Глава седьмая. Платонически.

             — «Мама», «Маленькие женщины» или «Ночь живых мертвецов»?       С кровати донесся приглушенный голос Аделин:       — «Волны».       Глаза вдвое увеличились в размере.       — «Волны»? Уверена?       Послышался вздох:       — Да, Элизабет.       — Ладно…       Покидая комнату, старшая окинула младшую таким взглядом, словно та обзавелась лишними головами. На самом деле, она выглядела просто изможденной, пьяной и закутанной в одеяло с «Пороро». Через минуту Элизабет вернулась, включила фильм и забралась к сестре на кровать. Прихватив половину одеяла, она натянула его поверх платья, не желая переодеваться. Комнату залил мягкий свет телевизора, и девушки погрузились в молчаливый просмотр.       — Лиз? — прошептала Аделин.       — А?       — Что ты думаешь о Гуке?       Гуке? Кажется младшая уже придумал для него кличку. Интересно. Элизабет помедлила.       — Я пока не могу дать определенного ответа, — произнесла наконец.       — Сегодня у нас состоялся небольшой разговор.       — Правда?       — Да. И, знаешь, прошло не так уж плохо. Он несколько прямолинеен в общении, но я не испытываю к нему неприязни.       Шатенка вернулась к просмотру фильма, не находя подходящих слов. Безусловно, она была рада за сестру, что та смогла наладить контакт с будущим супругом. Однако, к ее удивлению, в груди возникло необъяснимое чувство сдавленности.       — Лиз? — тихо позвала Аделин, потянувшись к прикроватной тумбочке.       — А?       — Отправь, пожалуйста. Я не могу.       Девушка взяла телефон с заранее набранным сообщением, адресованным «Нами» – то было кодовое имя Намджуна. Оно состояло из простого «Прощай». Дыхание перехватило, однако Элизабет отправила послание: вот так одно-единственное слово, набранное на экране телефона, способно изменять чужие жизни и разбивать сердца. Хотелось бы поступить так же, только для другого человека.       — Готово.

* * *

      Элизабет, уютно устроившись за кухонным столом, скрестив ноги на стуле, погрузилась в созерцание дождевых капель, стекающих по оконному стеклу.       — Нет, нет, нет! — Анна с негодованием отбросила деревянную ложку на кухонный остров, едва попробовав юккедян, приготовленный Аделин. Сегодняшний наряд родительницы состоял из фиолетового спортивного костюма, а её волосы, по обыкновению, были частично собраны наверх.       — А теперь ты убила Чонгука.       Младшая тяжело вздохнула, её лицо исказила гримаса раздражения       — О, небеса! Где же я вновь совершила ошибку?       — Соус столь горек, что даже мертвец от него бы воскрес, дабы вновь испустить дух.       Элизабет не смогла сдержать смешка. Предыдущее кулинарное творение Аделин заняло так много времени, что её бедный муж пал жертвой голода. Анна выразительно покачала головой.       — Impossible. Не знаю, как ты умудрилась дожить до таких лет, не умея приготовить un plat si simple. Хватит заниматься ерундой, надо заставить тебя проводить все время на кухне.       Младшая, прислонившись к кухонной столешнице, казалась воплощением домашнего уюта, несмотря на явное отсутствие кулинарных талантов. Её белая фартучная ткань скрывала футболку с принтом какого-то аниме, которая, к слову, была длиннее её шорт, а яркая жёлтая бандана надёжно удерживала волосы от лица.       — Лиз, вон, тоже не блещет кулинарными способностями, — прозвучало замечание.       Старшая, лишь нахмурилась.       — Но не ей ведь выходить замуж через две недели! — отрезала мама сестёр.       Слова повисли в воздухе, создавая гнетущую тишину, которую лишь изредка нарушали глухие удары дождевых капель о стекло. Неловкость ощущалась почти физически. В Элизабет, словно искра, вспыхнуло острое желание немедленно разрядить напряжённую атмосферу. В этом, по крайней мере, она была настоящим мастером.       — Мама, сомневаюсь, что плохой суп станет причиной кончины Чонгука. Учитывая, сколько он пережил количество пулевых ранений, кулинарные эксперименты Аделин вряд ли окажутся для него фатальными.       — Три, — уточнила младшая, оживившись.       Элизабет снова нахмурилась.       — Что?       — Его подстрелили три раза.       — Quelle horreur, — возмутилась Анна, — не говорите о подобных вещах.       В Элизабет заворочался интерес – и она выпалила:       — А ты откуда знаешь?       Сестра обернулась к шатенке, в ее глазах зажегся огонек.       — Я вчера его спросила.       — Ты сделала… что? Аделин! — зазвучал глухой голос Анны из кладовки.       Старшая выпрямилась на стуле.       — И он тебе сказал?       — Ну… не совсем. Он только посмотрел на меня сверху вниз, как будто я его раздражала. Но нас услышала Соджин – и она утверждает, что с ним это было три раза.       — Ты хоть немного думаешь, прежде чем говорить? Кто вообще спрашивает о таком?       Женщина не удостоилась ни единого взгляда от дочерей, хотя те едва сдерживали улыбки. Сёстры увлеклись своей любимой игрой: кто первой выведет родительницу из себя так, что она сбежит из кухни, рассыпая французские проклятия. Первым шагом обычно было полное пренебрежение её словами.       — А Соджин ему кто? — спросила Элизабет, почти на сто процентов уверенная, что Чон был единственным ребёнком. Она могла быть его кузиной, но интуиция подсказывала, что это неверно. Аделин рассмеялась. — Сестра? Кузена.       — Нет. Мачеха.       У старшей аж челюсть отвисла.       — Да она же его младше!       — На год, — подтвердила сестра.       — Офигеть. Ты представляешь, каково это — спать с мужиком, который в два раза тебя старше?       — Ли Элизабет!       Аделин вытаращила глаза.       — Ты что, думаешь, она с отцом Чонгука не спала?       — Немедленно прекратите!       Шатенка скривила губы.       — Ага, конечно! Они же были женаты. Ну хоть в миссионерской позе-то…       — Assez. — Анна, сбросив фартук на столешницу с явным раздражением, стремительно направилась к двери и вышла, не умолкая, по дороге, проклиная на французском своих нечестивых дочерей. Тем временем кухня наполнилась веселым смехом       — Поверить не могу, что Соджин мачеха Чонгуку, — сказала Элизабет и быстро добавила:  — Или была ею.       — Ага. — Аделин сунула палец в суп и вытащив говядину, попробовала, и скорчила гримасу. — Но вообще я не думаю, что у них отношения как у любящей матери с сыном.       — Точно, — согласилась Элизабет. — Скорее, наоборот.       Аделин покачала головой.       — Нет, тоже не то.       — В смысле?       — Я готова поспорить на всё, что у меня есть, что они переспали, — заявила младшая, вытирая поверхность стола. Глаза Элиз изумленно распахнулись.       — Неужели? — переспросила шатенка. Младшая кивнула. Обычно на вечеринках и мероприятиях её сестра держалась в тени, незаметно растворяясь в толпе. Однако с годами она стала гораздо более наблюдательной, особенно когда ей действительно хотелось разобраться в чем-то. Элиз признала, что сестра, скорее всего, была права. Но мысль об этом казалась ей какой-то неправильной, почти кощунственной. Спрыгнув со стула, она подошла к плите, где на огне стояла кастрюлька, и попробовала бульон с края деревянной ложки. Горечь обожгла ей рот.       — Ого! Ну и… э-э-э…       Аделин хохотала, вытягиваясь изо всех сил к чашке на верхней полке. Прыжок не принес успеха, вызвав лишь недовольное рычание, и она, бросив затею, обернулась к Элизабет с раздраженным взглядом.       — Ёнхо и Минсо внизу, — заметила Элизабет. — Наверняка голодные.       — А мне-то что? — Аделин замолчала. В ее глазах появилось понимание, и, оттолкнувшись от тумбы, она решила:       — Ладно, пойду скажу им, что обед готов

