Притворяйся нормальной!

***

Следующие несколько дней пролетели на удивление обычно — настолько обычно, насколько это вообще было возможно в моей новой реальности. Кости, ещё недавно напоминавшие о себе при каждом неловком движении, окончательно восстановились. Регенерация сделала своё дело — спасибо проклятому дару, который хоть иногда приносил пользу. Теперь о боли напоминали лишь крошечные, тонкие шрамики, оставшиеся на теле от самых глубоких порезов, — бледные ниточки, разбросанные тут и там, как строчки недочитанной книги. В остальном я чувствовала себя почти нормально. Почти так же, как до катастрофы. Жизнь текла своим чередом — размеренно, неспешно, словно река по равнине. В один из таких дней мы с Пеппер выбрались за покупками.

***

Это был тёплый, солнечный день, и Нью-Йорк сиял всеми своими витринами. Пеппер вела меня по магазинам с той же уверенной грацией, с какой, вероятно, вела переговоры на миллионные контракты. Мы начали с огромного универмага в центре Манхэттена — того самого, где воздух пахнет дорогим парфюмом и новой тканью, а свет льётся с высоченных потолков мягким, рассеянным сиянием. Консультанты скользили мимо, предлагая помощь, а Пеппер лишь царственно кивала и целеустремлённо двигалась к нужным отделам. Для начала — одежда. Я никогда не была особенно привередливой в этом вопросе, но Пеппер подошла к делу со всей серьёзностью. Мы перебрали десятки вешалок, и постепенно в наших руках оказалась целая гора обновок. Несколько пар чёрных лёгких штанов — свободных, струящихся, из мягкой ткани, которая почти не ощущалась на коже. Пара светло-синих джинсов с низкой посадкой. Несколько лонгсливов — красный, глубокого винного оттенка, который так шёл к моим тёмным волосам; чёрный, строгий и универсальный; нежно-розовый, напоминающий любовь во всех её видах. К ним добавились пара футболок с принтами — одна с силуэтом людей, другая с каким-то неизвестными мне рисунком, напоминавшим мне какой-то малоизвестный город. И толстовка — голубая, с капюшоном, мягкая изнутри, как облако. Пеппер настояла на том, чтобы взять и пару вещей «на выход», как она выразилась, но я лишь отмахнулась — пока что мне было не до выходов. Обувь стала отдельным приключением. Мы выбрали коричневые кроссовки с нежно-розовыми вставками — те самые, в которых я собиралась пойти в школу. Лёгкие, почти невесомые, с удобной амортизацией, которая обещала не нагружать недавно сломанную лодыжку. Кроме них — чёрные кеды на плоской, но объемной подошве, простые и лаконичные, и пара сандалий на случай жарких дней. Но это было ещё не всё. Я прекрасно помнила о бассейне в Мидтаунской школе, и я уверенно повела Пеппер в спортивный отдел. Там мы выбрали чёрный слитный купальник — облегающий, но удобный, из плотной, быстросохнущей ткани, с тонкими перекрещивающимися лямками на спине. К нему — шапочку для плавания нежно-розового цвета и очки с зеркальными стёклами. Для занятий физкультурой — спортивный топ с поддержкой, несколько пар компрессионных леггинсов и лёгкую ветровку. Пеппер, заметив мой интерес к секции рукопашного боя, сама добавила в корзину пару эластичных бинтов для запястий и удобные перчатки. После этого мы переместились в отдел аксессуаров и ванных принадлежностей — и тут началось отдельное безумие. Пеппер, казалось, решила укомплектовать мою ванную комнату по высшему разряду. Уже с моим мнением, за что ей конечно спасибо. Шампунь и кондиционер с ароматом вишни и ванили, гель для душа с нотками розы, пенка для умывания, мицеллярная вода, увлажняющий крем для лица — лёгкий, с SPF защитой, — и бальзам для губ. Отдельно она положила в корзину мягкую мочалку, пушистое полотенце нежно-кремового цвета и удобную зубную щётку с ультрамягкой щетиной — «чтобы не травмировать дёсны», как она заботливо пояснила. А потом, уже у кассы, я заметила небольшую чёрную сумку через плечо. Она была маленькой, компактной — как раз такой, чтобы носить с собой телефон, плеер, пару таблеток на случай приступа боли и одноразку. Я молча положила её к остальным покупкам, и Пеппер, заметив это, лишь улыбнулась. Мы заглянули и в отдел галантереи, где Пеппер без лишних слов взяла пару упаковок резинок и заколок для волос, а также небольшой футляр для наушников — она заметила, что мои вечно валяются в кармане и путаются. А на обратном пути к кассе она вдруг задержалась у стойки с уходовой косметикой: сыворотка с гиалуроновой кислотой, ночной крем, патчи для глаз. Я смотрела на всё это с лёгким скепсисом, но она лишь сказала, что «привыкать к уходу за собой нужно с юности», и добавила их к остальному. Не то чтобы я никогда подобным не пользовалась или была против, просто сейчас мне было всё равно на себя и на подобные баночки.

***

Из магазина мы вышли нагруженные пакетами, но я чувствовала странное тепло где-то внутри. Никто и никогда кроме мамы не ходил со мной по магазинам вот так — заботливо, обстоятельно, подбирая каждую мелочь. Это было непривычно. Это было… приятно.

***

Самое интересное началось первого сентября, когда наконец пришла пора идти в школу. Я ещё спала, уткнувшись лицом в подушку, когда бесстрастный голос Джарвиса ворвался в мои сны. — Доброе утро, мисс Старк. Уже пора подниматься. Время — пять часов тридцать две минуты. — Сейчас я встану! — простонала я в ответ, не открывая глаз. — Умоляю, веди себя потише… И, разумеется, тут же провалилась обратно в сон. Не знаю, сколько времени прошло — может, пять минут, может, пятнадцать, — но в какой-то момент дверь в мою комнату распахнулась с решительным, не терпящим возражений стуком. Я подпрыгнула на кровати так, словно меня ударило током, и вскочила прежде, чем успела сообразить, где нахожусь. — Всё окей! — быстро протараторила я, пытаясь пригладить волосы и придать лицу осмысленное выражение. — Я уже встала! — Давай быстро вниз, завтрак, а потом оперативно собираться, — бросила Пеппер, возникнув на пороге, и тут же исчезла за дверью, оставив после себя лишь лёгкий шлейф духов и ощущение срочности. Я вздохнула и поплелась следом. Коридор встретил меня привычной прохладой и мягким утренним светом, лившимся сквозь панорамные окна. Я шлёпала босыми ногами по тёплому полу, зевая и пытаясь окончательно проснуться. Лестница вниз — широкая, с плавными ступенями, — встретила меня знакомым гулом голосов, доносившимся из столовой. Где-то на середине спуска я уловила запах свежесваренного кофе и чего-то сладкого, напоминавшего кашу. Желудок призывно заурчал. — Доброе утро, Нес, — первым меня заметил Роджерс. Он сидел за столом с чашкой кофе и выглядел на удивление бодрым для столь раннего часа. — О, приветик! — тут же отозвался другой голос, и я узнала Сэма. Он как раз намазывал джем на тост и улыбался мне с той особенной, слегка насмешливой теплотой, которая была присуща только ему. За столом сегодня было всего двое. Я окинула взглядом пустующие стулья. — А где все остальные? — поинтересовалась я. За эти дни я как-то привыкла к шумным завтракам в большой компании, хотя, справедливости ради, все вместе мы никогда и не собирались. — Нат в Щ.И.Т.е уже, — первым ответил Сэм, отправляя в рот кусочек тоста. — Роуди — без понятия где. А Старк у себя скорее всего. Спит или в лаборатории. — Ясненько, — кивнула я и быстро уселась прямо перед своей порцией кукурузной каши. Каша была горячей, золотистой, с кусочком масла, тающим в центре. Я принялась за завтрак с аппетитом, который сама от себя не ожидала. Кстати, мой вес потихоньку приходил в норму — я уже весила около сорока девяти килограммов, если не больше. Приятно было осознавать, что тело наконец переставало напоминать скелет, обтянутый кожей. — Волнуешься? — спросил Стив, отрываясь от своей чашки. Я на мгновение задумалась. Волнуюсь ли я? Пожалуй, да — но не так, как можно было бы ожидать. — Немного, — честно ответила я, и на моих губах появилась лёгкая улыбка. — Но больше предвкушаю, если честно. Надеюсь, сегодня получится испробовать все возможности школы. — Обязательно расскажи мне, что там интересного! — оживился Сэм, подаваясь вперёд. — Я в своё время в Мидтаун не ходил, а мне, знаешь ли, всегда казалось, что там круто. Он усмехнулся, и я вдруг поняла, что за последние пару дней успела узнать об этом мужчине кое-что новое. Во-первых, он неплохо разбирался в электрике: на днях мы столкнулись в гостиной, когда он чинил старый приёмник, и разговорились. Оказалось, Сэм умел и паять, и читать простые схемы, и даже собрал однажды собственный дрон из подручных деталей. Мы тогда устроили небольшое соревнование — кто быстрее разберёт и соберёт небольшую плату, — и я, признаться, была впечатлена его сноровкой. Он не был гением вроде Старка, но у него был живой, пытливый ум и золотые руки. Во-вторых, он явно мечтал попасть в Мидтаун куда больше, чем я, и теперь смотрел на меня с нескрываемой завистью. Белой. — Окей, — пообещала я. — Всё разузнаю и доложу. Дальше мы завтракали в тишине. Но эта тишина не была неловкой или напряжённой — скорее, уютной, спокойной, какой-то почти домашней. Каждый думал о своём, и никто не чувствовал необходимости заполнять паузу пустыми словами. Как только каша полностью исчезла из тарелки, я бросила взгляд на часы и ахнула. 06:17. Времени оставалось в обрез. В комнату я буквально взлетела, забыв о недавней хромоте и ноющих рёбрах, и следующие полчаса пронеслись в каком-то лихорадочном, но сосредоточенном вихре. Первым делом — ванная. Моя ванная комната была небольшой, но продуманной до мелочей — Старк не экономил на деталях. Слева от входа, у стены, стояла белоснежная раковина из матового камня, над которой висело большое зеркало в толстой деревянной оправе. Под раковиной — шкафчик с выдвижными ящиками, где уже успели обосноваться все те баночки и флаконы, что мы купили с Пеппер. Над зеркалом — длинная лампа, дающая мягкий, естественный свет. Справа — сама ванна, просторная, овальной формы, с хромированными ручками и встроенным гидромассажем. Рядом с ней — душевая кабина с прозрачными стеклянными стенками и тропическим душем. Полы — тёплые, подогреваемые, из светло-серого камня, приятного на ощупь. На стене висело несколько пушистых полотенец — тех самых, кремовых. Я быстро умылась, почистила зубы новой щёткой, провела по лицу ватным диском с мицеллярной водой и нанесла лёгкий увлажняющий крем. Волосы расчесала и собрала в небрежный, но аккуратный пучок, закрепив парой невидимок. Затем — одежда. Я выбрала то, что приготовила ещё вчера вечером: чёрные лёгкие штаны из мягкой, почти невесомой ткани, которые не сковывали движений; красный лёгкий лонгслив глубокого винного оттенка и кроссовки, которые всё ещё пахли магазином. Далее маленькая чёрная сумка через плечо, куда я предусмотрительно положила телефон, плеер с наушниками, пару таблеток обезболивающего (на всякий случай). Бросила последний взгляд в зеркало, осталась довольна увиденным и выскочила за дверь. В 06:43 я уже бежала вниз по лестнице. В столовой обнаружилась только Пеппер — она сидела с чашкой кофе и просматривала что-то в планшете. — Я готова! — выпалила я, пытаясь отдышаться. Пеппер подняла глаза, улыбнулась и окинула меня оценивающим взглядом. — Выглядишь отлично. Удачи, Нес. Я быстро попрощалась, махнула рукой и выскочила на улицу.

