I

      Нет ничего важнее статуса. Нет ничего важнее места, которое ты занимаешь в этом проклятом, дрянном обществе. Если хочешь чего-то добиться, нужно действовать. Знать себе цену. Нужно бороться, чего бы это не стоило.       Все эти идиотки в моем окружении, молодые простушки, среди которых были и мои родные сестры, были слабыми и бесхарактерными. Думали, милое личико, звонкий смех и умение сносно готовить откроют дорогу в счастливое будущее. Свой путь наивные девушки определили ещё в ранней юности. Трудиться на благо мужа, растить целый выводок детей… Вероятно, терпеть так называемые «тяготы» — прятать под рукавами и подолом платья багровые синяки. Такова женская доля, говорила нам мать, так случается не всегда и не у всех… Вранье, я знала, что у всех. Я видела это каждый день со своим отцом, со своей матерью. Чувствовала на своей спине. Я видела подобное в семьях своих подруг. И пока мои сестрички закрывали на происходящее глаза и с нежными вздохами слушали глупые истории о «вечной любви», которые так любила рассказывать матушка, я решила: это определённо не для меня.       Я всегда говорила младшим: «добродушность» приведёт вас в глубокую яму, из которой вы не выберетесь. Прямо как нашу мать. Некуда будет идти, не на что будет жить, останется только терпеть. Терпеть до конца своих дней.       — Ты злая, Векс! — злилась Мэрит и норовила убежать от меня куда-нибудь подальше. — У нас всё будет по-другому!       — Только если ещё хуже, — я пыталась достучаться до младших, надеялась, что однажды они меня услышат. Но они только кричали и жаловались маме. Два абсолютно одинаковых личика заливались слезами, когда я пыталась учить их жизни.       — Хватит! — вопила Марна, от волнения дёргая собственные белые косички.       Обычно после этих истошных криков из огорода прибегала мать. Я получала «заслуженную» оплеуху, после чего уходила прочь, не желая смотреть, как эта осунувшаяся, слабая женщина успокаивает ревущих близнецов и шепчет им, что они будут самые счастливые и что всё будет хорошо.       Не будет. Если ничего не делать, не будет.       Мы жили в небольшой деревушке, названия которой я не хочу никогда больше вспоминать в этой гребанной жизни. Отец, мать и мы — три «прекрасных цветка». Ненавидела, когда отец так нас называл. Я знала, что он готов продать за бутылку каждую из нас, как бы мать не пыталась убедить нас в обратном. «Отец очень любит нас…» «Отец всё делает для нас…»       Мэрит и Марна верили. Восхищались им. В силу возраста, я надеюсь. Вскакивали со стульев каждый раз, когда он входил в дом, лебезили, пытались услужить. Думали, если будут вести себя противоположно тому, как веду себя я, отец оценит. Но с матерью это не работало. Я говорила, но меня не слышали. Я пыталась вложить в их головы правду о том, что отец, как и подобает мужчине, видит в любой женщине лишь прислугу. Безуспешно.       Мать ненавидела меня за мою честность. Она никогда не произносила этого вслух, но я знала. То, как она смотрела на меня, говорило громче любых слов. Я старалась простить её за это: я понимала, что маме было бы проще, если бы я подыгрывала. Если бы мы просто жили и терпели, играли свои роли. Обслуживали отца, когда он приходил с работы уставший. Пахали бы, как проклятые на этой промозглой земле. А потом мы с сестрами вышли бы за таких же омерзительных людей, как наш отец, и история бы повторилась вновь. Такова судьба простой женщины Скайрима.       Поэтому, думаю, мама не расстроилась, когда я ушла. Мне не суждено было узнать, как семья отреагировала на то, что однажды ночью я просто сбежала. Предполагаю, что отец проклял меня, но не удивился. Мать, скорее всего, по обыкновению тяжело вздохнула и продолжила жить так, словно меня и не было. Мэрит и Марна… что ж, они, наверное, могли какое-то время переживать. Я надеялась, что мой побег станет для них самым большим аргументом, доказательством того, что так жить нельзя.       