«Не смотри»

      Пылинки летают по комнате, но их не видно — шторы плотно закрыты. Сюда вовсе не поступает свет.       Духота помещения давит, словно стены не держат потолок. Ни привычного запаха сладостей, ни булочек — ничего либо, что не заставляло бы прерывисто дышать. В лёгкие проникает тяжёлый воздух, будто раскалённое железо льют.       От сырости глаза щиплет. Слезятся, сильнее замывая усталый взор. Казалось, что в этом закрытом кубе парят маленькие шарики, которые после взрываются густым дымом. Плавают в хаотичном танце — водят хороводы, двоятся, троятся в сознании. Мозг бредит, когда в тёмном углу мелькает такая же тёмная, как ночь, тень.       Грязь комочками опадает на пол — заметает предметы, как снег. Липкий. Серый. По своему мягкий, хоть и противный.       Чих.       Один из углов шевелится. Мрак ползёт по стенке. Он скрывается в самых тёмных местах, поглощая комнату всё больше и больше в бесконечную темень.       Треск.       Стекло шуршит где-то возле. Разбитое на мелкие кусочки. Единственное, где можно было видеть бледное лицо, покрытое серым оттенком.       Дыхание.       Тяжёлое. Глубокое. Будто бы мёртвый пытается вдохнуть, но вместо этого — хриплый кашель.       Стук.       Металлическая дверь отзывается эхом. На мгновение стало тихо, как в пустом лесу.       Ответа не последовало. Лишь биение учащённого сердца звучит в барабанных перепонках.       Руки, покрытые маленькой чешуйкой, дрожат. Они похожи на маленькие веточки. Тонкие и длинные. Такие, как во снах, когда деревья хватаются за всё, лишь бы остановить беглеца.       Усики на голове подрагивают от каждого шороха. Настраиваются антенной, когда раздаётся ещё один стук. Тише. Осторожнее.       — Джестро?       Парниша поднимает беглый вгляд. Огромные глаза с десятками зрачками заметались по комнате. Хотелось спрятатся в самый тесный угол, избегая света.       — Джес, ты тут? — мягкий голос звучит из-за двери, скрывая строгость и тревогу. — Всё в порядке? Я тебе поесть принёс.       Он открывает рот, но так же быстро прерывается. Поцарапал сухие губы об маленькие жвалы.       В груди щемит от двойствинности. Хотелось на свет, как мотылёк на горящую лампу, сжигая крылья. Но желание зарытся глубже в землю преодолевает. Но пришлось вновь распахнуть грязевые глазки, которые почти сливаются с темнотою помещения.       Ещё один настойчивый стук. Напоминает, что всё ещё помнит.       — Открой, — кажется, человек прислонился ухом к двери. — Пожалуйста.       — А...       Высокая нота оглушает его самого. Вжимается в стену, напрягаясь всем своим тощим телом.       Замолкает, а после пополз.       На четвереньках пробирается сквозь плотную атмосферу. Стены давят. Смотрят за каждым движением. Они — глаза полные презрения, ломая его, дрожащие от ужаса, усики.       Опирается на стену, еле как встав. Ноги-палочки скрываются под широкими штанами, словно хворост колыхается от порыва ветра. На малейшем движеним трескается.       Ватно хватается за блок. Клацает, не попадая на кнопки. Взгляд туманился, но он упорно продолжает вглядыватся в яркий экран красными глазами.       Клац-клац-клац...       Щелчок вынуждает его пошатнутся. Схватится за металл двери, боясь, что они окончательно отворятся. Несмело касается холода ладонью, или тем, что её напоминало.       Свет из щели мягко пробивается в пустующую темницу. На полу бумажки, пакеты, какая-то липкость... И лицо, которое выжидающе смотрит на силуэт в свете ламп.       Подняв взгляд, быстро пробегается по фигуре напротив: встревоженный вид, тарелка в руках, лёгкий наклон головы. Глаза цвета морской глади смотрели на него в ответ, а на дне колыхается огонёк беспокойства.       — Уходи, — тихо мямлит ему, пятясь назад.       