***

У крыльца меня уже ждал чёрный автомобиль — блестящий, хищный, с тонированными стёклами. Рядом с ним стоял невысокий, пухлый мужчина с добродушным лицом и лёгкой, чуть смущённой улыбкой. Это был Хэппи Хоган. — Привет! — улыбнулся он мне, открывая заднюю дверцу. — Меня зовут Хэппи. Я буду возить тебя в школу, а заодно помогать по мелочи. — Меня Нес, — коротко представилась я, забираясь в салон. — Спасибо. — Не за что, — он аккуратно закрыл за мной дверь, обошёл машину и сел спереди. Мы двинулись. Утренний Нью-Йорк проплывал за окном — ещё не до конца проснувшийся, но уже деловитый и шумный. Небо было бледно-голубым, с лёгкими розовыми разводами на востоке, и солнце только начинало подниматься над горизонтом. Мы выехали из тихого квартала, где пряталась База Мстителей, и влились в поток машин. Несмотря на час пик, дорога была на удивление свободной — для Нью-Йорка, во всяком случае. Видимо, нам везло. Мимо проплывали небоскрёбы, парки, витрины магазинов, спешащие прохожие с кофейными стаканчиками в руках. Иногда мы обгоняли жёлтые такси, и тогда Хэппи недовольно бурчал что-то себе под нос — кажется, он не очень любил таксистов. Утреннее солнце играло бликами на стёклах высоток, и весь город казался одной огромной, сверкающей декорацией. Когда вдалеке показалось знакомое кирпичное здание, я подалась вперёд, к передним сиденьям. — А можно меня где-нибудь здесь высадить? Не особо хочу кричать о своём происхождении, — попросила я. Хэппи обернулся на мгновение и кивнул. — Здесь? Ну, да. Только смотри: скоро звонок, не опоздай, — аккуратно предупредил он. — Окей, — отозвалась я и поспешила выйти, едва машина затормозила возле какого-то невысокого домика в паре десятков метров от школы. К школе я подошла за считаные минуты. Но, едва миновав ворота, я вдруг остановилась. Прямо за забором, на границе между привычным миром и этим новым, пугающим, я замерла. Здание Мидтауна возвышалось передо мной — огромное, кирпичное, с рядами высоких окон, смотревших на меня, как сотни глаз. Почему-то сейчас, в это утро первого сентября, оно показалось мне не просто большим, а чудовищно огромным. И страшным. Хотя ещё несколько дней назад, когда мы приезжали сюда с Пеппер и Старком, всё выглядело совсем иначе. Тогда мне было совершено плевать. А теперь всё было по-другому. Страх обуял меня, окутал липкой, холодной волной, и я поняла, что не решаюсь зайти. Ноги словно приросли к асфальту. Ещё чуть-чуть — и я просто развернусь и убегу. — Ой, простите! — раздался вдруг откуда-то сбоку тонкий, почти детский голос. Кто-то докоснулся до меня. Я опустила взгляд и увидела мальчишку. На вид — лет одиннадцать-двенадцать, не больше. Худой, как тростинка, с растрёпанными каштановыми волосами, которые торчали во все стороны, словно он только что продирался сквозь кусты. Огромные, восторженные карие глаза за стёклами очков в тонкой металлической оправе смотрели на меня с таким выражением, будто я была по меньшей мере экспонатом в музее, а не живым человеком. Лямка рюкзака, который был ему явно великоват, сползла с одного плеча, и мальчишка то и дело поправлял её нервным, дёрганым движением. — Ты тут учишься? — выпалил он, и в его голосе смешались робость и щенячий восторг, какой бывает только у детей, которые обожают всё на свете и ещё не научились это скрывать. — Круто! Я тоже мечтаю! Мне сказали, тут лучшие лаборатории во всём Нью-Йорке! А ещё робототехника, и бассейн, и говорят, у вас есть трёхмерные принтеры, и можно собирать настоящих роботов, и… — Стой, — я выставила руку, прерывая этот нескончаемый словесный поток, и нахмурилась. — Ты кто вообще? И почему ты тут один? Мальчишка осёкся на полуслове, будто только что осознал, что находится неизвестно где и разговаривает с незнакомым человеком. Его щёки слегка порозовели. — Я Питер, — пробормотал он, и голос его вдруг стал значительно тише. — Питер Паркер. Я с экскурсией… от школы. Мы должны были смотреть лаборатории. Тётя Мэй говорила, это хорошая школа, и если я буду хорошо учиться, может, меня потом сюда возьмут. И вот… мы приехали, и там было столько всего интересного, и я засмотрелся, а потом все куда-то ушли, и я… — он запнулся, глядя на меня с какой-то отчаянной надеждой. — Я, кажется, потерялся. Он замолчал и замер, ожидая моей реакции так, словно от неё зависела его судьба. Я тяжело вздохнула. Первый день в школе. Я ещё даже внутрь не зашла, а уже вынуждена нянчиться с каким-то потерянным вундеркиндом, который тараторит без остановки. — Ладно, Питер, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком раздражённо, хотя получалось так себе. — Твоя группа наверняка где-то у главного входа или в вестибюле. Тут не так много мест, где можно потеряться. Идём. Я развернулась и, не дожидаясь ответа, направилась к главному входу в школу. Питер засеменил рядом, то и дело спотыкаясь о свои непомерно широкие штаны, которые всё путались у него под ногами. Его голова едва доставала мне до груди. — А ты правда тут учишься? — снова спросил он, заглядывая мне в лицо снизу вверх. — А какой у тебя любимый предмет? А правда, что тут есть трёхмерные принтеры? А лаборатории все хорошо оборудованные? А… — Слушай, — я резко остановилась и повернулась к нему, отчего он едва не врезался носом в мою сумку. — Ты всегда задаёшь столько вопросов или только когда теряешься? Питер густо покраснел — так, что румянец перекинулся со щёк на уши. Он опустил голову и замолчал, и мне вдруг стало чуточку стыдно за свою резкость. — Извини, — тихо сказал он. — Я просто… я очень хочу сюда поступить. Когда вырасту. Тётя Мэй говорит, что если очень чего-то хотеть, то обязательно получится. Я взглянула на него — на этого худого, нескладного мальчишку в сползающих очках, с горящими глазами и непомерно большим рюкзаком, который смотрел на старшую школу как на храм науки, — и что-то в моей душе слегка дрогнуло. Было в нём что-то до боли знакомое. Та же одержимость наукой. Та же готовность говорить о ней бесконечно. Та же неловкость в общении с людьми, которая исчезает только тогда, когда речь заходит о чём-то по-настоящему интересном. Он напомнил мне меня саму в детстве — когда я ещё не научилась прятаться за колючками и сарказмом. — Ладно, — смягчилась я, и мой голос прозвучал чуть теплее. — Да, тут есть трёхмерные принтеры. И лаборатории отличные. И робототехника тоже есть. Если будешь хорошо учиться — обязательно поступишь. Питер поднял голову и посмотрел на меня так, словно я только что вручила ему ключи от рая. — Правда?! — воскликнул он, и в его голосе прозвенел такой искренний, незамутнённый восторг, что я невольно улыбнулась. — Правда. А теперь иди. Мы как раз подошли к главному входу, где на широких ступенях толпилась группа таких же, как Питер, школьников в сопровождении нескольких учителей. Один из них — высокий мужчина в очках, с выражением паники на лице, — заметив мальчика, тут же кинулся к нему. — Мистер Паркер! Где вы были?! Мы вас обыскались! Вся группа ждёт! Питер обернулся ко мне, и на его лице расцвела широкая, благодарная улыбка — та самая, которая делала его похожим на щенка, которого только что спасли из приюта. — Спасибо, мисс… э-э… — Блэр, — сказала я, скрещивая руки на груди. — Ванесса Блэр. И не называй меня «мисс», мне всего шестнадцать, а не сорок. Он кивнул, всё ещё улыбаясь, и позволил учителю увести себя к группе. Я проводила его взглядом и заметила, как он, уже уходя, обернулся и помахал мне рукой — быстро, смущённо, словно боялся, что я не замечу. Я усмехнулась и покачала головой. Странный парень. Но в нём было что-то… живое. Настоящее. Что-то, чего так не хватало в базе из стекла и стали.