Будь моя воля, я бы выкрала их из этого маленького Обливиона. Не позволила бы им и дальше смотреть, как расцветают побои на нашей матушке. Быть может, уберегла бы их от такой же участи… Но я бы не смогла их прокормить. Я бы не защитила их. Сейчас — да. Тогда — никак.       Иногда, вспоминая о близнецах, я молюсь богам, чтобы они не отведали того же, что мать и я. Просила, чтобы в отце осталась хоть капля благородства. Быть может, их он всё-таки любил хоть немного…       Но хватит о них. Мне все равно не суждено было больше ничего знать. Этот проклятый клочок земли больше не был моим домом.        Я ушла, когда начались холода. Я понимала, что пока ничего из себя не представляю, но была готова учиться. На трясущихся ногах я вошла в ворота Рифтена — ближайшего к нашей деревушке крупного города. Первый шаг к спасению моей жизни был сделан. Останься я дома, никогда не покинула бы своей деревни. За исключением варианта, при котором муж увез бы меня в другую и запер бы там. Как говорится, те же яйца, только в профиль.       Город был именно таким, каким я его представляла. Мрачным, с тяжелым воздухом и озлобленными людьми. Мать рассказывала, как один единственный раз её привозили в Рифтен. На свадьбу. Мне это казалось самым настоящим издевательством, всё равно что потрясти у умирающего от жажды перед лицом бутылкой с водой, а потом вылить всё содержимое в кусты. Матушка окинула Рифтен влюбленным взглядом с лестницы, ведущей в храм Мары, насладилась тем, как свобода ускользнула из пальцев. И после ухала обратно в богами забытую глушь. Терпеть боль.       Для меня она хотела такую же жизнь, но моя судьба была в моих руках. Я бы не позволила себе пустить всё на самотёк.       Первые месяцы я работала наравне с мужчинами в доках. Разгрузка, погрузка… Мои руки и плечи болели, ноги с трудом сгибались, но это всё равно было лучше, чем горбатиться на грядках ради того, чтобы прокормить голодного мужа. Я спала на холодном полу в ночлежке, отбивалась от распускающих руки ублюдков и непрошенных советов «успешных» женщин. Я научилась быть ещё жестче, чем была.       Есть было нечего. Поначалу перебивалась жалкими похлебками и почти испортившимися овощами, которые на рынке отдавали за полцены. Но с тем, какую тяжелую работу я выполняла с рассвета и до заката, сил мне не хватало. Нужно было питаться лучше. И я начала утаскивать еду у других работников порта. Начала с малого: яблоки, печёный картофель… Потом поняла, что лучше иметь возможность ещё и покупать что-то более сносное, чтобы наедаться вечером после работы. Начала воровать деньги.       Воровство в Рифтене не приветствовалось только на словах, и все это прекрасно знали. Гильдия воров орудовала на каждом углу, присваивая чужое почти что на законных основаниях. Все знали, что они делают, сидя в норе под городом, но никто не пытался поставить их на место. Простые люди знали, что заработают себе проблемы, если свяжутся с Гильдией.       Авторитет. Именно он заставлял людей подчиняться. Именно благодаря ему Гильдия воров была успешной. И именно этого так не хватало мне.       Когда я поняла эту простую истину, воровать я стала чаще. Раздобыла отмычки и стала учиться взламывать замки. Я понимала: без соответствующих навыков нового человека под крыло никто не возьмет. Если я хотела стать членом Гильдии, надо было доказать, что я способна оправдывать доверие.       Я много трудилась. Всё чаще и чаще я преступала закон, и всё реже у меня ломались отмычки. Несколько раз, конечно, мне приходилось бегать от стражи, но и здесь я не падала в грязь лицом. Я знала, что надо делать, чтобы добиться своего. Где бежать быстрее, где остановиться и «заплакать», а где принять откровенную позу и сыграть на мужском самолюбии. За решётку я не попадала, даже если меня ловили.       В день, когда люди Гильдии вышли на меня, я была готова. Я не была мастером, но я натренировалась достаточно, чтобы впечатлить их. Я не скрывала своих желаний и стремлений, и мне дали шанс, ради которого я так много работала.       