекая палец; пусть утром она почувствует собственную влагу, решив, что причиной тому был лишь сон о муже. Он уже жаждал снова испить её жизненной силы, ощутить всю мощь этой всепоглощающей любви, но мог и подождать. Теперь ему не нужно было приглашение, и он мог вернуться завтра ночью, когда ему будет удобно. Он опустил подол ее ночной рубашки и накрыл её одеялом. Он задержал на ее губах прощальный поцелуй, лениво исследуя ее рот своим языком, прежде чем отстраниться. В своей голове он слышал визг и возню крыс. Теперь он пойдёт и посмотрит, в чём дело. Завтрашняя ночь — и последующая, и все последующие ночи, которые он сможет себе позволить, — будут действительно очень приятными.