Часть 2 вспоминаем детство

Детские годы Мирослава и Вова-близнецы были неразлучны с самого начала. Но если Вова был более сдержанным и наблюдательным, то Мира обладала дерзкой, почти мальчишеской энергией. Она не отставала от брата ни в чём: лазала по тем же гаражам, гоняла в футбол, падала и разбивала коленки, не плача. Естественно, они постоянно находились в компании старших пацанов двора, где уже вовсю верховодил подросток Костя, будущий Кащей. И Мирослава не была там «девчонкой братана». Она быстро стала своей. В раннем детстве динамика между ними была другой — Кащей был для неё скорее не объектом влюблённости, а старшим, задиристым «дядькой» с улицы, который одновременно и раздражал, и притягивал. Возраст: Мирославе 5-7, Кащею (Косте) 10-12. Суворовы только переехали в Казань. В этом возрасте Кащей уже был дворовым заводилой, а Мира — всего лишь вредной малышнёй, которая везде лезет за своим братом-близнецом. 1. «Хвостик» или «Тень». Он не воспринимал её как отдельную личность. «Опа, Вовкин хвостик прицепился!», — кричал он, когда она пыталась догнать их компанию, бегущую на пустырь. Или, видя, как она неотступно следует за Вовой: «Вова, от своей тени отвяжись, а то мы с тобой играть не будем!». 2. «Соплячка Суворова». Самое частое и обидное для малышки прозвище. Особенно если она ревела из-за ссадины или потому, что её не взяли в игру. «Опять Суворова-соплячка ревёт! На, конфетку, затычь глотку!» — и он мог швырнуть ей леденец, который она, рыдая, всё равно подбирала. 3. Физические «дразнилки». Беззлобные, но раздражающие. Он мог легко, одной рукой, взять её за капюшон куртки и подвесить, как котёнка, чтобы она болталась в воздухе, тщетно пытаясь его достать. Или, проходя мимо, дернуть за косичку (мама всегда заплетала ей тугие «колосочки»). «Что, Змейка, уже ядовитая? — смеялся он. — Да ты ещё червячок!». Возраст: Мирославе 8-10, Кащею 13-15. Здесь она уже начинает огрызаться, и его дразнилки становятся более личными, с налётом «взрослого» подкола. 1. «Пискля» или «Голосистая». У Миры начинал формироваться характер, и она пыталась возражать. За это он обзывал её Писклёй. «Чего раскричалась, Пискля? Муху съела, что ли? Или опять Вовку защищаешь?». В её попытках говорить на равных он видел только смешной писк. 2. Про её привязанность к Вове. Он заметил их неразлучность и играл на этом. «Вова, ты с ней хоть в туалет ходишь? Или она тебе через дверь инструкции кричит?». Или, обращаясь к пацанам: «Мужики, осторожно, если Вову тронем — его личная гвардия, Змейка, укусит за пятку!». 3. Первый налёт «девчачьего» подкола. Когда ей было лет 10, а ему 15, он мог уже как-то по-другому смотреть на то, что она — девочка. Если она приходила в новом платье (что было редко), он мог с преувеличенным видом покрутить у виска: «Опа, Суворова на выданье собралась! Ты куда, на бал? Тут лужу обойди, а то платьице испачкаешь, принц не придёт!». Это смущало её невероятно, и она начинала грубить в ответ, что только веселило его и пацанов. Суть этих дразнилок была не в жестокости, а в установлении иерархии. Он — старший, крутой, царь двора. Она — младшая, назойливая, но в чём-то забавная «сестра братана». Это была его способность обратить на себя её внимание, пусть и негативное, и обозначить дистанцию, которую она в итоге с такой яростью и упорством попыталась преодолеть в подростковом возрасте. Эти дразнилки стали фоном, на котором позже выросло всё остальное. КЛИЧКА Змейка. Ей дали её не за злость, а за характер. Она была юркой, быстрой и умела постоять за себя словом. Когда кто-то из пацанов пытался её задеть, она выстреливала таким едким, точным ответом, что обидчик терялся. А ещё она могла тихо и незаметно появиться рядом и подслушать то, что не предназначалось для чужих ушей. «Ты как змейка, тихая да колкая», — как-то раз сказал ей Турбо, и кличка прилипла намертво. «Змейка Суворова». Вова никогда не пытался её «оставить дома, потому что она девочка». Они были командой. Если брали его, то и её по умолчанию. Их равенство было незыблемым. Первая сигарета Это случилось летом, Вове И Мире было лет по 13. Компания, человек шесть, включая уже достаточно авторитетного 18-летнего Кащея, тусовалась в их штабе — в полуразрушенном подвале дома. Кто-то из пацанов, хвастаясь, закурил. Мирослава, сидевшая на ящике рядом с Вовой, с