***

И я снова осталась одна. Но после разговора с Питером страх немного отступил — словно его щенячий восторг и благодарность растопили какую-то крошечную льдинку внутри. Я глубоко вздохнула, расправила плечи и шагнула в неизвестность. Внутри было шумно и людно — я словно попала в улей. Ученики носились по коридорам, хлопали дверцами шкафчиков, перекрикивались, смеялись, обнимались после долгих каникул. Где-то звенел звонок, где-то гудел чей-то телефон. Запах мела и новой краски смешивался с ароматами чьих-то духов. Я стояла посреди этого хаоса, чувствуя себя инопланетянином, который случайно приземлился не на той планете. Куда идти? К кому обращаться? Я даже не знала, где находится тот самый сто сорок второй кабинет. — Ты, должно быть, Ванесса Блэр? — раздался голос позади меня. Я обернулась. Передо мной стояло два парня. Идентичные. Абсолютно, до последней чёрточки. Оба — высокие, выше меня на голову, подтянутые, но не слишком мускулистые. Одинаковые тёмные волосы, уложенные в лёгкий, нарочито небрежный беспорядок — словно они только что провели рукой по голове и забыли причесаться. Одинаковые тёмные глаза — глубокого, насыщенного карего цвета, с тёплым, мерцающим оттенком, который напоминал горький шоколад или свежезаваренный кофе. Была в них и изюминка, зеленца вокруг зрачка. Одинаковые носы с чуть заметной горбинкой. Одинаковые ямочки на подбородках. Даже улыбались они одинаково — широко, открыто, словно были до неприличия рады меня видеть. Единственное, что их различало, — одежда: один был в тёмно-синем поло с неизвестным мне логотипом, второй — в бежевом, с тем же логотипом. — Близнецы, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — Серьёзно? — Ага, — хором ответили они и переглянулись с таким видом, словно только что выиграли пари и теперь наслаждались моей реакцией. — Меня зовут Вильям, — сказал тот, что в синем поло, и протянул мне руку. Ладонь у него была тёплой и сухой, а рукопожатие — крепким, уверенным, но не слишком. Голос — чуть более низкий, с лёгкой, насмешливой интонацией, как у человека, который привык брать на себя инициативу. В его тёмных глазах плясали озорные искорки, а держался он чуть более развязно, свободно — чувствовалось, что он привык быть первым. — Я старший. — А я Лиам, — добавил второй, в бежевом, и тоже пожал мне руку, но уже после брата. Его рукопожатие было мягче, деликатнее, но не менее тёплое. Голос — более ровный, спокойный, с каким-то бархатным, успокаивающим оттенком. Улыбка — чуть более застенчивая, но не менее искренняя. Он словно всегда оставался на полшага позади брата — и, кажется, его это вполне устраивало. — Я младший. На семь минут. — На семь с половиной, — поправил Вильям с усмешкой. — На семь минут и двадцать три секунды, — уточнил Лиам с абсолютно невозмутимым лицом, и я поняла, что этот спор они ведут далеко не в первый раз. — Мы твои… как это называется? Экскурсоводы. Нам сказали, что мы должны помочь тебе освоиться. — Хотя мы и сами тут не так давно, — тут же вставил Вильям с усмешкой. — Мы тоже новенькие. Одиннадцатый класс. Перевелись из Бруклина. — Но мы уже успели тут всё облазить вдоль и поперёк, так что ориентируемся неплохо, — закончил Лиам, и в его голосе прозвучало что-то вроде тихой гордости. — В общем, с нами не пропадёшь, — подытожил Вильям, широко улыбаясь. Я переводила взгляд с одного на другого, пытаясь уловить хоть какую-то разницу, кроме одежды. Бесполезно. Они были как две капли воды — одно лицо на двоих, одна улыбка на двоих, одна манера слегка наклонять голову вправо, когда они слушали. Но при этом что-то в них всё же отличалось. Вильям держался чуть более развязно, свободно, словно был старшим не только по минутам, но и по духу — заводила, лидер, тот, кто говорит первым. Лиам казался спокойнее, мягче, будто тень брата, но тень, которая вполне довольна своей ролью. — Ладно, — медленно произнесла я, скрещивая руки на груди и всё ещё разглядывая их. — Близнецы-экскурсоводы. Такого у меня ещё не было. Кажется, мой первый день в Мидтауне обещал быть по меньшей мере нескучным. — Нам нужно спешить! — вдруг спохватился Лиам, бросив взгляд на наручные часы — простые, кожаные, явно не новые, но аккуратные. — Уже почти семь, и мы опаздываем. — Точно! — поддержал Вильям, и оба синхронно развернулись, явно ожидая, что я последую за ними. — Там такая тётенька ведёт — миссис Харрис, кажется. Строгая, но справедливая. По крайней мере, так говорят. Я последовала за ними. Мы двинулись по коридору, лавируя между группами учеников, и близнецы, перебивая друг друга, начали вводить меня в курс дела. — Сейчас в сто сорок втором будем отмечать предметы, — начал Вильям, жестикулируя на ходу. — Там дадут листы, нужно галочки поставить. В целом из года в год одно и то же, но в этом году обещают кое-что новенькое. — Например, робототехника, — подхватил Лиам, поправляя лямку своего рюкзака — чёрного, простого, без опознавательных знаков. — Говорят, взяли нового преподавателя, и он привёз с собой новые наборы для сборки. Я читал на школьном форуме, все обсуждают. — А ещё бассейн наконец-то сделали с подогревом, — вставил Вильям. — Я лично проверял — вода — огонь! В смысле, не огонь, а наоборот — тёплая, приятная. — Ты «проверял», потому что случайно упал туда, пока мы осматривали школу, — уточнил Лиам с абсолютно невозмутимым лицом. — Это детали! — отмахнулся его брат. — Главное — результат. Бассейн отличный, я тебе отвечаю. Я слушала их болтовню и чувствовала, как страх окончательно отступает. Эти двое трещали без умолку, но в их болтовне не было ни фальши, ни попытки выслужиться, ни того настороженного любопытства, с которым на меня смотрели некоторые из Мстителей. Просто два парня, которые рады новому знакомству и искренне хотят помочь. Мы дошли до нужного кабинета — просторного, светлого, с большими окнами и рядами парт. Внутри уже толпились ученики, занимая места. Близнецы уверенно направились к свободным местам в среднем ряду, и я заметила, что около окна осталось как раз одно свободное — для меня. Они предусмотрительно заняли места так, чтобы я оказалась слева от них. Я села, бросила взгляд на одного, того кто сидел ближе. Вильям — и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Я знакома с двумя зеркальными отражениями. Звучало интересно. Через пару минут гул голосов стих, и за учительским столом поднялась женщина лет тридцати-сорока. У неё была аккуратная стрижка, строгий, но не лишённый элегантности костюм и умные, проницательные глаза, которые, казалось, замечали всё. — Доброе утро! — начала она приятным, хорошо поставленным голосом, который мгновенно перекрыл остаточный гул. — Надеюсь, вы хорошо провели каникулы и набрались сил для учёбы. Меня зовут миссис Харрис, я — ваш классный руководитель и буду вести у вас английский язык и литературу. Сейчас перед вами лежат листы со всем разнообразием предметов, которые предлагает наша школа в этом году, а также их расписание. Ваша задача — отметить галочкой то, что вам нравится и куда бы вы планировали ходить. Не забудьте также подписать своё имя и класс. Если в будущем вы захотите изменить количество предметов — взять дополнительные или, наоборот, от чего-то отказаться, — вы всегда можете подойти ко мне, и мы быстро всё уладим. Приступайте! Я опустила взгляд на лист, который лежал передо мной, и внимательно принялась его изучать. Список был внушительным — Мидтаунская школа науки и технологий действительно оправдывала свою репутацию. Основные академическими предметами были: · Английский язык и литература · Математика (алгебра, геометрия, тригонометрия, математический анализ) · Естественные науки (физика, химия, биология, науки о Земле) · История (мировая история, история США) · Социальные науки (граждановедение, экономика, политология) Иностранные языки: · Испанский язык · Французский язык · Мандаринский (китайский) язык Творческие дисциплины и искусство: · Изобразительное искусство · Музыка (хор, оркестр, музыкальная теория) · Театральное мастерство и драма · Дизайн и медиатехнологии Технические и научные направления: · Инженерия и робототехника · Компьютерные науки и программирование · Продвинутая химия (включая органическую химию) · Лабораторный практикум по физике Спортивные секции и физическое развитие: · Плавание · Лёгкая атлетика и бег · Фитнес и силовые тренировки · Баскетбол · Футбол (европейский соккер) · Борьба Я пробежалась глазами по списку и принялась методично ставить галочки. Французский — да. Испанский — да, я учила оба раньше. Математика — разумеется. Инженерия, физика, химия — без вариантов, это моё. Плавание — да, я помнила уговор со Стивом и собственную мысль о бассейне; к тому же это отличный способ держать тело в форме, не перегружая недавно сломанные кости. Борьба — пусть будет, для общего развития. Я что зря ходила пару лет. И, поколебавшись секунду, я добавила робототехнику — просто чтобы было где развернуться со своими проектами, если школьной лаборатории окажется недостаточно. Краем глаза я заметила, что близнецы тоже увлечённо чиркают в своих листах. Вильям, судя по тому, как он то и дело заглядывал в лист Лиама, выбирал предметы в основном по принципу «что выберет брат». Лиам же хмурил лоб и, кажется, подходил к делу со всей серьёзностью — он то и дело останавливался, перечитывал названия и только потом ставил галочку. Я удовлетворённо отложила ручку и оглядела заполненный лист. Что ж, Мидтаун, кажется, у нас с тобой намечается интересный год.