***

      Дождь размывал уличные огни в красные и оранжевые пятна на стекле. Вечернее небо, обманывая своим видом, казалось ночным, хотя было только шесть. Телефон Ёнхо вновь завибрировал и загорелся на приборной панели.       — Элизабет, прочти, — попросил он.       — Нет уж, — возразила она. — В прошлый раз я наткнулась на то, что не хотела видеть.       — Тогда не пеняй, если я буду смотреть в телефон за рулем.       Шатенка тяжело вздохнула и взяла мобильный.       — От «Блондинки С Хонде», — сообщила она, не удивляясь причудливым именам в его списке контактов, вероятно, чтобы не путать многочисленных знакомых. — «Я больше не хочу тебя видеть», — без выражения прочитала девушка и быстро положила телефон обратно, прежде чем могла появиться какая-нибудь «прощальная» фотография.       Ёнхо нахмурился, держась за руль одной рукой. На нем были черные брюки и белая рубашка без галстука – явно спокойный день, наверное, даже собирался дольше Элизабет. Сегодня у её родителей был ужин с партнером отца, но она уже предупредила бабушку, чтобы та не волновалась: ливень был такой, что можно было спокойно отмазаться от ужина, сославшись на метеозависимость. В машине они были вдвоем, и Ёнхо, как всегда, собирался высадить её и поехать к какой-то новой девушке. Точно не блондинке, похоже. Он провел рукой по своим темным, блестящим от лака волосам, зачесанным назад.       — Элизабет, вот скажи мне как женщина… как ты это сообщение воспринимаешь?       Она немного помолчала.       — Видимо, она не в настроении тебя видеть.       — И это включает в себя секс?       — Именно.       Его лицо помрачнело.       — Вот же-ж.       Девушка передразнила его тон.       — Сочувствую.       Ёнхо остановился у театра, наклонился и открыл дверь.       — Дай им всем жару, сестренка. Буду через тебя в девять.       — Спасибо. — Она схватила сумку и выпрыгнула из машины.       — Лиз. — Ёнхо, с убийственной серьезностью, уставился на нее, положив руку на спинку сиденья. — Как думаешь, ее "нет" распространяется и на минет?       Элизабет закатила глаза.       — Ты отвратителен.       Кузен усмехнулся.       — Ни пуха!       Шатенка, закинув сумку на плечо, направилась к зданию театра, по пути приветствуя коллег-танцоров. Театр был невелик, но отличался солидной репутацией – отец вряд ли одобрил бы ее занятия в менее достойном месте. Внутри царила атмосфера роскоши: сверкающие огни, нежные кремовые стены, яркие акценты красного и золотого. Девушке нравилось это сияние, она находила радость в ярком макияже, нарядных костюмах и в общении с друзьями, пусть и не самыми близкими, но все же родными по духу. К тому же, танцы служили прекрасной физической тренировкой. Однако та искра страсти, что когда-то зажигала ее, стремительно угасала, и она не могла предсказать, как долго еще будет продолжать заниматься этим.       Внезапно Элизабет услышала глубокий мужской голос:       — Скажи, что согласишься пойти со мной на свидание.       Не удостоив парня взглядом, Элизабет лишь улыбнулась и отрицательно покачала головой.       — Нет.       — Хочешь суши?       Девушка наморщила нос.       — Понял, никаких суши. Что-нибудь французское? Круассаны?       — Ха-ха! — шатенка фыркнула.       — Ты завтра придешь?       Юнджи, типичный для танцоров стройный блондин, всегда улыбался. Он был мил и учтив, но совершенно не привлекал Элизабет. Он был тем другом, который жаждал большего, но она, заботясь о нем, не позволяла ему перейти черту. Элизабет усвоила этот урок. Она часто размышляла, как бы Юнджи отреагировал, узнав правду о ее семье. Скорее всего, он бы перестал приглашать ее на свидания. Имя ее отца было общедоступной информацией. В школе для девочек, где училась Элизабет, одноклассницы быстро все выяснили, и она тут же стала изгоем. В отличие от Аделин, которая легко находила друзей в театральном кругу, Элизабет не везло в этом плане.       — Да, я приду, — наконец согласилась она. — Со мной будет мой кузен, надеюсь, это не помешает.       — Ах да, Ёнхо. Ваша семья вообще в курсе, что женщинам не обязательно быть под постоянным присмотром? Элизабет усмехнулась.       — Они в курсе.       Шум голосов усилился, проникая за кулисы, где в тени ожидали своего выхода еще десяток танцоров.       — Последнее предложение, — отчеканил Юнджи. — Чизбургеры. Приводи Ёнхо, и устроим тройничок.       Элизабет рассмеялась.       — Сомневаюсь, что он по мальчикам.       На этот раз «ха-ха» прозвучало из уст Юнджи.