любопытством смотрела на клубы дыма,положив голову на плече брата. Кащей, заметив её взгляд, усмехнулся. — Что, Змейка, тоже хочешь попробовать? — спросил он, протягивая ей свою пачку дешёвых «Примы»,которые были украдены с киоска Вова нахмурился, но не стал её отговаривать. Он знал её характер — запрет только разожжёт интерес. — А чего бы и нет, — с вызовом сказала Мирослава и взяла сигарету. Кащей чиркнул зажигалкой. Она неуверенно поднесла сигарету ко рту и сделала первую затяжку. Естественно, её сразу скрутил сильнейший, душераздирающий кашель. Глаза наполнились слезами. Пацаны прыснули со смеху. Но Мирослава, откашлявшись и вытирая слёзы кулаком, сделала вторую затяжку. Уже осторожнее. Потом третью. Кашель почти прекратился. Она выпустила маленькое, неровное колечко дыма и с гордым видом посмотрела на Кащея. — Ну что, Кащей, научилась? — спросила она, хотя голос ещё сипел. Кащей, перестав смеяться, смотрел на неё с новым, оценивающим интересом. Он видел не просто девчонку, которая курит. Он видел её упрямство, её желание быть на равных, её готовность не отступать, даже когда трудно. — Молодец, Змейка, — кивнул он, и в его голосе впервые прозвучало не снисхождение, а уважение. — Только больше не надо. Гадость это. Она фыркнула, но сигарету докурила до конца, стараясь не кашлять. Вова молча сидел рядом, понимая, что его сестра только что пересекла какую-то невидимую черту во взрослый, их общий, суровый мир. И с этого дня для пацанов она еще сильнее стала не «сестрой Вовы», а **Змейкой** — своей, с которой считались. РАЗНИЦА МЕЖДУ МИРОСЛАВОЙ И ДРУГИМИ ДЕВОЧКАМИ Среди девчонок двора и школы были разные. Одни — тихие, пугливые, шарахались от пацанов как от огня. Другие — наоборот, кокетливые, строили глазки старшим ребятам, в том числе и Кащею, пытаясь привлечь внимание своей «девичьей» слабостью. А Мирослава не вписывалась ни в одну категорию. Она не боялась. Не кокетничала. Она сопротивлялась. Если Кащей дёргал её за косичку, она не плакала и не убегала жаловаться. Она разворачивалась и со всей силы пинала его по голени, зная, где болит. Или выстреливала таким едким, точно подмеченным замечанием про него, что пацаны вокруг замолкали, а потом ржали, смотря, как у самого Кащея перекашивается лицо от неожиданности и злости. к примеру Кащей, сидя на лавочке, увидел, как она несёт из магазина два тяжеленных пакета. — О, Змейка, помогать Вове будешь? А то он, поди, дома на диване лежит, — крикнул он, ожидая, что она смутится или огрызннется как обычно. Мирослава остановилась, поставила пакеты, вытерла пот со лба и посмотрела на него с холодным презрением. — Да, помогаю. А ты что, Кащей, тут сидишь, воздух трясёшь? Делать нечего, кроме как над девчонками смеяться? Авторитет, блин, нашёлся. И, взяв пакеты, пошла дальше, оставив его с открытым ртом под ухмылки его же пацанов. Она умела бить точно в больное — в его статус, в его самооценку. Она не лезла в их мужские разговоры, но если её задевали, отвечала так, что пощечина казалась милее. Она бегала с ними по крышам и играла в «войнушку» наравне, не требуя скидок. Она была равной в мире, где все остальные девчонки были либо ниже, либо вели свою игру на других полях. Именно эта непохожесть, это бесстрашие и эта колкая, мужская острота ума запали Кащею в душу. Она была для него загадкой, раздражающим и притягательным вызовом. Другие девчонки его или боялись, или хотели. А она — противостояла. И в этом противостоянии, в этих искрах, которые высекались при их столкновениях, и родилась та самая, глубокая, иррациональная тяга, которая в итоге переросла во всё остальное. Она была единственной, кто видел в нём не миф, не страшилку, а такого же подростка с его комплексами и тараканами, и била точно по ним. И он не мог этого не уважать. А где уважение — там один шаг до чего-то большего. ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУИ Мире 14 ему 19 Была зима. Лютый, казанский мороз, скрипящий под ногами снег. Они всей бандой — Кащей, Турбо, Зима, Вова, Марат (ещё пацанёнок),еще несколько пацанов и Мирослава — отгрохали в старой общественной бане на окраине района. После пара, когда кожа горела, а в голове стоял лёгкий звон, все повалили под холодный душ и обратно в парилку. Кащей вышел первым, чтобы остыть и закурить. Он стоял, прислонившись к промёрзлому бревну бани, пуская струйки пара в хрустальный воздух, когда дверь скрипнула, и вышла она. Мирослава. Её лицо было раскрасневшимся от жара, тёмные волосы, собранные в мокрый хвост, уже покрывались инеем. На ней была лишь лёгкая кофта поверх майки, но она, казалось, не чувствовала холода. Она сделала глубокий вдох, и её дыхание превратилось в облако. — Что, Змейка, сбежала? Не выдержала жару? — хрипло спросил он, протягивая ей сигарету по старой привычке. Она молча взяла, прикурила от его зажигалки. Их пальцы на секунду соприкоснулись в ледяном воздухе. Она затянулась, не кашлянув — она уже давно не была той девочкой с первой сигаретой. — От тебя, наверное, сбежали. От твоего рыка в парилке, — парировала она, глядя куда-то в тёмный лес за баней. Он фыркнул. Тишина вокруг была абсолютной, только далёкий лай собаки и их собственное дыхание. Из бани доносился приглушённый гул голосов и плеск воды — остальные были там. — Холодно, — вдруг сказала она, не глядя на него, и переминулась с ноги на ногу. — Дура, в чём вышла-то, — буркнул он, но снял с себя свой старый, пропахший дымом и потом ватник и накинул ей на плечи. Она укуталась в него, и этот жест — она в его одежде, — был на удивление интимным в этой ледяной тишине. Она повернула к нему лицо, и в свете одинокой лампочки над дверью бани он увидел в её глазах что-то новое. Не вызов, не насмешку. Что-то неуверенное, почти уязвимое. Он не помнил, кто сделал первый шаг. Казалось, они просто притянулись друг к другу, как два магнита, уставших от постоянного отталкивания. Его руки нашли её талию под грубым ватником, её пальцы вцепились в мокрый от пара свитер на его груди. Первый поцелуй не был нежным. Он был таким же грубым и настоящим, как и всё, что их окружало. Губы, обветренные морозом, ещё горячие изнутри от бани. Вкус табака, соли пота и чего-то неуловимого, своего. Он длился всего несколько секунд — вечность и мгновение одновременно. Они разъединились так же резко, как и сошлись, услышав, как дверь бани вот-вот откроется. Она сбросила с плеч его ватник, сунула ему обратно в руки, её глаза снова стали острыми, но в них теперь плескался испуг и смущение. — Никому ни слова, придурок, — выдохнула она, и её голос дрогнул. — Сама не болтай, — хрипло отозвался он, чувствуя, как бешено колотится сердце — не от мороза, а от чего-то совсем другого. И она юркнула обратно в баню, в облако пара и голосов, оставив его одного на морозе с вкусом её на губах и с пониманием, что всё только что изменилось навсегда. Они перешли какую-то черту, за которой уже не было пути назад к простым дворовым дразнилкам. МОТОЦИКЛ КАЩЕЯ И ТО КАК ОН ДАВАЛ ЕГО МИРЕ Это была целая эпоха. Его «Ява», ржавая, грохочущая, но ухоженная, была не просто транспортом. Это был символ его статуса среди пацанов и, как выяснилось, его главный козырь в ухаживаниях за Мирославой. Первые поездки (ей 15, ему 20) Сначала он брал её сзади, строго наказав держаться за него покрепче. «Обнимай, а то слетишь, Змейка», — бросал он через плечо, заводил мотор, и они срывались с места так, что у неё захватывало дух. Она вжималась в его спину, чувствуя, как дрожит под ней вся эта железная махина, и кричала от восторга прямо ему в ухо, а он лишь глубже давил на газ, скрывая ухмылку. Это был его способ показать ей мир за пределами двора — быстрый, громкий и свободный. И она влюбилась в эти ощущения. Первый раз за руль (ей 16, ему 21) Это случилось на пустынной дороге у старого аэродрома. Он остановился, заглушил мотор и слез. — Ну что, Змейка, хочешь порулить? Она смотрела на него с недоверием: «Ты с ума сошёл?». — Боишься? —дразнил он, но в его глазах было серьёзное предложение. Он усадил её на место водителя, его руки ложились поверх её на ручки газа и сцепления. Он объяснял коротко, по-деловому: «Это сцепление. Бросаешь медленно, и даёшь газ. Рычаг вот здесь. Не дёргай». Первый раз она заглохла. Второй раз мотоцикл дёрнулся и поехал, неуверенно, со скоростью пешехода. Она визжала от смеха, а он шёл рядом, держа одну руку на раме, готовый в любой момент перехватить управление. В тот день она проехала свои первые 50 метров сама. И в её глазах он увидел не просто восторг, а уважение — он делился с ней своей силой, своей свободой. Особый ритуал Со временем это стало их ритуалом. Он сажал её перед собой, её руки — на руле, его руки — поверх