***

После того как все ребята в классе закончили, преподавательница наконец продолжила говорить. — Ну что ж, вы все молодцы, — произнесла она, обходя ряды и собирая заполненные листочки. Она двигалась неспешно, с той особенной, плавной грацией, которая бывает у учителей со стажем. Её каблуки негромко цокали по полу, а папка в руках постепенно наполнялась бумагами. Дойдя до меня, она вдруг задержалась на мгновение и почему-то улыбнулась — тепло, ободряюще, но с какой-то едва уловимой хитринкой, которая мне сразу не понравилась. Я насторожилась. Чутьё, отточенное годами уличных драк и больничных коридоров, подсказывало: сейчас случится что-то, что мне не понравится. — Так... — миссис Харрис выпрямилась и обвела класс взглядом, прижимая папку к груди. — Ещё я хотела бы представить вам вашу новую одноклассницу. Она развернулась ко мне, и её улыбка стала чуть шире. — Ванесса, выйди, пожалуйста, сюда и расскажи немного о себе. Всё, что захочешь. Что угодно. Мои страхи подтвердились. Я замерла. Буквально на несколько секунд — но эти секунды растянулись, как резина, и превратились в маленькую вечность. Я сидела, вцепившись пальцами в край парты, и смотрела на класс. А класс — на меня. Два десятка пар глаз, незнакомых, любопытных, оценивающих, равнодушных. Кто-то уже шептался с соседом, кто-то откровенно разглядывал мой красный лонгслив и чёрную сумку через плечо. Я перевела взгляд на преподавательницу. Она всё так же улыбалась и чуть заметно махнула рукой — мол, давай, не бойся, здесь все свои. Не сказала бы, что это меня как-то взбодрило. Скорее наоборот — захотелось провалиться сквозь землю. Но я вышла. Поднялась, одёрнула лонгслив, поправила сумку и, стараясь не хромать (скорее от страха, чем от какой-то боли), прошла между рядами парт. Остановилась у доски, развернулась лицом к классу. Мел крошился под подошвами кроссовок. Я обвела взглядом лица — и вдруг наткнулась на два знакомых. Вильям ободряюще улыбнулся и чуть заметно подмигнул, а Лиам едва уловимо кивнул — мол, ты справишься. И от этого молчаливого «мы с тобой» стало чуточку легче. — Привет, — аккуратно начала я. Голос прозвучал на удивление ровно. Знаете, я без понятия, почему в последнее время так боялась. Всего буквально. Школы, людей, внимания, новых знакомств. Последнее время я категорически себя не узнавала. Из буйной, дерзкой девчонки, которая прыгала с крыш в бассейны и посылала всех куда подальше, я превратилась в какую-то загнанную мышь. И вроде бы ум у меня был всё тот же — острый, быстрый, способный просчитывать на десять шагов вперёд. Но действия я совершала совершенно другие. Будто кто-то подменил меня, пока я спала в больничной палате. Будто вместе с мамой умерла и та, прежняя Ванесса, а на её месте осталась эта — нерешительная, вздрагивающая от каждого оклика. — Меня зовут Ванесса Блэр, — продолжила я, и голос всё ещё не дрожал, за что я была себе благодарна. — Раньше я училась на домашнем обучении, но сейчас перешла на очное. Люблю инженерию и физику... Тут я запнулась. Стоит ли говорить об остальном? О том, что я занимаюсь рукопашным боем и могу уложить на лопатки взрослого мужика? О том, что собирала сложные схемы в десять лет? О том, что побеждала в конкурсах, о которых они, скорее всего, даже не слышали? Нет, это было бы слишком. Я и так уже выделилась — новенькая, переведённая из дома, с фамилией, которая, если кто-то догадается, вызовет слишком много вопросов. — И ещё я увлекаюсь робототехникой, программированием, — закончила я чуть тише. По классу пробежал шелест голосов. Я заметила, как некоторые стали перешёптываться, поглядывая на меня. Девчонки в углу — целая стайка, все как одна с идеальными укладками и одинаковыми блестящими помадами на губах, — о чём-то зашептались, и одна из них, та, что сидела в центре, окинула меня долгим, оценивающим взглядом. Я не отвела глаз, но и не стала задерживаться на ней. В конце концов, какое мне дело до каких-то школьных королев? — Спасибо, Ванесса, можешь присаживаться, — сказала миссис Харрис с улыбкой. Я вернулась на своё место. Прошла мимо всё тех же девчонок, не удостоив их даже взглядом. И когда села рядом с Вильямом, вдруг почувствовала странное облегчение. Словно прошла первое, самое страшное испытание — и осталась жива. — Ну что ж, теперь все могут быть свободны, — объявила преподавательница, когда стихли последние перешёптывания. — С расписанием на сегодня и завтра вы можете ознакомиться на первом этаже в холле, на большом стенде. Не опаздывайте на уроки, и приятного всем дня! Класс тут же ожил, загудел, заскрипел отодвигаемыми стульями. Я поднялась, пробормотала близнецам что-то невразумительное про «сейчас вернусь» и, не дожидаясь ответа, быстрым шагом направилась к двери. В коридоре я почти бежала — туда, где, как я помнила ещё с экскурсии, находился женский туалет. Когда я наконец заскочила внутрь и захлопнула за собой дверь одной из кабинок, весь адреналин и страх, сдерживаемые последние десять минут, разом подступили к голове. Сердце колотилось где-то в горле. Мне было физически плохо — не от школы как таковой, а от этого огромного, шумного, гудящего общества ровесников. Раньше я посещала красные дорожки и научные конференции, где все были заняты своими делами и никто не смотрел на меня. А здесь... здесь все смотрели. И это было невыносимо. Я закрылась в кабинке и прислонилась спиной к прохладной двери, пытаясь отдышаться. Кабинка была маленькой, но чистой — школа явно не экономила на уборке. Стены из светло-серого пластика, без единой царапины или надписи — не то что в тех общественных туалетах, куда я иногда забегала в путешествиях. Дверь из того же материала, с аккуратной серебристой ручкой и крючком для сумки. На стене — небольшой держатель для туалетной бумаги и кнопка смыва. Пол выложен светлой плиткой, которая слегка поблёскивала в мягком свете ламп, встроенных в потолок. Пахло чем-то цитрусовым — видимо, автоматический освежитель воздуха, который тихо жужжал где-то над головой. Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов. Нужно было остыть. Прийти в себя. Перезагрузиться. Не знаю, сколько прошло времени — может, минута, может, пять, — но в какой-то момент дверь в туалет с грохотом распахнулась, и по кафельному полу застучали чьи-то каблуки. — Ванесса! — раздался громкий, требовательный голос. Женский, молодой, с противными визгливыми нотками. — Мы знаем, что ты здесь! Я сразу всё поняла. Этот тон, эта требовательность — ничего хорошего он не предвещал. И, наверное, где-то в глубине души мне даже захотелось этого. Чего-то опасного. Чего-то из прошлой жизни, где я не была загнанной мышью, а была той, кто даёт сдачи. Где страх сменялся выбросом адреналина, а потом — почти эйфорией. Я глубоко вздохнула, толкнула дверь кабинки и вышла. — Ах, вот ты где, — ко мне тут же подошла одна из тех девчонок, что сидели в углу. Именно она — та самая, с идеальной укладкой и блестящими губами. Вблизи она оказалась чуть ниже меня, с неестественно светлыми, почти белыми волосами и холодными голубыми глазами, в которых читалось столько высокомерия, что хватило бы на целую королевскую династию. За её спиной маячили ещё две — пониже, попроще, явно из разряда «свита». — Что ты хотела? — спросила я, стараясь, чтобы голос прозвучал максимально ровно и доброжелательно. — Я хотела тебе кое-что рассказать, — она шагнула ко мне вплотную и вдруг, резким движением, прижала меня спиной к холодной кафельной стене. Удар вышел несильным, но неожиданным. Я почувствовала, как лопатки вжались в прохладную плитку, и на мгновение перед глазами вспыхнули искры — не от боли, а от внезапного, острого желания двинуть ей в челюсть. Но я сдержалась. Пока. — Не смей приближаться к моему парню, мымра, — процедила она, и я почувствовала, как мелкие капельки слюны долетели до моего лица. — Я видела, как ты на него смотрела, шлюха. Вот теперь мне стало по-настоящему смешно. Я даже не знала, кто её парень. Какой-то рандомный парень из класса, на которого я случайно бросила взгляд? Да мне было плевать на них на всех — я думала только о том, как бы пережить этот день и добраться до дома, чтобы наконец остаться одной. Когда мне окончательно надоело это терпеть, я упёрлась ладонями ей в плечи и резко оттолкнула её от себя. Девушка отлетела назад и, не удержав равновесия на своих дурацких каблуках, едва не рухнула на пол — её вовремя подхватили подруги. — Может, ты не заметила, — произнесла я, возвышаясь над ней (хотя возвышалась-то всего на пару-тройку сантиметров), — но мне твой идиот не нужен. Я даже не знаю, о ком речь. Так что иди к чёрту, — бросила я и, не дожидаясь ответа, вышла из туалета, оставив их троих в оцепенении. Когда дверь за мной закрылась, я наконец выдохнула. Сердце всё ещё колотилось, но теперь — от знакомого, почти приятного чувства. Я снова была собой. В коридоре меня, как оказалось, уже ждали и искали. Едва я вышла, как заметила Вильяма — он стоял чуть поодаль и оглядывался по сторонам с выражением лёгкой паники на лице. Рядом с ним был Лиам, который что-то тихо говорил брату, пытаясь его успокоить. — О! Нес! — Вильям заметил меня и тут же ринулся навстречу, едва не споткнувшись о чей-то рюкзак. — Я уж думал, что потерял тебя! Ты куда пропала? — Ну, я здесь, — я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка выглядела как можно более естественной. Об инциденте в туалете пока решила умолчать — не хватало ещё в первый же день втягивать близнецов в разборки с местными «королевами». — У нас сейчас тридцатиминутная перемена, — заговорил Лиам, и его спокойный, ровный голос подействовал на меня как бальзам. — Она только сегодня такая длинная, в обычные дни это ланч после третьего урока. Сейчас нам нужно посмотреть расписание и понять, куда идти дальше. Мы двинулись по коридору и вскоре подошли к большому стенду в холле первого этажа. Огромный электронный баннер, занимавший