Но тот не спешит. Прикладывает руку в перчатке к ограждению и спокойно отвечает:       — Пожалуйста, — замирает.       Техника вокруг гудит, сбивая мысли. Между ними образовывается пропасть, где с одной стороны пытаются строить мост.       Тишина длилась долго, но вскоре послышался скрип.       Двери отворяются, пропуская гостя. А хозяин помещения сбегает обратно во тьму. Прижимается к излюбленному месту, затихнув.       Мужчина осторожно входит в помещение. Осматривается. Прикрывает двери. На тумбочку возле ставит тарелку. Без звука. Некоторое время просто стоит. А после...       Начинает приближатся к дышашей темноте.       Она шуршит. Ёрзает. Глубоко вдыхает и с дрожью выдыхает. Сдавленые попытки сохранить разум.       Мурингтон приподнимает руку, словно гладит воздух.       Бывший шут жмётся в твердую поверхность. Усики на голове шевелятся. Улавливает резонирующие волны магии, исходящие от вошедшего.       Руки-ветки жалко прижимает к своему уродливому телу, которое скрыл под множественным слоем ткани. Шершавые лапки дёргают тёплую ткань, зарываясь глубже в собственный мир. Неряшливо тянет капюшон на растрёпанные волосы, скуля и, кажется, жужжа.       Клэй ступает ближе.       — Не смотри! — пищит Джестро. — Не смотри на меня!       Губы дрожат, а в горле образовывается ком. К глазам подступает лишняя влага, и он лишь шмыгает носом.       — Не подходи! — зарывается, как от холода, но внутреннего. — Я-я... Я уродец!       А тот всё так же приближается. Осторожно. Боязно.       — Джестро, спокойно, — тихо начинает: — Всё хорошо. Дыши. Просто дыши.       Но парень в ответ поднимает потерянные глазёнки. Тяжёлые, как влажная земля.       — Я не могу! — задыхается, прячась за руками. — Я противный!       Рыцарь присаживается на колено, держась пока на растояние.       — Но это не так... — старается образумить.       — Так! — по щеке стекает первая слеза, и он трёт лицо.       Всхып. Ещё один.       Он как зверёнок — будто бы на него направили пистолет. Строит барикады из тряпок. Прячет сердечко в тёплой паутине, не желая показывать даже малую часть своей души.       — Я урод! Выродок! — продолжает кричать, но в этом пустом зале притаился зритель. — Монстр!       Не успевает тот что либо сказать, как парнишка тут же продолжает:       — Ужасен! — стирает сопли рукавом. — Я просто... принял... свой истин-ный облик!..       Невидимые крылья под кофтой зашуршали. Скрежетом отозваются под рёбрами. Полными глазами отвращения смотрит на разбитое стекло у ног.       Но капитан лишь вздыхает. Встаёт и подходит к одной из стен. Кажется, что к стене. Вытягивает руку в ткань — нащупав ручку — открывает окно. ———       Комната заполняется ярким светом. Утреннее солнце давно уже кружится над зданиями. Спустя несколько часов наступит вечер.       Сколько времени он пробыл в закрытом помещении?       Небрежно расправленная кровать была завалена подушками. На полу, в куче — фантики. Тонкий слой пыли застыл на полках, как древний артефакт.       Всё заливаетая теплом и пением птиц.       Клэй переводит взгляд на товарища: сжатый комочек, ногами толкающий маленькое, разбитое зеркальце.       Там тот, кем обозначил себя Джестро.       Но вместо омерзения лидер ощущает некое облегчение. На лице нет улыбки, лишь озадаченость. А в груди тихо что-то стукнуло, будто с него сняли ледяной покров.       Осторожно приближается, и тот вздрагивает.       — Не... — жмурясь от света, ставит некий блок.       Но его перехватывают за локоть.       — Джес... — шепчет.       Мальчик поднимает мутный взгляд. Из глаз всё ещё идёт вода ручьями, а губы искривляются в странной гримасе.       Его мягко прижимают к груди.       Убирает прядь чёрных волос с лица. Вытерает пальцем соленую дорожку. И как-то по-родительски — уверенно и нежно — говорит где-то над его макушкой:       — Скажи мне, что с тобой?       