её, его грудь — ей в спину. Так он мог управлять, но у неё была иллюзия контроля. Они мчались по ночным улицам, и он наклонялся к её уху, чтобы перекричать ветер, и его слова — то ли инструкции, то ли что-то другое — жгли её кожу сильнее, чем встречный поток воздуха. Это был самый интимный способ быть вместе — доверять ей свою стальную лошадку, чувствуя каждое движение её тела. Для него это был высший акт доверия. Отдать «Яву» — значило отдать часть себя, своей репутации пацана, который не боится ничего. Но с ней он не боялся. Он видел, как её глаза загораются азартом, а не страхом, и это стоило любых рисков. В эти моменты они были не просто пацаном и девчонкой с его двора. Они были экипажем. Партнёрами. И это чувство было сильнее любого признания. Конечно же разберем отношения между мирославой и родителями когда она уже была подростком. Родители Мирославы, особенно мать, с ужасом наблюдали, как их дочь, умница и отличница, всё больше втягивается в орбиту того самого Косты/Кащея. Их запреты были жёсткими, системными и вызывали обратный эффект. Формы запретов и реакции родителей: 1. Прямые приказы и скандалы: «Я запрещаю тебе общаться с этим гопником!», «Ты его больше не видишь, я сказала!» — это было фоном. За «опоздание» с прогулки, на которой он мог быть, следовали допросы, крики, упрёки в неблагодарности. 2. Контроль и ограничение свободы:Ей переставали давать деньги на карманные расходы (чтобы не могла с ним куда-то пойти), пытались запретить ходить на дворовые гулянки, устанавливали жёсткий комендантский час. Мама могла стоять у окна и ждать её с репетиции, сверяя часы.Но Вова как брат всегда помогал Мирославе отстаивать свои права и был на ее стороне 3. Демонизация Кащея: В разговорах с ней и между собой родители рисовали его исключительно в чёрном свете: «Он тебя погубит», «Он же будущий уголовник», «У него нет будущего, а у тебя — есть!», «Он отвратительный, грубый, необразованный». Они надеялись, что это оттолкнёт культурную девочку. 4. Попытки переключить внимание: Мать активно пыталась занять её «правильными» делами: дополнительные кружки, походы в театры с «хорошими» семьями, навязывание общения с сыновьями своих подруг — «перспективными» мальчиками из хороших семей. Реакция Мирославы на попытки запретов: 1. *Бунт и скрытность. Запреты только подогрели её интерес и желание быть с Кащеем. Она научилась врать, изворачиваться, придумывать отговорки. Их общение ушло в подполье: тайные встречи за гаражами, краденые минуты, переписка через верных Вову и Марата. 2. Романтизация «запретного плода». Кащей в её глазах становился не «гопником», а бунтарём, изгоем, которого не понимают. Его сила, умение жить по своим правилам, уважение пацанов — всё это на фоне родительского давления казалось привлекательнее любой «правильности». 3. Солидарность с братом. Вова, хоть и не одобрял глубину их связи, всегда был на её стороне в вопросах свободы. Он прикрывал её, был связным, и это сплачивало их против родительского диктата. 4. Укрепление связи с Кащеем. Он видел, как её «прессуют» дома. И его отношение к ней менялось — от простого интереса к девчонке со стержнем до чувства защитника, её единственного союзника против всего «взрослого» и «фальшивого» мира. Он стал её побегом, её правдой. Мирослава была очень уперта и никогда не собиралась мирится с правилами родителей.В их мире все было идиально ровно до одного момента. Задержания и арест Кащея Все случилось когда ей было 16 а ему 21 За что задержали Кащея.Это была драка. Не просто дворовая потасовка, а серьёзная разборка с ребятами из соседнего района у гаража «Станкозавод». Причина — дележка территории для парковки «левого» автотранспорта. Кащей, как всегда, был в центре. В ход пошли арматура и кастеты. Кто-то из противников сломал нос, у кого-то сотрясение. Приехавшая милиция застала ещё горячие следы и нескольких участников, включая Кащея, который даже не пытался убежать — принимал последние затяжки, сидя на бампере разбитой «девятки». Как Мирослава узнала.