почти всю стену, переливался мягким светом. На нём были указаны все предметы, секции, факультативы, а также имена преподавателей и время занятий. Рядом уже толпились ученики, высматривая свои классы и аудитории. — У меня первым испанский! — воскликнул Вильям, и его лицо осветилось неподдельной радостью. Кажется, он действительно любил этот предмет. — Сеньора Гарсиа, триста пятый кабинет. Я внимательно вгляделась в расписание. Судя по сегодняшнему графику, я могла ходить на все предметы, что выбрала, и это не могло не радовать. Мои строчки в расписании выглядели внушительно — французский, испанский, математика, инженерия, физика, химия, а ещё бассейн и робототехника. — Ну, у меня тоже испанский, — с некоторым удивлением произнесла я, сверившись со своим списком. Мы втроём переглянулись. Ну, как втроём — мы с Вильямом. Лиам всё это время стоял чуть позади и молча изучал расписание. — Ну, значит, погнали, — сказал Лиам с лёгкой, едва заметной улыбкой, и мы втроём направились в сторону лестницы. Мы гуляли по школе около пятнадцати минут. Близнецы рассказывали мне обо всём — о том, где какой кабинет, у каких преподавателей лучше не опаздывать, а какие сами вечно задерживаются. О том, что в столовой лучшие бургеры по средам, а по пятницам дают пиццу. О том, что на третьем этаже есть библиотека, где можно спрятаться от шума, и что запасной выход в восточном крыле ведёт прямиком к бассейну. Откуда они это хнают, я была без понятия. Но слушать их было интересно и весело. Они рассказывали и о том, что совсем не касалось школы: о своих любимых фильмах (оказалось, оба обожали «Звёздные войны» и могли спорить часами о том, кто круче — Хан Соло или Люк Скайуокер), о комиксах, которые коллекционировал Лиам, и о том, как Вильям однажды пытался собрать собственный дрон и чуть не спалил гараж. Мне это нравилось. Нравилось, что они обсуждали, спорили, перебивали друг друга, смеялись над общими шутками и почти ничего не спрашивали обо мне. До одного момента. — А почему ты училась заочно? — вдруг спросил Лиам. Это прозвучало неожиданно — и в то же время очень органично, без подвоха, без скрытого любопытства, просто как вопрос, который давно вертелся у него на языке. Он смотрел на меня своими тёмными, внимательными глазами, и в этом взгляде не было ни назойливости, ни жалости — только искренний интерес. Я на мгновение замерла. Что ответить? Правду? Сказать, что моя мама была журналисткой и мы постоянно путешествовали? Что у меня никогда не было нормальной школы, нормальных друзей, нормальной жизни? Что я объездила полмира, но так и не научилась общаться с ровесниками? Что-то внутри меня сопротивлялось — не хотелось выворачивать душу перед людьми, которых я знаю всего час. Но, с другой стороны, они были... искренними. И заслуживали хотя бы части правды. Да и жизнь моя была очень насыщенной и интересной. Я же могу рассказать им всё. Я глубоко вздохнула. — Моя мама была журналисткой, — начала я, и голос прозвучал ровно, хотя внутри что-то дрогнуло. — Мы постоянно путешествовали. Дома почти не бывали. Так что обычная школа просто... не вписывалась в наш график. А сейчас всё изменилось, — я сделала паузу, подбирая слова. — Теперь я живу в Нью-Йорке. С отцом. И решила попробовать... ну, обычную жизнь. — Круто, — выдохнул Вильям, и в его глазах загорелся огонёк живого интереса. — А где вы были? Ну, в путешествиях? В каких странах? — О, много где, — я невольно улыбнулась, вспоминая. — Европа, Азия, Южная Америка... Мы везде были. Мама говорила, что я видела больше стран, чем многие за всю свою жизнь, - и почему то я снова улыбнулась. — Это потрясающе, — произнёс Лиам, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на тихую зависть. — Я, кроме Бруклина, почти нигде и не был. — Ну, у тебя есть шанс, — сказала я. — Мир большой. Лиам улыбнулся — той самой тёплой, застенчивой улыбкой, которая делала его совершенно непохожим на брата, несмотря на идентичную внешность. Прозвенел звонок, и мы, подхватив сумки, направились на испанский. Испанский прошёл на удивление легко — настолько легко, что я даже не заметила, как пролетели сорок пять минут. Сеньора Гарсиа, немолодая, но поразительно энергичная женщина с пышными тёмными кудрями, в которых уже серебрилась ранняя седина, и с неизменной алой помадой на губах, вела урок с таким темпераментом, словно мы находились не в школьном классе за рядом парт, а где-нибудь на шумной барселонской площади, среди уличных музыкантов и запаха свежих чуррос. Она постоянно жестикулировала — её руки летали в воздухе, рисуя невидимые узоры, — переходила с английского на испанский и обратно с лёгкостью, которой я могла только позавидовать, заставляла нас повторять за ней скороговорки, да такие сложные, что язык заплетался уже на третьем слове, и смеялась над нашими ошибками так заразительно и искренне, что даже самые зажатые и стеснительные ученики, которые поначалу боялись рта раскрыть, постепенно втянулись в процесс. — ¡Repitan después de mí! — звонко восклицала она, и класс хором, хоть и нестройно, повторял: «Tres tristes tigres tragaban trigo en un trigal...» Я сидела слева от Вильяма — как и на первом уроке, как и на всех последующих, словно это уже становилось маленькой традицией. Вильям то и дело толкал меня локтем в бок, когда ему удавалось правильно ответить на вопрос — а удавалось ему часто, потому что испанский он действительно любил и знал на удивление прилично для десятиклассника. Каждый раз, когда сеньора Гарсиа хвалила его произношение, он расплывался в такой довольной улыбке, словно выиграл в лотерею, и тут же поворачивался ко мне, ища одобрения. Лиам же, в отличие от брата, вёл себя тихо: он не выкрикивал ответы и не тянул руку выше всех, но когда сеньора Гарсиа обращалась к нему напрямую, отвечал спокойно, без запинки, с идеальным произношением, от которого у учительницы брови ползли вверх. В какой-то момент, когда я запнулась на особенно сложной фразе — что-то про путешественников, заблудившихся в горах Сьерра-Невады, — Вильям тихо, почти шёпотом, подсказал мне нужное слово, даже не глядя в мою сторону. Я благодарно кивнула и поймала себя на мысли, что улыбаюсь — и это была не та натянутая, вымученная улыбка, которую я выдавливала из себя последние недели, общаясь со взрослыми, а самая настоящая, живая, почти забытая. Потом была математика — строгий, сухой как палка мистер Харрисон, мужчина лет шестидесяти с залысинами на макушке и в очках с толстенными линзами, которые делали его глаза неестественно огромными. Он говорил монотонно, не повышая и не понижая голоса, и от этого его голоса хотелось немедленно уткнуться лицом в парту и заснуть. Мел в его руке противно скрипел по доске, выписывая длинные уравнения, которые он тут же начинал объяснять с такой скоростью, будто боялся, что мы не дай бог заскучаем. Я решила первые три задачи быстрее всех в классе — они были элементарными, на уровне «пальцем щёлкнуть», — и от скуки, которая навалилась на меня уже на пятой минуте, принялась рисовать на полях тетради предварительную схему своего нового проекта. Виртуальные очки, передающие запахи и тактильные ощущения, — моя главная надежда на ноябрьский конкурс. Линии ложились на бумагу одна за другой, складываясь в знакомый узор: вот здесь будет сенсорный модуль, вот тут — микропроцессор, а здесь — система фильтрации воздуха для передачи запахов. Вильям, заметив мои каракули, наклонился через проход и присвистнул — негромко, но достаточно, чтобы я подняла голову. — Это что такое? — зашептал он, тыча пальцем в мой рисунок и едва не опрокинув мой пенал. — Выглядит как шлем Железного человека, только для лица. Или нет? Что это вообще? Я лишь пожала плечами, захлопнула тетрадь и пододвинула к себе учебник. Не хватало ещё в первый же день рассказывать всем и каждому о своих изобретениях. Пусть сначала узнают меня как Ванессу, а не как «девчонку, которая собирает странные штуки». --- — Внимание, — объявила миссис Харрис, когда мы в очередной раз расселись по местам после короткой, но шумной перемены, во время которой Вильям успел сгонять к автомату с газировкой и притащить три банки — мне, себе и брату. Я свою банку открыла с тихим шипением, сделала глоток и приготовилась слушать. — Сейчас у вас по расписанию свободный период, — продолжала миссис Харрис, поправляя на носу очки в тонкой золотой оправе, — но я бы настоятельно рекомендовала тем из вас, кто интересуется наукой — и не только наукой, — пройти в триста десятый кабинет. Там мистер Харрингтон проведёт ознакомительную презентацию школьного академического декатлона. Это не обязательно, — она сделала паузу, обвела класс внимательным взглядом, и её глаза на мгновение задержались на мне, — но очень, очень рекомендую. Особенно тем, кто планирует в будущем поступать в серьёзные колледжи. Я переглянулась с Вильямом. Тот уже буквально подпрыгивал на месте, как ребёнок, которому пообещали показать фокус. Глаза его горели, пальцы нервно барабанили по парте. — Декатлон — это круто, Нес! — зашептал он, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах его жвачки — что-то мятное, с резким холодком. — Это десять дисциплин! Десять! Командные соревнования, знаешь, как в «Гарри Поттере» — Кубок школы, только по-настоящему. Вопросы по всему — от физики до литературы, от экономики до музыки. Я в том году чуть не попал в команду в нашей старой школе, прошёл почти все отборочные тесты, но меня тогда не взяли из-за переезда — сказали, что не успеют оформить документы. А теперь... — он выдохнул и посмотрел на меня с какой-то отчаянной надеждой, словно я могла повлиять на его судьбу, — теперь у меня есть шанс. — А ты? — обратилась я к Лиаму, который всё это время молча перебирал свои записи, раскладывая листочки в идеально ровную стопочку. Тот лишь покачал головой. Его тёмные волосы упали на глаза, и он машинально откинул их назад привычным, скупым