Слеза.       — А ты не види-ишь? — жалобно выдавливает из себя, резко сжав в кулаке край его футболки. — Посмотри, ты же вид-дишь, кем я стал...       Скрежет зубов.       — Но я не вижу.       Мокрый блик устремляется в лицо напротив. Захлопав ресницами, безсильно шевелит губами. Не верит.       Не опомнился, как тут же поддевают ткань его кофты. Его тёплой брони. Не долго сражается — худи поддаётся и стягивается. Воин отбрасываеи её куда-то за спину; персона, которая лишилась второй кожи, сумела только сжатся.       — Д-доволен? — пищит он.       Некоторое время человек-звезда осматривает облик товарища, но ничего не проявляет.       Разглядывает его усики-иголочки. Тонкие руки. Ходощавое тело, с которого свисает слишком широкая футболка. Замирает, когда замечает крылышки. А, может, и не видит всего этого вовсе. А они почти белоснежные. Подрагивающие. Осыпающиеся пыльцой.       — Ну давай, скаж-жи, к-какой я отвратный... — сказал зло, но от обиды, словно пытается вытянуть из него плохие слова.       Клэй же крепче прижимает к себе, по ощущениям, тело из хрусталя.       — Почему ты так думаешь?       — Но я же... — взглатывает. — Я же сделал так много... ужасного.       И, как в подтверждение своих слов, затрясся. Воспоминания стрелой проносятся возле него. Обрывки злобного смеха, крики, взрывы...       — Это был не ты, — спокойно, но твёрдо отрезает. — Ты не пренадлежал себе. Магия затуманила твой разум, поэтому и думал, что это твои решения. Но это не так.       — Н-но... — прижимается к нему, как к солнышку. — Я же всё равно...       — Нет, Джестро. Нет.       Мальчик затихает. Шмыгает носом и прикрывает глаза, когда тот прошёлся рукой по волосам. После по спине. Как видел, что делали матеря со своими детьми.       За окном мягко плавится солнце. Оно просто светит, не смея вмешатся третим лишним.       Слёзы притупиляются. Их будто бы держат руками — всё, что он вскрыл в себе. И его... продолжают держать.       — Я же всё равно... — он поднимает руку-палочку, но говорит без дрожи, — ...монстр.       Клэй давит ему в кисть — опускает ладонь, не давая на неё смотреть.       — Что ты видишь?       Пауза.       — Таракана.       Ещё один отрезок тишины.       — Но это не правда.       Тот устало поднимает глаза, даже не удивляясь упорству стража.       — Это не ты смотришь в зеркало, а другие ставят тебе свои.       Джестро вскидывает бровь.       — Ты не должен думать о том, как тебя видят другие – они не знают тебя настоящего.       Губы приоткрылись во вздохе, но молчит. В глазах мелькает искрорка.       — Для меня ты всегда... бабочка.       Он с особой нежностью сжимает пальцы на плече давнего друга, как будто передаёт свою уверенность. На лице дрогнула улыбка, когда тот в ответ расслабляет плечи. Дышали одним воздухом, глубоко вдыхая аромат осеннего солнца.       Минута. Две. Три...       Пыль в комнате, казалось, взлетает от пола ввысь. Растворяется, превращаясь в искры. Лопаются, как пузыри.       То, что некогда мальчик-бабочка видел в зеркале, превращается в иллюзию. Размывается радужным узором вокруг. Оставляет след, стирая с его лица уродство.       То ли тараканьевы, то ли бабочкины усики — не важно — превращаются в ниточки паутины и разрываются. Их подхватывает ветерок и уносит в окно. Последними исчезают крылья — стали парящей вуалью. Сгорают, оставляя эхо дрожащего воздуха.       Не было крыльев. Ни усиков. Ни лапок.       Не было ничегошеньки "чужого".       Мурингтон поглядывает вниз, как тот, лежа щекой на его плече, дышит с ним в одном ритме. Смотрит куда-то... безмятежно. Возможно, что забыл о зеркальце, которое разбил.       Остаётся лишь ритм сердца и комната, которая никогда не была тёмной.