Узнала она не сразу. Вечером во дворе не было его мотоцикла, и сама она его не видела. Пацаны из «Универсама» держали язык за зубами при ней — Кащей строго-настрого наказывал не пугать «Змейку» такими вещами. Правду ей выдал Марат. Младший брат, тогда ещё пацан лет десяти, не до конца понимавший всю серьёзность «кодекса молчания». Он прибежал домой запыхавшийся, с круглыми от возбуждения глазами, и выпалил Вове на комнате общей комнате (вова и мира делили комнату еще тогда) с книжкой, а Мира в этот момент сидела на подоконнике и ждала Кащея — Вова! - Марат с грохотом валился в комнату - Кащея ментовку забрали! Турбо сказал, что он там с «Станкозаводскими» грохнулся! Он не заметил, что Мирослава была тоже в комнате, бледнея с каждым его словом. У неё внутри всё упало. Она не спросила подробностей. Просто рванула к входной двери и натянула первую попавшуюся куртку и выбежала из дома. Вова бросился за ней, пытаясь остановить: — Куда ты?! Тебя не пустят! Но она уже мчалась в сторону райотдела, не слушая. Она не могла просто сидеть и ждать. У чёрного забора с колючкой она и столкнулась с Турбо и Зимой, которые как раз вышли, обдумывая, как «решать вопрос». Увидев её, они переглянулись. — Он там? — спросила она, и голос её дрогнул. — Там, Змейка. Ничего страшного, бывает, — буркнул Турбо, но в его глазах читалась тревога. Она всё поняла. Было не «ничего страшного». Она не плакала. Она просто стояла у этого здания, в котором был он, и чувствовала себя абсолютно беспомощной. Это был один из первых моментов, когда она осознала всю реальность его мира — мир, где вместо вечерних прогулок были кирпичи и милицейские «Волги». И страх за него в тот момент был сильнее любого родительского запрета. Она поняла, что он для неё уже не просто задиристый парень со двора. Он — часть её жизни, и эта жизнь может быть очень опасной. Мирослава очень сильно переживала но как и другие осознавала что его посадят года так на 3-4 точно. Так оно и случилось Кащея осудили на 3 года.НО Мирославу это не сломало никак После суда Кащея отправили в колонию-поселение недалеко от города. Для Мирославы это не стало концом. Это стало вызовом. Она, шестнадцатилетняя, нашла в себе железную решимость. Узнала дни свиданий, правила. Она копила карманные деньги на билеты на автобус, придумывала родителям сложные легенды о дополнительных занятиях и олимпиадах, на которые якобы уезжала на целый день. Свидания были короткими, за стеклом, под присмотром. Она видела его похудевшим, с другим, более жёстким и закрытым взглядом. Но когда он видел её, в его глазах вспыхивала та самая, редкая искра — изумления, благодарности и боли от того, что она видит его здесь. Они мало говорили. Чаще просто молча смотрели друг на друга. Она рассказывала ему новости двора, он спрашивал про братьев. Эти поездки стали для неё смыслом, доказательством её верности и силы чувств. Она чувствовала себя его связью с миром, его спасательным кругом. Родители узнали случайно. Мать нашла в кармане её старой куртки,которую хотела постирать так как уже холода прошли, спрятанную распечатку с правилами посещения колонии и смятый билет на автобус. Разразился скандал атомного масштаба. Отец, человек сдержанный, впервые в жизни вышел из себя. Её обвиняли во всём: в позоре, в связях с уголовником, в том, что она губит свою жизнь. Слова не действовали — она молчала, сжавшись в комок. Тогда в ход пошло «воспитание». Отец, в приступе ярости, ударил её — не сильно по меркам улицы, но для благополучной семьи это было землетрясением. Это был не просто шлепок, а удар, полный отчаяния и ненависти к тому миру, в который она уходила. Для Мирославы это стало окончательным крушением веры в семью как в опору. После скандала её превратили в узника. Её лишили всех свобод. Ключ от квартиры теперь всегда был у матери. Её провожали и встречали из школы лично. О прогулках с братьями не могло быть и речи. Из дома её выпускали только в школу и обратно. Все контакты были под контролем. Эпоха была до всеобщей мобилизации, так что отрезать её от мира было просто — забрать все деньги, не пускать к городскому телефону, который стоял в прихожей на виду у всех. Родители увидели спасение в жёсткой, авторитарной смене курса. Они объявили, что она будет поступать в медицинский институт. Не спрашивая. Это был их ультиматум и план по «исправлению». Её завалили учебниками, наняли репетиторов по химии и биологии. Учёба должна была заполнить всё её время и мысли, вытеснив оттуда «гопника». Каждый её вздох, каждое отвлечение от книг встречалось подозрительным взглядом и упрёком. Вова и Марат пытались вступиться. Вова, уже взрослый