***

      Опираясь спиной о холодную стену, Элизабет стояла у приоткрытой двери заднего выхода. Снаружи клубился туман, смешиваясь с потом, стекавшим по её обнаженному животу. До неё доносились звуки города: шуршание шин, отдаленный вой сирен и смех из соседнего бара.       — Отличное выступление, — прозвучал голос. Девушка подошла, убирая волосы с вспотевшего лба Элизабет и собирая их в пучок. Шатенка обернулась. Занавес поднялся, затем, после виртуозных движений, опустился. Выступление прошло успешно.       Едва девушка покинула зал, как почувствовала чью-то руку на своих плечах.       — Я знаю, что это было моё последнее предложение, но мне вдруг пришло в голову: я ещё не предлагал китайскую еду.       Элизабет покачала головой и натянула улыбку, хотя и представить не могла, как пойдёт к машине, обнимаясь с Юнджи. Она любила Ёнхо, но её кузен работал на отца, который был ответственен за ту трагедию, что навсегда осталась в её памяти. Ёнхо тогда бездействовал, лишь молча наблюдал. Элизабет не верилось, что он сможет помешать повторению подобного. В тот самый миг, когда они добрались до вестибюля, и девушка уже собиралась убрать руку парня с плеч, её сердце внезапно остановилось, как и её ноги. У дверей стоял Чонгук, прислонившись к стене, руки спрятаны в карманы. Внутренности Элизабет сжались в тугой узел, и она оттолкнула руку Юнджи ровно в тот момент, когда он увидел Чонгука.       — Семья? — неуверенно уточнил парень.       — В некотором роде, да, — ответила она, не желая вдаваться в подробности под пристальным взглядом Чонгука. Казалось, он решил, что теперь, будучи частью семьи Ли, его долг — разбираться с теми, кто проявляет к ней интерес. Элизабет почувствовала прилив раздражения. У нее и так полно родственников, включая вспыльчивого брата; ей не нужен еще один мужчина, лезущий в ее дела. Но Чонгук подходил к вопросам основательно, ведь даже Ёнхо не смотрел бы на парня, посмевшего ее обнять, с такой жесткостью в глазах.       — Значит, китайская еда отменяется?       — Юнджи, прости, сегодня никак.       — Понял, — парень отступил, видимо, задетый ее тоном. — Тогда до завтра, Лиз.       Наконец-то удушающее беспокойство ослабло: Юнджи, к счастью, ушел целым и невредимым. Элизабет в такие моменты особенно остро ощущала и ненавидела тот факт, что все мужчины в её жизни были не в себе. Однако истинное желание сбежать охватывало её лишь однажды, в прошлом, когда она еще верила, что является просто пленницей мира притворных улыбок, обреченной на страшную судьбу. Внезапно вся эта фальш рухнула, оставив Элизабет одну в центре огромного и пугающего города. Она быстро поняла, что стала чужой, и что мир, в котором она выросла, уже запятнал её. Мужчина с чистой совестью и незапятнанными руками был ей не пара. Элизабет причинила боль хорошему человеку, но когда он касался её в самых сокровенных местах, она желала, чтобы он был жестче, чтобы в нем скрывалась та же тьма, что и в мужчинах, среди которых девушка росла.       Любовь не предназначалась Элизабет. Зачем оплакивать то, что никогда не станет твоим?       Шатенка поправила ремень сумки и двинулась ему навстречу, каждый шаг отдавался в такт её учащенному пульсу. Остановилась в паре метров: она ни за что не приблизилась бы к Чону на расстояние вытянутой руки, когда он смотрел так напряженно.       — А Ли Сонхо известно, что ты целуешь мужчин на сцене?       