движением. — Я больше по части химии и биологии, — сказал он спокойно, и в его голосе не было ни тени сожаления. — Органическая химия, молекулярная биология — вот это моё. Декатлон — это немного не для меня. Слишком много литературы и социальных наук, а я в этом... не очень. Но вы идите, — он легонько подтолкнул брата в плечо, и в этом жесте было столько теплоты, что я невольно улыбнулась. — Вам точно понравится. Особенно тебе, — он кивнул мне. — С твоими-то знаниями. Мы с Вильямом переглянулись. Он улыбнулся — широко, открыто, заразительно, как ребёнок, которого наконец-то позвали в парк аттракционов после долгого ожидания. — Ну что, Нес? Погнали? — Погнали, — кивнула я, подхватывая сумку. --- Триста десятый кабинет оказался просторной аудиторией, которая больше напоминала университетскую лекционную, чем обычный школьный класс. Стены здесь были увешаны от пола до потолка огромными, слегка выцветшими от времени плакатами: периодическая таблица Менделеева, карта звёздного неба с созвездиями, схема строения ДНК, портреты Эйнштейна, Теслы, Кюри и ещё десятка учёных, чьи имена я знала с детства. Но главное украшение аудитории — это вырезки из газет и журналов, развешанные на самом видном месте, над интерактивной доской. Заголовки кричали: «Мидтаун — серебряный призёр регионального декатлона!», «Команда Мидтауна в пятёрке лучших штата!», «Академический декатлон: как школьники из Куинса покоряют науку». Каждая статья была аккуратно вставлена в рамку, и чувствовалось, что мистер Харрингтон гордится ими так, как иной родитель гордится дипломами своих детей. Парты здесь стояли не рядами, а полукругом, амфитеатром, спускаясь к центру, где перед большой интерактивной доской прохаживался мужчина лет тридцати пяти. Он был невысок, с мягкими, округлыми чертами лица, которые делали его похожим не на строгого учителя, а на доброго дядюшку из семейных фильмов. Очки в тонкой оправе сидели на носу чуть криво, а галстук, на который я сразу обратила внимание, был украшен рисунком из крошечных пробирок, колб и атомов с вращающимися электронами — явно ручная работа, подарок от какого-нибудь благодарного ученика. Звали его Роджер Харрингтон, и он был школьным координатором академического декатлона — и, как я узнаю позже, одним из самых преданных своему делу учителей во всём Мидтауне. Он стоял перед нами и улыбался — не дежурной, формальной улыбкой, а такой, словно мы все уже выиграли национальный чемпионат и он лично жмёт нам руки на сцене. — Проходите, проходите! — замахал он руками, заметив нас с Вильямом и ещё нескольких учеников, которые заглянули в аудиторию следом. — Новые лица — это всегда прекрасно! Не стесняйтесь, присаживайтесь поближе, здесь всем хватит места. Сейчас я вам всё-всё расскажу — так, что вы уйдёте отсюда и немедленно захотите в команду! В аудитории уже сидело несколько человек. Я заметила двух старшеклассников — парня и девушку, которые, судя по их уверенным позам и тому, как они переглядывались с мистером Харрингтоном, явно были ветеранами декатлона. Ещё пара человек — десятиклассники вроде нас, которые пришли «на разведку». Мы с Вильямом заняли места в первом ряду, прямо напротив доски. — Итак! — мистер Харрингтон театрально хлопнул в ладоши, и звук этот эхом разнёсся по аудитории. Он схватил с учительского стола небольшой пульт и нажал кнопку — интерактивная доска за его спиной ожила, засветилась мягким голубоватым светом, и на ней проявился логотип: «United States Academic Decathlon — USAD». — Меня зовут мистер Харрингтон, и я бессменно координирую нашу команду уже... — он на секунду задумался, загибая пальцы, — ...восьмой год! Восемь лет! И каждый год я говорю своим ученикам одно и то же, и сегодня повторю это вам: академический декатлон — это не просто кружок. Это не просто дополнительные занятия. Это целая философия. Он сделал паузу, обвёл аудиторию взглядом и, убедившись, что все слушают, продолжил: — Декатлон — это десять дисциплин. Десять! Математика, естественные науки, экономика, литература, музыка, изобразительное искусство, социальные науки, устная речь, написание эссе и, конечно же, суперквиз — командный блиц-турнир, где решаются буквально секунды, где один неверный ответ может стоить победы, а один верный — вознести команду на пьедестал. Каждый год Национальный организационный комитет выбирает одну сквозную тему, которая проходит красной нитью через все дисциплины. В прошлом году, например, это была Великая депрессия — мы изучали экономику тридцатых годов, литературу того времени, искусство, музыку, даже научные открытия, сделанные в тот непростой период. А в этом году... — он сделал театральную паузу, занёс палец над пультом и нажал кнопку. На доске вспыхнули слова, набранные элегантным шрифтом: «Эпоха Просвещения: Разум и Революция». — Эпоха Просвещения! — провозгласил мистер Харрингтон с таким энтузиазмом, словно объявлял о выигрыше в лотерею. — Вольтер, Руссо, Монтескьё, Дидро! Научная революция — Ньютон, Локк, Галилей! Энциклопедисты, салоны, кофейни, где рождались идеи, изменившие мир! Всё это будет в центре нашего внимания в этом году. Мы будем изучать, как идеи Просвещения преобразили планету — от политики до физики, от литературы до музыки. Почему американская Конституция написана языком Локка? Как теория естественных прав привела к Французской революции? Что общего между музыкой Моцарта и философией Канта? — он перевёл дыхание и широко улыбнулся. — Уверяю вас, в конце этого года вы будете знать ответы на все эти вопросы. И не только знать, но и уметь отстоять их перед строжайшим жюри. Вильям рядом со мной буквально подпрыгивал от возбуждения — его колено под партой ходило ходуном, и он то и дело толкал меня локтем, словно проверяя, слушаю ли я. Я слушала. Слушала внимательно, и чем дальше говорил мистер Харрингтон, тем больше во мне загорался интерес. — Мы участвуем в соревнованиях на трёх уровнях, — продолжал он, расхаживая перед доской и активно жестикулируя. — Городской уровень — здесь мы соревнуемся с другими школами Нью-Йорка. Региональный — лучшие команды штата. И национальный — туда попадают только сильнейшие, элита, сливки академического сообщества. В прошлом году наша команда заняла второе место на региональном уровне и вошла в пятёрку лучших в штате! В пятёрку! — он поднял руку, растопырив пальцы, и потряс ею в воздухе. — В этом году мы нацелены выше. Мы нацелены на победу. У нас уже есть костяк команды — несколько блестящих, я бы даже сказал, выдающихся старшеклассников, которые несут знамя Мидтауна уже третий год подряд. Но нам всегда, всегда нужны свежие умы. Особенно те, кто силён в точных науках — математике, физике, химии. — Он вдруг остановился, повернулся и посмотрел прямо на меня. Его глаза за стёклами очков сияли. — Миссис Харрис, наш уважаемый классный руководитель, сказала мне, что среди новеньких есть девушка, которая побеждала в межгородском конкурсе технического творчества. Шесть раз подряд! Не хочешь попробовать свои силы в чём-то новом? Я почувствовала, как краска медленно, предательски заливает щёки. Вот чёрт. Значит, миссис Харрис уже в курсе — и, видимо, не только она. Интересно, что ещё она ему рассказала? Мою фамилию? Нет, фамилию она назвала — Блэр. Но что, если она знает больше? Я отогнала эту мысль и заставила себя ответить спокойно: — Я... подумаю. Спасибо за предложение. — А я точно хочу! — выпалил Вильям, вскакивая с места и поднимая руку так высоко, словно пытался дотянуться до ламп на потолке. Его голос прозвенел на всю аудиторию, и сидящие позади старшеклассники тихо засмеялись — не зло, скорее, по-доброму, как смеются над младшими братьями. Мистер Харрингтон просиял и тут же что-то записал в своём планшете, водя пальцем по экрану. — Отлично! Прекрасно! — воскликнул он. — Вильям, да? Добро пожаловать в команду! Первое организационное собрание состоится завтра, здесь же, в триста десятом кабинете, в три часа дня. Будем распределять дисциплины с учётом сильных сторон каждого участника, обсуждать расписание тренировок — а они у нас, предупреждаю сразу, интенсивные, — и готовиться к первому отборочному туру, который состоится уже через две недели. Времени мало, но я верю в вас! — Он обвёл аудиторию сияющим взглядом, и его галстук с пробирками смешно подпрыгнул, когда он сделал очередной энергичный жест. — Декатлон — это не только про знания. Это про команду. Про дружбу. Про то, как в два часа ночи перед финалом вы сидите с товарищами над учебниками, пьёте уже пятую кружку кофе и пытаетесь запомнить, в каком году Бетховен написал свою Девятую симфонию. Это про взаимовыручку — когда один силён в математике, другой в литературе, а третий может наизусть процитировать «Билль о правах». И вместе вы — сила. Если вы готовы к этому — добро пожаловать. Если пока сомневаетесь — всё равно приходите завтра. Просто посмотрите, почувствуйте атмосферу. А потом решите. Мы с Вильямом вышли из триста десятого кабинета, когда короткая презентация закончилась. Точнее, вылетели — Вильям буквально пулей выскочил в коридор и тут же принялся ходить кругами, не в силах унять переполнявшую его энергию. Его глаза горели, а руки то и дело взлетали в воздух, рисуя какие-то невидимые диаграммы. — Ты слышала?! Ты слышала?! — восклицал он, хватая меня за рукав лонгслива. — Суперквиз! Эссе! Десять дисциплин! И тема — Эпоха Просвещения! Я как раз недавно читал про Локка и его теорию естественных прав! Это судьба, Нес! Судьба! — Тише ты, — шикнула я, хотя губы сами собой расползались в улыбке. — Весь коридор слышит. — И пусть слышат! — он развёл руки в стороны, чуть не задев проходящую мимо старшеклассницу. Та фыркнула и обошла его по широкой дуге. — Ты ведь придёшь завтра? Придёшь, да? — Посмотрим, — уклончиво ответила я, набрасывая сумку на плечо, но он, кажется, всё понял — улыбнулся ещё шире, подмигнул и побежал догонять Лиама, который уже ждал нас в конце коридора.