парень, пытался говорить с отцом рационально: «Она сломается!», «Вы её потеряете!». Марат,совсем юный и горячий, кричал на мать, обвиняя её в жестокости. Но родители, охваченные страхом и чувством, что теряют контроль, были глухи. Они видели в братьях не защитников сестры, а соучастников её «падения», тех, кто покрывал её связь с Кащеем. И тогда Мирослава окончательно захлопнулась. Она перестала бороться, перестала плакать, перестала пытаться что-то объяснить. Она сделала то, чего от неё хотели, но в самой страшной для родителей форме. Она стала идеальной, безмолвной заключённой. Она целыми днями молча сидела над учебниками, но это была не учёба, а бегство в бездушие. Она не выходила гулять даже с братьями, отказывалась от их тихих попыток поговорить, от их поддержки. Она построила вокруг себя непробиваемую стеклянную стену. Она механически ела, спала, училась. Её глаза, всегда такие живые, стали пустыми. Она сдалась, но не родителям. Она сдалась миру, который отнял у неё самое важное, и теперь просто ждала, когда этот кошмар закончится, не веря, что может быть иначе. Это была её тихая, отчаянная форма протеста — жить, не живя.В мерах наказания Вову переселили к Марату и Мирослава попросту закрывалась в комнате и могла не отвечать Вове,когда он пытался поговорить с ней. Кащей конечно же не знал, почему Мира перестала его навешать и мог только голову ломать. Время летело. Через два года Мира и Вова окончили школу и мирослава смогла поступить в престижный медицинский институт в Москве,в который хотели родители и уехала из Казани. Ей еще тогда хотелось хоть в последний раз взглянуть на Кащея но знала что ей не дадут. На перонне она долго обнималась с Вовой и плакала ему в плече все слезы,которые так долго хранила и что то шептала на ухо и Вова кивал.Когда обьявили, что поезд уже будет отправлятся Мирослава зашла в поезд и Вова еще долго стоял на перонне с Маратом,махая ей. Другие пацаны Универсама тоже скрытно были на пероне и махали ей. Это был один из самых тяжелых и молчаливых моментов во всей их истории. Вот как это могло произойти. Два дня спустя после отъезда Мирославы Вова вышел из подъезда, чтобы купить сигарет. Осенний воздух был пронзительным. И вот он увидел его. Кащей стоял у подъезда дома, слегка дальше. Он только-только вышел на свободу — это было видно по слишком свежей, короткой стрижке, по бледному, ещё не привыкшему к уличному свету лицу и по той особой, настороженной осанке, которую приобретают те, кто долго был за решёткой. Он курил, внимательно, будто заново, оглядывая родные задворки. Их взгляды встретились. Кащей медленно направился к Вове. Шаг у него был твёрдым, но во всём облике читалась усталость и напряжение. Он остановился в двух шагах. — Ё, Адидас, — голос его был хриплым от долгого молчания или от сигарет. Он кивнул в сторону окна Мирославы, где теперь горел свет только в гостиной — родители смотрели телевизор. — А где Змейка? Дома, что ли, заперта? Он говорил с той же старой, полупрезрительной нежностью, полагая, что всё осталось как было: он вернулся, а она всё там же, под домашним арестом, и теперь, когда он на воле, всё можно будет как-то исправить. Вова почувствовал, как у него сжалось горло. Он видел, с какой надеждой, пряча её за маской равнодушия, Кащей спрашивает. Вова молчал пару секунд, глядя куда-то мимо него, а потом сунул руку во внутренний карман своей куртки. — Она уехала, — тихо сказал Вова, избегая его взгляда. — В Москву. На учёбу. Три дня назад. Он увидел, как лицо Кащея буквально окаменело. Все мелкие мышцы застыли, глаза сузились, превратившись в две узкие щели. В них промелькнуло что-то дикое — недоверие, удар, предательство. Он ждал всего что угодно, но только не этого. — Как… уехала? — прозвучало глухо. Вова не стал объяснять про домашний арест, про скандалы, про её молчаливое отчаяние. Вместо этого он вынул из кармана толстый, запечатанный конверт, который Мирослава вручила ему в последнюю ночь перед отъездом. Она отдала его со словами: «Только ему. Лично в руки. Когда увидишь.» -прошептала она тогда на пероне.