Вопрос застал Элизабет врасплох, она стиснула ремень сумки влажной ладонью. Похоже, Чонгук пробыл здесь достаточно долго, чтобы увидеть завершение постановки. Где же, в конце концов, был Ёнхо? Судя по взгляду мужчины, её ждала расправа. Элизабет неловко переступила с ноги на ногу.       — Я никого не целовала.       Хотя её слова не соответствовали действительности, шатенка была полна решимости найти выход из этой непростой ситуации. К тому же, Чонгук был осведомлен о попытках Юнджи пригласить её куда-то, а также о том, что на сцене она поцеловала именно его. Всё это могло создать впечатление, гораздо более неблагоприятное, чем реальное положение дел. Для мужчин в её семье подобное поведение считалось крайне двусмысленным, почти равносильным публичному обнажению перед конкретным мужчиной. Семья Ли отличалась эксцентричностью, и, судя по всему, мужчины из семьи Чон были не менее импульсивны.       Мужчина отстранился от стены и приблизился к девушке, но внезапно остановился.       — Неужели? И как ты это объяснишь?       Её щёки залил румянец.       — Я играла Смерть. Я… высасывала из него жизненные силы.       Её слова, видимо, попали не в бровь, а в глаз, потому что мужчина помрачнел ещё сильнее. Вероятно, именно глагол "высасывать" стал камнем преткновения. Его взгляд, словно скальпель, проникал под кожу, заставляя её заливаться краской.       — Абсолютно платонически, — выпалила Элизабет. В глазах мужчины сверкнула насмешка.       — Если ты касаешься губами мужчины и что-то сосешь, это уже не платонические отношения.       Как он посмел так пошло интерпретировать невинный, лёгкий сценический поцелуй! Внутри неё разгоралась ярость. Кто он такой, чтобы диктовать ей, кого можно целовать? Вот уж нашёлся, "Мистер Сплю-С-Мачехой-И-С-Кем-Попало"! Обида сжала горло, не давая вымолвить ни слова. Элизабет просто прошла мимо. Жених сестры, сняв с её плеча спортивную сумку, двинулся следом.       Туман сгущался, и девушка, моргая, искала глазами машину Чона. Вот она, на обочине – черная, вся такая блестящая. Она не собиралась сразу садиться, ждала Ёнхо, поэтому просто переминалась с ноги на ногу, пока Чонгук закидывал её сумку назад. Он хлопнул дверью и повернулся к Элизабет:       — Ну что, так и будешь тут стоять или сядешь уже?       — А где Ёнхо? — спросила она. Чонгук открыл пассажирскую дверь:       — У него дела с твоим отцом.       Элизабет сразу поняла, что это значит: сегодня в Сеуле что-то случится. Странно, что папа отправил Чонгука с ней, особенно учитывая, как он ей не доверял в плане мужчин. И почему он попросил именно его? От одной мысли о том, чтобы застрять с ним в машине, по телу пробежала неприятная дрожь, словно перед прыжком в бездну.       — В машину. Сейчас же, Элизабет, — резко произнес он, и девушка вздрогнула. Никогда прежде она не чувствовала такого глубокого отторжения. Ей хотелось заставить его произнести "пожалуйста", но, подняв глаза и столкнувшись с его испепеляющим взглядом, она мгновенно отказалась от этой мысли и без промедления села в эту чертову машину. Негодование смешалось с растерянностью. Что Чон собирается делать с информацией о Юнджи? Ей казалось, отец не против сценического поцелуя, но мужская рука на её плечах и разговор о свидании… Её желудок свело судорогой. Чон мог понять это совершенно превратно.       