***

День постепенно катился к своему логическому завершению. Дальше по расписанию была физика — и тут я снова удивила саму себя. Когда мистер Ланкастер, пожилой мужчина с седой бородой и привычкой постоянно теребить свой галстук-бабочку, написал на доске задачу на расчёт ускорения свободного падения с учётом сопротивления воздуха, я решила её быстрее всех в классе. Решила и тут же получила несколько выразительных взглядов — от одноклассников, которые явно не ожидали, что новенькая в первый же день опередит даже признанных «умников». Особенно пристально на меня смотрела та самая блондинка из туалета — Джессика, кажется? — но я проигнорировала её с тем же ледяным спокойствием, которое выработала за годы одиночества. Потом была химия — и вот тут наконец-то проявил себя Лиам. До этого урока он оставался в тени брата — тихий, молчаливый, словно бы невидимый. Но когда миссис Берк, молодая учительница в огромных очках и с вечно растрёпанным пучком на голове, задала вопрос про органические соединения и их реакции с катализаторами, Лиам поднял руку — спокойно, без суеты, — и выдал такой развёрнутый, такой точный ответ, что миссис Берк на мгновение замерла, а потом... захлопала в ладоши. Буквально. Остановила урок, повернулась к нему и несколько раз хлопнула в ладоши, воскликнув: «Браво! Вот это я понимаю — подготовка!». Лиам покраснел до корней волос, а Вильям с гордостью толкнул меня локтем — мол, «видала, какой у меня брат?». Я видала. И, честно говоря, была впечатлена не меньше учительницы. А потом прозвенел последний звонок. Тот самый, которого я ждала и боялась одновременно. Коридоры мгновенно наполнились радостным, оглушительным гулом освобождённых учеников — все кричали, смеялись, хлопали дверцами шкафчиков, прощались до завтра. Солнце клонилось к горизонту, и сквозь окна лился мягкий, золотистый свет, окрашивая всё вокруг в тёплые, медовые тона. Я вышла на крыльцо школы вместе с близнецами, щурясь от ярких лучей, и замерла как вкопанная. У ворот, метрах в пятидесяти от главного входа, прямо там, где меня мог увидеть абсолютно каждый, уже стоял он — длинный, чёрный, блестящий автомобиль. Тот самый. С тонированными стёклами, за которыми угадывался силуэт Хэппи. Он приехал за мной. Приехал раньше, чем я рассчитывала, и теперь его машина торчала у ворот, как огромная чёрная скала, которая кричала всем своим видом: «Здесь учатся богатые! Очень богатые!». Сердце ёкнуло и провалилось куда-то в желудок. Если близнецы увидят, как я сажусь в этот автомобиль, начнутся расспросы. Кто я? Почему меня возит личный водитель? Откуда у меня деньги на такую машину? А там — одно слово за другое, и до фамилии Старк недалеко. Я представила, как они смотрят на меня — уже не как на «просто Нес», новенькую девчонку из класса, а как на «дочь Тони Старка». Дочь миллиардера. Дочь человека, который даже не смотрит в мою сторону. Нет. Только не так. Только не сейчас. Пусть хотя бы неделю, хотя бы несколько дней я побуду просто Ванессой Блэр — девочкой, которая любит физику, собирает странные механизмы и неловко отвечает у доски. — Ой, слушайте... — я резко остановилась на полпути к воротам и с преувеличенным драматизмом хлопнула себя ладонью по лбу, изображая внезапное озарение. — Я же совсем забыла! Мне нужно кое-куда зайти перед тем, как домой ехать. Это по семейному делу. Вильям нахмурился. Его тёмные брови — точь-в-точь как у брата — сошлись на переносице. — Что-то случилось? Может, нам с тобой сходить? Втроём веселее. Да и мало ли — ты новенькая, ещё заблудишься. — Нет-нет-нет! — я замахала руками с такой скоростью, что моя сумка через плечо едва не слетела и не упала на асфальт. — Это личное. Ну, знаете, семейное. Тётя просила зайти в одно место, я ещё вчера обещала, а потом совсем из головы вылетело. Вы идите без меня. Я... вас завтра увижу. Обязательно. Лиам — благослови боги его спокойный, уравновешенный характер — посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. На мгновение мне показалось, что он всё понял. Что он увидел и чёрную машину у ворот, и моё сбивчивое бормотание, и панику, которую я так отчаянно пыталась скрыть. Но он ничего не сказал. Просто кивнул — коротко, спокойно, понимающе, — и потянул брата за рукав. — Ладно, Нес. Тогда до завтра, — произнёс он своим низким, бархатным голосом, который так разительно отличался от громкого, энергичного голоса Вильяма. — До завтра! — крикнул Вильям, увлекаемый братом в сторону автобусной остановки. — И не вздумай опоздать на декатлон! Мы должны быть там вместе! Вместе, слышишь?! Я кивнула и подождала, пока их силуэты не скроются за углом школьного здания. Потом быстро, очень быстро, юркнула в боковую аллею, обсаженную старыми клёнами. Чёрный автомобиль Хэппи остался стоять у ворот, водитель, кажется, даже не заметил моего манёвра — он что-то увлечённо смотрел в своём телефоне, и я успела проскользнуть мимо, как тень. Отлично. У меня есть немного времени. Я шла по незнакомым улочкам, сама не зная куда. Просто шла — мимо кирпичных домов с пожарными лестницами на фасадах, мимо крошечных палисадников, где на ветру трепетали разноцветные петунии, мимо лавки старьёвщика с пыльными витринами и булочной, из которой пахло свежей сдобой и корицей. Ноги сами несли меня вперёд, и я не думала о маршруте — просто дышала, просто наслаждалась тем, что я одна, что можно не притворяться и не отвечать на вопросы, что не нужно смотреть на часы и бояться опоздать. Вдруг я остановилась. В нескольких кварталах от школы, на тихой улочке, зажатой между старой булочной с облупившейся вывеской «Maggio's Bakery» и книжным магазином, в витрине которого тускло мерцали потёртые корешки старых энциклопедий, притаилось небольшое кафе. Вывеска над входом гласила: «Delmar's Sandwiches». Буквы были выведены от руки, чуть неровно, но с любовью, а сама вывеска — деревянная, выцветшая от солнца и дождей, — тихо поскрипывала на ветру. Под ней красовалась приписка помельче: «Лучшие сэндвичи в Квинсе с 1987 года». Что-то в этом месте цепляло. Что-то неуловимое, почти забытое. Словно я уже видела его — во сне ли, на фотографии, в каком-то фильме, — и теперь, увидев воочию, не могла пройти мимо. Я толкнула дверь — звякнул колокольчик, — и вошла. Внутри пахло свежим хлебом, только что смолотым кофе и чем-то сладким, пряным — может, корицей, может, ванилью, может, и тем, и другим вместе. Кафе было маленьким и бесконечно уютным: несколько столиков, накрытых клетчатыми красно-белыми скатертями, стойка с внушительным ассортиментом сэндвичей, булочек и пирожных, старенькая кофе-машина, которая тихо шипела и урчала в углу, как довольный кот. Стены были увешаны старыми фотографиями Квинса — чёрно-белыми, с обтрёпанными уголками, — и вырезками из местных газет. На одной из них я заметила заголовок: «Delmar's — лучший семейный бизнес года». За стойкой стоял пожилой мужчина с седыми усами и в заляпанном мукой фартуке — видимо, сам Делмар, хозяин. Он приветливо кивнул мне, не переставая протирать стаканы, и вернулся к своему занятию, не став допытываться, кто я и откуда. И за это я была ему благодарна. Я заказала чай — простой, зелёный, — и села за столик у окна. За окном проплывали редкие прохожие: молодая мама с коляской, старик с тростью, девушка с наушниками, бегущая куда-то по своим делам. Солнце потихоньку садилось, и небо красилось в сиреневые и оранжевые тона, хотя на часах было около четырёх. Гуляла я уже долго. Чай был горячим, обжигал губы и пах цитрусом, и я пила его маленькими, осторожными глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу. Я просидела там, наверное, минут сорок — просто глядя в окно, потягивая чай и думая о том, как странно, необъяснимо странно повернулась моя жизнь. Ещё месяц назад я объезжала мир с мамой. Ещё две недели назад лежала в больнице и думала, что всё кончено. А теперь — школа, близнецы, декатлон, Стив с его пижамными ужинами, Пеппер с её бесконечной заботой... Я вдруг вспомнила о телефоне. Сунула руку в сумку, нащупала холодный корпус, вытащила. Включила экран — и обомлела. Тридцать два пропущенных вызовов. Тридцать два! Двадцать два от Пеппер. Десять от Хэппи. И ещё с десяток сообщений в мессенджере, которые я даже не открывала — и так было ясно, что там. «Ты где?», «Почему не отвечаешь?», «Хэппи ждёт у школы, тебя нет уже больше часа!», «Несси, ответь, пожалуйста, я волнуюсь». Сердце снова ёкнуло, на этот раз — от стыда. Они там, наверное, с ума сходят. А я тут чай распиваю. Я глубоко вздохнула, нажала кнопку вызова и поднесла телефон к уху. — Нес! — голос Хэппи в трубке прозвучал так громко, что я невольно отдёрнула телефон от уха. — Ты где?! Я тут уже около двух часов стою! Школа опустела, никого нет, тебя нет, я уже позвонил Пеппер и сказал, что ты пропала! — Хэппи, — перебила я его, стараясь, чтобы голос звучал виновато и как можно более успокаивающе, — извини меня, пожалуйста. Я... загулялась. Зашла в кафе после уроков, не заметила, как пролетело время. Телефон был в сумке, на беззвучном, я его не слышала. — В кафе? — в его голосе послышалось что-то среднее между недоверием и облегчением. — В каком ещё кафе? Почему ты не сказала, что пойдёшь куда-то? Я бы подождал, я бы подъехал! — Я сама не знала, — честно призналась я. — Просто... захотелось побыть одной после школы. Подумать. Я сейчас скину тебе геолокацию, ты за мной приедешь, хорошо? — Ладно, — проворчал он, но ворчание это было скорее показным. — Скидывай. И... Нес? — Да? — Ты это... позвони Пеппер. Она там с ума сходит. Уже раз семь мне звонила, спрашивала, не вышла ли ты. Я уже сходил в школу и собирался ехать тебя искать! — Обязательно позвоню, — пообещала я. Я нажала отбой, скинула Хэппи свою геопозицию и тут же набрала Пеппер. Она ответила после первого же гудка — словно сидела с телефоном в руке и ждала моего звонка. — Несси! — в её голосе смешались тревога, облегчение и что-то ещё — то ли упрёк, то ли просто бесконечная, изматывающая забота. — Где ты, девочка моя? Что случилось? Почему ты не отвечала? — Всё хорошо, Пеп, честное слово, — я устало улыбнулась в трубку, хотя она меня и не видела. — Я просто зашла в кафе после школы. Сама не заметила, как засиделась. Телефон был на беззвучном. Со мной всё в порядке. Хэппи уже едет. — В кафе? — она выдохнула, и я буквально услышала, как напряжение уходит из её голоса. — Одна? — Одна, — подтвердила я. — Всё нормально, Пеп. Я в порядке. Пеппер помолчала несколько секунд. Я слышала, как она размеренно дышит в трубку, и представляла, как она сейчас стоит в гостиной базы, прижав руку ко лбу, и пытается успокоиться. — Хорошо, — сказала она наконец, и голос её стал мягче. — Я жду тебя дома. И, Нес... — она сделала паузу, подбирая слова, — пожалуйста, в следующий раз предупреждай. Хотя бы сообщение скинь. Хорошо? Я не пытаюсь тебя контролировать, я просто... волнуюсь. Ты для меня не чужая. — Хорошо, — сказала я. — Обещаю. Я допила последний глоток уже остывшего чая, положила на стол несколько смятых купюр и вышла на улицу. Вечерний воздух был прохладным и пах приближающейся осенью — прелыми листьями, влажным асфальтом и чем-то неуловимо грустным. Через пять минут у дверей кафе затормозил знакомый чёрный автомобиль. Я забралась на заднее сиденье и встретилась взглядом с Хэппи в зеркале заднего вида. — Ну и напугала ты нас, — проворчал он, но в его голосе не было злости — скорее, ворчливая, почти отеческая забота. — Первый день в школе — и сразу приключения. Вся в отца. Я усмехнулась. — Не думаю, что Старк стал бы сидеть в дешёвом кафе и пить чай. — Ну, не знаю, не знаю, — Хэппи хмыкнул, выруливая на дорогу. — Ладно, главное, что жива и здорова. Как прошёл день? Я задумалась на мгновение, глядя в окно на проплывающие мимо огни вечернего Нью-Йорка. Как он прошёл? Странно. Трудно. Местами — страшно до дрожи в коленях. Но в то же время — неожиданно хорошо. Словно я наконец-то нащупала почву под ногами после долгого падения в пустоту. — Нормально, — сказала я. — Даже хорошо. — Ну и славно, — кивнул Хэппи, и больше мы не разговаривали до самой Базы.