И больше ничего. — Она… велела тебе отдать, — Вова протянул конверт. — Когда ты выйдешь. Кащей медленно взял его. Его пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. Конверт был тяжёлым. Он ничего не сказал. Просто развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, сжимая в руке этот бумажный прямоугольник, в котором, как он понимал, могла быть либо его отповедь, либо его приговор. Он ушёл в осенние сумерки, а Вова остался стоять, чувствуя себя предателем, хотя просто выполнил волю сестры. Он понимал, что только что перерезал последнюю ниточку, связывавшую Кащея с его старой жизнью и надежду. Кащей ушёл в самое глухое место — в свой качалку, которая была в заброшенном подвале недалеко от гаража «Универсама». Здесь пахло сыростью, ржавчиной и его потом. Он сел на единственный целый ящик, зажёг огарок свечи, вкопанный в бутылку, и только тогда разорвал конверт. Из него выпал не листок, а небольшой, потрёпанный блокнот в картонном переплёте. Тот самый, что она всегда носила с собой в школу для конспектов. Он открыл его. Страницы были полностью исписаны её быстрым, энергичным почерком. Не по порядку — просто поток мыслей, которые она не могла высказать вслух. Письма, которые никогда не будут отправлены. Дневник, адресованный только ему. Он начал читать. Сначала медленно, потом всё быстрее, его глаза бегали по строчкам, впитывая каждое слово. Там было всё: * Острая, режущая тоска по нему, по их прогулкам, по запаху его куртки. * Ярость и боль от домашнего ареста, от удара отца, от ощущения себя птицей в клетке. * Подробности её дней: что она ела, что читала (кроме учебников), какие облака видела из окна — всё, что она хотела бы ему рассказать. * Слухи о нём, которые до неё доходили через братьев (Турбо сказал, что у тебя там всё нормально; Зима передал, что ты держишься). * **И бесконечные, повторяющиеся извинения.** «Прости, что не пришла в последний раз перед отьездом, они следили». «Прости, что вот так сбежала, я просто не выдержала». «Прости, что не смогла быть сильнее, что сломалась». «Прости за всё». И сквозь все эти извинения, как рефрен, прорывалось главное: «Я скучаю. Страшно скучаю. Каждый день. И боюсь, что ты меня забудешь там». Он читал, и его каменное лицо, только что бывшее маской ледяного шока и обиды, начало меняться. Челюсть разжалась. В глазах, сначала полных недоверия, появилось что-то влажное и хрупкое. Он видел не просто слова. Он видел её борьбу. Видел, как она, запертая в четырёх стенах, пыталась сохранить связь с ним единственным доступным способом — на бумаге. Каждая строчка была доказательством, что она не сдалась и не забыла. Что её молчание было не предательством, а вынужденной обороной. Что её отъезд был не бегством от него, а бегством от тюрьмы, в которую её превратили её же родители. Он закрыл блокнот, крепко сжал его в руке, прижал к груди и закрыл глаза. Всё его зло, вся горечь от мысли, что она его бросила, ушли, сменившись новой, ещё более острой болью — от осознания,через что она прошла одна. И бешеной, животной злостью на тех, кто её к этому принудил. Теперь у него была не просто память о ней. У него была её исповедь. Её крик, запертый в страницах блокнота. И это делало её отсутствие ещё невыносимее, но и давало новую, странную силу. Она ждала его. Все это время. Теперь он это знал. ПРИЧИНЫ ПОЧЕМУ КАЩЕЙ НЕ ПОЕХАЛ ЗА МИРОСЛАВОЙ 1. Чувство вины и желание дать ей шанс на *нормальную жизнь*. Прочитав её дневник, он понял **цену**, которую она заплатила за их связь. Домашний арест, избиение отцом, слёзы, отчаяние. Её побег в Москву был для неё спасением, глотком воздуха. Приехать туда, вломиться в её новую, хрупкую жизнь — означало снова принести с собой её прошлое, тень тюрьмы, давление. Он, возможно впервые, подумал не о своём желании, а о её благе. Он решил дать ей шанс — отучиться, встать на ноги, стать тем, кем она мечтала, без его груза. 2. Его положение. Он только что вышел из колонии. У него был испытательный срок, он был на учёте. Самовольная поездка в другой город, да ещё и с целью поисков девушки, могла легко обернуться нарушением и возвращением за решётку. Он был не свободен. Его свобода была условной. 3. Страх отвержения (маска гордости). Несмотря на её письма, в глубине души грыз червь сомнения: «А вдруг она уже передумала? Вдруг Москва её изменила?». Явиться к ней, как нищий духом, после зоны, и получить отказ — это был бы удар, который он мог не пережить. Проще было ничего не менять, сохранить в памяти тот образ «его Змейки», который у него был, чем столкнуться с возможной горькой реальностью. 