Когда я впервые вошла в Цистерну, я уже знала: я стану лучшей. Я стану самым успешным молодым вором из тех вонючих отбросов, что Гильдия подобрала с улицы. Мерсер Фрей, главный из воров, отнесся к моему приходу скептически, но я и не ожидала иной реакции от мужчины. Главное, что я знала цену себе. А остальным не осталось бы ничего другого, кроме как однажды понять, с кем они имеют дело.       Делвин Меллори предположил, что я буду «урашением» этой канализации… Он быстро понял, что никогда так не ошибался на чей-либо счет.       Нас было пять новичков. И из них только я одна без причиндала между ног. Помню, как они обсуждали меня за спиной, предполагая, на накие лихие изгибы способно моё тело…       — Извиваться она точно должна уметь. Она та ещё змея.       Меня забавляли эти разговоры. Думала, пусть знают, какая я. Пусть даже не пытаются приближаться ко мне.       Я работала одна. Многие в Гильдии работали парами-тройками, если дело позволяло. Но мне это было не нужно: я хотела всего добиться одна. Все должны были знать, что я добилась всего сама. Одна.       Как-то в первые месяцы, сидя с Тониллой в нашей Гильдейской таверне — «Крысиной норе», я спросила напрямую:       — Как быстро тут можно добиться повышения?       Помнится, женщина усмехнулась и ответила загадочно:       — Смотря куда ты метишь, девочка.       — Как можно выше.       Тонилла искренне рассмеялась, чуть не покатившись со стула. До сих пор не понимаю этой реакции: она сама была успешным вором в прошлом, а ныне не менее успешным скупщиком краденного. Неужели она тогда подумала, что я ничего не стою?       Видя, как я помрачнела, Тонилла ответила:       — Если будешь продолжать в том же духе, то через несколько месяцев, думаю, начнёшь получать задания более серьезные. Выезжать за пределы Рифта будешь… А там уж главное ухватиться за работу, которую даёт Черный Вереск. Понимаешь, да?       — Понимаю.       — Если они тебя заметят, то и в Гильдии Мерсер тебя точно поднимать будет, — Тонилла отхлебнула из чашки сомнительного пива и вдруг добавила: — Но сильно высоко прыгнуть не рассчитывай, там всё уже занято.       — В смысле?       — Делвин уже давно Мерсеру своего мальца проталкивает в преемники. Там место пригрето, совершенно без шансов.       Я задумалась лишь на мгновение: «Делвин Меллори… Своего мальца…» Голова медленно повернулась в сторону барной стойки.       Бриньольф восседал на своем стуле, размахивая кинжалом и бурно что-то рассказывая. Пара других воров слушала его и роготала чуть ли не после каждой реплики. Стало быть, снова хвалился рыжий засранец какой-то вылазкой.       — Этот? — сухо уточнила я у Тониллы.       — Ну конечно. Кто ж ещё.       Бриньольф, этот даэдров сын, похожий на взъерошенную дворнягу с этими своими рыжими лохмами и куцей бородкой… Постоянно забирал самые привлекательные заказы. Я нечасто его тут видела: чаще Бриньольф находился в дороге.       Делвин очень его расхваливал. Ставил в пример: «Он молодой и резвый, не боится трудных дел!»       Я тоже ничего не боялась. С какой стати все уже решено?       — Мерсер уже принял решение?       — Этот вопрос не поднимается. Мерсер себе пока замену не ищет, но…       — Так зачем ты говоришь, что всё уже решено? Девин может пропихивать кого угодно, но последнее слово не за ним.       — Да, но… Бриньольф на самом деле хорош в этой работе, и он предан…       — «Хорош»? Или он профессионал? Пока мне кажется, что он просто выскочил и удачно присел тут всем на уши.       Тонилла хитро улыбнулась и пожала плечами. Я ожидала, что она скажет ещё что-нибудь, но скупщица лишь согласилась:       — Может и так. Время покажет.       Я же бросила ещё один свирепый взгляд в сторону Бриньольфа. Он демонстративно протянул руку вперёд, и один из воров с тяжёлым вздохом отсыпал ему септимов из своего кармана.       Хвалится, использует Делвина как способ расчистить себе дорогу к власти, так ещё и деньги собирает? Спорили на какое-то дело, значит. Мои кулаки сами собой сжались.       «Ничего. Всё рано или поздно меняется», — сказала себе я и, вскочив на ноги, поспешила прямиком в Цистерну.       За новой работой.