***

В здание я вошла уже на закате. Огромный холл встретил меня тишиной и мягким приглушённым светом — видимо, все уже разошлись по своим делам. Сил не было категорически. Ни физических — ноги гудели после целого дня на ногах, спина ныла от сидения за неудобными школьными партами, а глаза слипались сами собой. Ни моральных — я потратила все запасы своей храбрости на общение, на новые знакомства, на стычку в туалете, на декатлон, на всё это бесконечное «притворяйся нормальной». Сейчас единственное, чего мне хотелось, — это добраться до своей кровати и вырубиться. Я едва доползла до комнаты. Захлопнула дверь, скинула кроссовки — те самые белые, купленные с Пеппер, — и, даже не переодевшись, прямо в чёрных штанах и красном лонгсливе, в которых проходила весь этот бесконечно длинный день, рухнула на кровать. Глаза закрылись сами собой. Я успела подумать — коротко, мельком, — что надо бы переодеться, но мысль эта растаяла, как дым, и я провалилась в сон прежде, чем голова коснулась подушки.

***

Проснулась я от осторожного, почти робкого стука в дверь. Стук был тихий, деликатный — такой, каким стучат, когда не уверены, стоит ли вообще беспокоить. Я приоткрыла один глаз, потом второй. В комнате царил глубокий, синеватый полумрак — за окном уже окончательно стемнело, и только далёкие огни города бросали на стены бледные, дрожащие отсветы. Часы на тумбочке показывали 21:03 — Нес? — раздался из-за двери голос, который я уже успела выучить за эти дни. — Ты здесь? Не спишь? Я с трудом поднялась — голова была тяжёлой, мысли ворочались медленно, как сонные рыбы в мутной воде, — и поплелась к двери. Открыла. На пороге стоял Стив. Он был в своей обычной, почти домашней одежде — простая серая футболка, обтягивающая плечи, которые, казалось, могли бы выдержать целый мир, и свободные спортивные штаны. Волосы его были чуть влажными — видимо, недавно вышел из душа, — и от него пахло чем-то свежим, цитрусовым. Но главное — выражение лица. Это было то самое, уже знакомое мне выражение лёгкой, почти мальчишеской неловкости. Он переминался с ноги на ногу, как нашкодивший школьник, и явно не знал, куда девать руки. — Привет, — сказал он и слегка улыбнулся — той самой тёплой, чуть застенчивой улыбкой, которая так не вязалась с образом суперсолдата. — Я тебя разбудил? — Разбудил, — честно ответила я и широко зевнула, даже не потрудившись прикрыть рот ладонью. Этикет был сейчас где-то на последнем месте. — Но это ничего. Что-то случилось? Тревога? Вторжение пришельцев? Мировое зло? — Нет-нет, ничего такого! — он замахал руками, и от этого его жеста мне вдруг стало смешно. Капитан Америка. Легенда. Герой. Стоит перед девчонкой в мятой одежде и оправдывается. — Просто Пеппер сказала, что ты вернулась папу часов назад и сразу ушла к себе. И я подумал... ужин. Все уже поели, конечно, но на кухне осталось. Я могу разогреть. И ты бы поела. А то ты целый день в школе, наверняка голодная, а завтра опять рано вставать, и... — Стив, — прервала я этот поток слов, пока он не захлебнулся в нём окончательно. Мой голос прозвучал мягче, чем я ожидала. — Я правда очень устала. Нет сил даже вниз спускаться. Ты извини. Не думаю, что смогу сидеть сейчас за общим столом. Он замолчал и посмотрел на меня. Не с упрёком, не с разочарованием — с пониманием. А потом произнёс то, чего я совершенно не ожидала: — Тогда я принесу ужин тебе сюда. Если ты, конечно, не против компании. Я моргнула. Компания. Он предлагал не просто принести мне поднос с едой, как заботливая сиделка, — он предлагал поужинать вместе. Здесь. В моей комнате. В моём пространстве, которое я только-только начала обживать. — Я... — я запнулась. — Ладно. Договорились. Но дай мне хотя бы десять минут. Я приведу себя в порядок. Стив кивнул, всё с той же тёплой, едва заметной улыбкой, и бесшумно исчез за дверью. А я развернулась и бросилась к шкафу. Так, быстро. Нужно переодеться. Я стянула с себя пропахшую школой одежду — лонгслив полетел в угол, штаны следом, — и натянула свою любимую чёрную шёлковую пижаму с серебристыми звёздами. Мягкая ткань легла на кожу прохладным, струящимся прикосновением. Под рубашку — ярко-розовый топ с теми же звёздами, только чуть светлее. Волосы, спутанные и растрёпанные после сна, я кое-как собрала в небрежный пучок, закрепив парой невидимок. Глянула в зеркало. Ну, хотя бы не похожа на пугало. Уже прогресс. Через десять минут — минута в минуту, как всегда пунктуальный, — Стив вернулся. Он не просто принёс поднос, он принёс целый пир: в одной руке у него балансировал поднос с тарелками — оттуда поднимался умопомрачительный запах пасты с курицей в сливочном соусе, чесночных гренок и овощного салата с бальзамической заправкой, — а в другой он держал два высоких стакана с ананасовым соком, столовые приборы, завёрнутые в салфетки, и пульт от телевизора, который он каким-то чудом умудрился не уронить по дороге. Интересно, почему мой пульт был вне комнаты? — Ты решил устроить пикник в моей спальне? — усмехнулась я, пропуская его внутрь и закрывая дверь. — Ну, — он чуть смутился и принялся расставлять всё на моём столе, — я подумал, что мы могли бы... что-нибудь посмотреть. Если хочешь. По телевизору сегодня крутят подборку старых комедий. Чарли Чаплин, Бастер Китон — ну, ты, наверное, не знаешь, это очень старые фильмы, ещё чёрно-белые, но они смешные, правда. Я в детстве их обожал. Я посмотрела на него — на этого огромного, сильного человека, который смущался, предлагая посмотреть со мной кино, как мальчишка на первом свидании, — и вдруг почувствовала, как где-то в груди разливается странное, забытое тепло. — Ладно. Давай своих Чаплина и Китона. Уговорил. Мы устроились на моей кровати. Я села, скрестив ноги по-турецки, пододвинула поднос с тарелками поближе. Стив пристроился рядом — достаточно близко, чтобы передать мне стакан, но достаточно далеко, чтобы не нарушить границы. Он нажал кнопку на пульте, и экран на стене мягко засветился. На экране замелькали кадры старого, чёрно-белого немого кино. Маленький человечек в котелке и с тросточкой — Чарли Чаплин, как пояснил Стив, — бегал по экрану, попадая в одну нелепую ситуацию за другой. Он пытался собрать какой-то огромный механизм, который разваливался у него в руках, застревал в шестерёнках, падал в чан с краской и вылезал оттуда совершенно белым, как призрак. Всё это сопровождалось ускоренной плёнкой и смешными титрами, и я невольно начала улыбаться. Стив тихо посмеивался, и я заметила, что он знает этот фильм почти наизусть: он начинал улыбаться за секунду до особенно смешного момента, а однажды даже процитировал титр вслух — «I'm sorry, but you don't know how to operate this machine!» — и тут же осёкся, смутившись. Мы ели молча. Паста была восхитительной — сливочный соус таял на языке, кусочки курицы были нежными и сочными, а гренки хрустели так, что крошки летели на поднос. Салат был свежим и хрустящим, и я ловила себя на мысли, что ем с аппетитом — с настоящим, здоровым аппетитом, а не через силу, как это было ещё неделю назад. Стив тоже ел — аккуратно, но с удовольствием, и я вдруг поняла, что он, наверное, тоже голоден. Может, специально ждал меня, чтобы поужинать вместе. — Как первый день? — спросил он, когда очередная короткометражка закончилась и на экране пошли титры. — Странно, — честно ответила я. — Но... неплохо. У меня появились... ну, пока не друзья. Приятели. Два парня. Близнецы. — Близнецы? — Стив приподнял бровь, и на его губах появилась лёгкая, заинтересованная улыбка. — Это уже звучит как начало хорошей истории. — Вильям и Лиам, — пояснила я, отправляя в рот очередную порцию пасты. — Перевелись из Бруклина. Вильям — старший, он шумный, громкий, постоянно болтает и не может усидеть на месте. Лиам — младший, спокойный, молчаливый, но, кажется, он ещё умнее брата. И ещё меня позвали в школьный декатлон. Академический. Десять дисциплин, командные соревнования. Тема этого года — Эпоха Просвещения. — Декатлон? — Стив отставил стакан и посмотрел на меня с уважением. — Это серьёзно. Очень серьёзно. Я слышал о таких командах — они тренируются как проклятые, зубрят по ночам, а потом выигрывают соревнования национального уровня. Ты пойдёшь? — Завтра первое собрание, — я пожала плечами, хотя внутри уже почти всё решила. — Посмотрю. Может, и схожу. Мы снова замолчали, глядя на экран. Там началась очередная короткометражка — на этот раз с Бастером Китоном, который с каменным лицом балансировал на крыше несущегося поезда. Это было настолько абсурдно и смешно, что я не выдержала и расхохоталась в голос — впервые за долгое время. Стив посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на тихую, сдержанную радость. Около одиннадцати вечера последняя короткометражка закончилась. Я уже допила сок и доела последний кусочек курицы. Стив, заметив это, начал собирать посуду на поднос — аккуратно, стараясь не греметь. — Мне пора, — сказал он, поднимаясь. — Тебе нужно отдохнуть. Завтра снова в школу. — Спасибо, — тихо сказала я, глядя на него снизу вверх. Он обернулся у двери. — За компанию. За ужин. За Чаплина. За то, что... — я запнулась, подбирая правильные слова, — за то, что ты здесь. Ну, не вообще «здесь», а... ты понял. — Всегда пожалуйста, Нес, — он улыбнулся — той самой тёплой, открытой улыбкой, от которой морщинки собирались у уголков глаз. — Сладких снов. И удачи с декатлоном. Дверь тихо закрылась. Я снова осталась одна в своей комнате. На столе всё ещё стоял пустой стакан из-под сока, а на телевизоре застыл последний кадр — Бастер Китон, висящий на стрелке часов над пропастью. Я перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Первый день в Мидтауне закончился. И, кажется, он был не просто «неплохим». Он был... хорошим.