4. Незнание, как это сделать. Москва для него была абсолютно чужим, враждебным миром. Не те дворы, не те законы. Он был царём своих задворков, но там он становился никем. Как искать одну девушку в городе-монстре? Куда ехать? Что сказать? Его сила была бесполезна там. Эта беспомощность парализовала. 5. Обещание, данное самому себе (или ей в мыслях). Прочитав, через что она прошла, он мог дать себе внутреннюю клятву: «Я не стану её цепью. Если она вернёсь — она будет моей навсегда. Если нет… значит, так надо для её счастья». Это был саможертвенный, грубый и в чём-то глупый рыцарский поступок со стороны человека, не привыкшего к таким тонкостям. 6. Восстановление своего статуса. После зоны нужно было срочно восстанавливать авторитет в своём мире. «Универсам» не мог остаться без лидера. Поездка в Москву на неопределённый срок означала бы потерю всего, что у него было здесь — уважения, влияния, бизнеса. Он не мог позволить себе выглядеть сбежавшим за юбкой. Вернемся к началу истории. Это была встреча-взрыв, встреча-землетрясение. Чувства Кащея были настолько сильными и противоречивыми, что их можно описать лишь как вихрь, сметающий всё на своём пути, когда он видел Мирославу спустя долгих 4 года. 1. Первая доля секунды: Шок и немое узнавание. Увидев её среди пацанов, он на миг **замер**. Мозг отказывался верить. Это была она, но не та. Не девчонка в поношенной куртке, а уверенная, взрослая женщина с московской выправкой. В его сознании на мгновение всё рухнуло, а потом собралось заново, но уже вокруг этого нового образа. 2. Волна ярости и боли. Это было самое сильное, что накрыло его сразу после шока. Ярость — на время, на расстояния, на её спокойный, взрослый взгляд, который будто говорил: «Я жила без тебя, и у меня всё хорошо». Боль — острая, животная, от того, что четыре года пустоты встали между ними живой стеной. Вся тоска, всё ожидание, все мысли о ней в один миг обернулись против него острым лезвием. 3. Дикое, неконтролируемое чувство собственности. «Моя». Это было первое, что прошило его мозг после шока. Она вышла из ЕГО подъезда, стояла на ЕГО дворе, среди ЕГО пацанов. Четыре года ничего не изменили в этом базовом инстинкте. И вид того, как она стоит там, такая чужая и такая своя одновременно, сводил с ума. 4. Гордость и уязвлённое самолюбие. Он видел, как она изменилась. Стала сильнее, увереннее. И часть его гордилась этим. Это была ЕГО Змейка, выросшая в настоящую львицу. Но тут же — уязвлённое самолюбие. Она достигла этого без него. Она не нуждалась в его защите все эти годы. Это било по самой сути его мужской роли рядом с ней. 5. Щемящая, старая нежность, прорывающаяся сквозь броню. Несмотря на всю ярость, когда он разглядел её лицо, её глаза (те же самые!), под курткой угадывались знакомые черты той девчонки... что-то внутри сжалось. Это было то самое чувство, которое он годами давил в себе, прятал под цинизмом и злостью. Оно прорвалось наружу, свело челюсть и заставило говорить с ней не просто как с чужой, а с вызовом, в котором сквозила вся накопленная тоска. 6. Жгучее любопытство и ревность. Кто она теперь? Что за жизнь у неё была? Был ли... кто-то ещё? Вопрос о «женихе», который он позже задаст, уже клокотал где-то внутри в тот самый момент. Он хотел всё знать, и одновременно боялся услышать ответ. 7. Решимость вернуть. Всё это — шок, ярость, боль, собственность, нежность — в доли секунды сплавилось в одну титаническую решимость. Она вернулась. На его территорию. И теперь он не отпустит. Никакие четыре года, никакая Москва, никакие женихи не имели значения. Она была здесь. И теперь она снова станет *его*. Вся его воля, вся его сила сфокусировались на этой одной цели. Встреча вывернула Кащея наизнанку. Он не просто увидел старую знакомую. Он столкнулся с живым воплощением всех своих самых сильных и болезненных чувств за последние четыре года. И с этого момента для него началась не новая глава, а новая война — война за то, чтобы вернуть потерянное время и доказать и ей, и самому себе, что их история не закончилась. Конечно все последующие поступки он делал не по зову ума, а по зову сердца и чуств к мирославе которые он не потерял.Кащей приехал под её дом сам. Это было импульсивное, неудержимое решение, рождённое внутри него в тот самый миг, когда он впервые за четыре года увидел её во дворе.