Как только Чонгук занял место рядом и захлопнул дверь, мир Элизабет сузился до размеров салона. В наступившей тишине она отчётливо слышала биение собственного сердца. Неожиданно накатило тепло, словно заработал обогрев, а туман за лобовым стеклом, стекая каплями, преображал пейзаж. Мысль о том, что они вдвоём в этом тесном пространстве, крутилась в голове, повергая её нервы в полный беспорядок. Не проронив ни слова, Чонгук отправил кому-то сообщение – скорее всего, Ли Сонхо. Элизабет могла лишь догадываться о его содержании, например: "Забрал груз без проблем".       Внутреннее напряжение шатенки было так велико, что она непроизвольно впилась ногтями в ладони. Она совершенно не знала, как начать диалог с ним. Привыкшая легко общаться, она теряла всякую способность к рациональному мышлению, стоило Чонгуку оказаться рядом.       — Вам… — Элизабет колебалась. — Возможно, наше знакомство… в церкви на прошлых выходных, началось не совсем правильно. Я правда не хотела так на вас смотреть.       Он покосился на неё.       — Я хотела извиниться, — начала шатенка, выдавливая на лице самую милую улыбку. — Сначала я сомневалась в вашем браке, но теперь мне кажется, что вы с Аделин идеально подходите друг другу.       Но ее попытка примирения не увенчалась успехом. Он лишь презрительно хмыкнул, швырнул телефон на приборную панель и холодно произнес:       — Очень мило, но это не помешает мне рассказать отцу о твоем танцоре.       Улыбка Элизабет мгновенно сползла с лица, а внутри все сжалось от страха. Он вставил ключ, повернул его, и салон наполнился тихим звучанием металлической группы – той самой, что слушала Аделин, как невольно заметила Элизабет.       — Подождите! — Элизабет вскинулась, схватив ручку переключения каналов, как будто могла только так остановить его. Чонгук посмотрел на её руку, а потом перевел взгляд на лицо, явно намекая, что не собирается давать ей времени на раздумья и может приступить к решительным действиям. — Поверьте мне, между нами ничего нет! Это даже не было поцелуем! Я… лишила его жизни. Совершенно платонически.       Мужчина промолчал, но его неподвижная поза внушила девушке надежду, что он хотя бы начал колебаться. Элизабет сглотнула.       — Прошу вас…       Он сверкнул глазами.       — Вас?       Шатенка замялась, открыла было рот, но тут же захлопнула его, решив промолчать. Репутация Чон Чонгука, человека, которого она почти не знала, была ей известна, и она не желала переходить с ним на "ты". Минуту они провели в напряженном молчании, пока он не покачал головой.       — Обычно, если что-то нужно от человека, стараются ему угодить. Это азы любых переговоров, — с легкой усмешкой поучал он, словно обращаясь к ребенку, чем вызвал раздражение Элизабет.       — Я не веду переговоры с обманщиками, — резко ответила она, не успев сдержаться. Чонгук провел рукой по лицу, и его веселое выражение исчезло.       — Туше, — брюнет, с легким оттенком удивления, окинул ее взглядом, явно впечатленный ее дерзостью. — Тогда докажи.       Элизабет нахмурилась, пытаясь осмыслить его слова.       — Что именно доказать?       — Что ваши это было исключительно платонически.       — И каким образом я должна это… — Внезапно ее осенило, и волна осознания, подобно стае взволнованных бабочек, пронеслась по ее нутру. Понимание его истинного желания, столь очевидного и при этом шокирующего, заполнило собой все ее мысли, подобно гигантскому слону, внезапно появившемуся в маленькой комнате.       — Вы серьезно?       — Да.       Теперь стало очевидно, как Чонгук заработал свою репутацию. Дело было не в убийстве кузена или слухах о его связях, а в его ледяном, равнодушном взгляде. Элизабет осознала, что он заманил её в ловушку. Он рассчитывал, что она назовет его действия непристойными, тем самым разрушив свое оправдание о "платонических" отношениях. Причина его интереса к Юнджи оставалась загадкой, но Элизабет предположила, что Чонгук просто наслаждался властью, держа сестру своей будущей жены подальше от посторонних. Почему Ёнхо не мог просто увезти её, как обычно? Элизабет не собиралась сдаваться. Ей оставалось лишь разоблачить блеф Чонгука.       — Хорошо, — её спокойный ответ повис в воздухе, словно даже пространство замерло от неожиданности. В глазах напротив что-то мелькнуло, и он задумчиво прикусил нижнюю губу, явно поражённый тем, что шатенка не попалась в расставленную им западню. Девушка невольно следила за его губами, и внутри вспыхнул жар.       — Хорошо, — эхом отозвался Чонгук, и его взгляд стал абсолютно непроницаемым.       Он был убеждён, что она блефует. Но Элизабет не блефовала – это он должен был блефовать. Чонгук затеял игру, и его холодное, маскированное выражение лица не скрывало желания увидеть её слабость. Элизабет обожгло волной возмущения.       — Ладно, — снова согласилась девушка. Их взгляды скрестились, каждый держался за свою позицию. Элизабет боролась за жизнь Юнджина, Чонгук – за свое раздутое эго. Внутри все сжималось от тревоги, выхода из этой западни не было. — Если я это сделаю, вы обещаете молчать? — уточнила Элизабет.       Чонгук не ответил, лишь наблюдал, как шатенка отстегивает ремень. Он задумчиво сжал челюсти, его напряженные плечи говорили о полном нежелании участвовать в этом. Но, возможно, он недооценил силу своей оппонентки. Наконец, мужчина взглянул на Элизабет, коротко кивнул, и в животе у нее закружились бабочки. Она приказала себе закончить это как можно быстрее. Опершись на приборную панель, стараясь минимизировать контакт, Элизабет наклонилась. Чонгук смотрел на нее с той же скукой, с какой смотрят на бесконечную очередь на паспортном контроле.       Расстояние между ними таяло: пять, четыре, три сантиметра... Их губы встретились. Пьянящий мужской аромат окутывал, сбивая с толку. Элизабет не двигалась, лишь прижалась к губам Чона, но сдержанный стон уже рвался изнутри. Дыхание перехватило, тело охватило жар. Подобно тому, как это было с Юнджи, хотя и совершенно иначе, она вдохнула воздух прямо в его губы. Секунда, другая, третья... Затем она, казалось, украла его дыхание, но голова кружилась так, будто это он лишил ее чувств. Шум крови в ушах заглушал все остальное. Элизабет ощущала лишь мягкость его губ и пульсацию под кожей. Внизу живота нарастало напряжение. И тогда она совершила необратимое. Элизабет не смогла сопротивляться, не успев даже осмыслить последствия. Ее губы на мгновение сомкнулись на его верхней губе, тепле и влаге. Она слегка прикусила ее, словно пробуя, каково это – поцеловать Чонгука по-настоящему. Отстранившись, она уселась на сиденье и уставилась вперед.       — Вот так, — выдохнула Элизабет. — Абсолютно платонически.       Его взгляд еще долго ощущался на ее щеке, но, видимо, он принял ее слова, поскольку молча переключил передачу и тронулся с места.