Мятежный снег

Ханджи прикурила самокрутку. Нагота не смущала ни её, ни темноту вокруг. Стояла босой на снегу. Казалось она выросла из этой белой тишины, как странное дерево, корнями уходящее в белый покров. От кожи поднимался пар дразнящий и живой. Мороз пока обходил её стороной. Глаза блестели глубокими бликами. На мгновение она казалась существом из другого мира, тем, кто знает что-то смешное, но рассказать не удостоит. Затягивалась неторопливо, и даже неуклюжая хандживская грация становилась почти изяществом. Пальто легло на плечи. Тяжесть ткани. Следом — руки. Обхват. — Вернись в комнату. Ривай держал её аккуратно, но твёрдо. Сквозь ткань и холод он понимал: она не остынет. Контраст из него вышел неплохой. До тошноты. Она отбросила окурок, коснулась его щёк — будто проверяя на подлинность — и расхохоталась: низко, хрипло, невероятно живо. Он втолкнул её внутрь. Стена дотронулась до неё прохладой через ткань пальто. Смех ударился о камень и рассыпался эхом. Ханджи запрокинула голову, взглянула вверх. На мгновение ему показалось, что на него. В её глазах промелькнула усталость и что-то более тонкое, как предупреждение. Он стоял на башне, чёрной вертикалью на фоне белого леса. И понимал: командование — это не смешная шутка. Снег падал колючий, пушистый; стремился забиться под воротник, как мысли, которым не место на службе. В корпусе снова происходила эта хрень. Он не знал деталей и не хотел, но догадаться было нетрудно. Флок щурился в сторону крыльца. Привычка видеть лишнее — проклятье. Он слышал её смех. Слышал голоса. Слышал их. Он почти скривился. Не от зависти — он себе бы в этом не признался, — а от ощущения, что всё это ненормально. Караульные проходили мимо, бросая на него нервные взгляды. Не заметили её, и хорошо, что не заметили. Но в корпусе, вероятно, они слышали тоже — непристойно-живые звуки, которые заставляют молчать дольше, чем нужно. Они теряли голову. Чёрт их раздери. Ханджи двигалась свободно. С каждым шагом нарушала привычный порядок. С каждым днём забывала, что командование — это не для людей, что смеются голые на снегу. Когда-то был Командир — настоящий, тот, у которого стоило бы поучиться. Флок уже не знал, что в нём накапливалось: злость, горечь или смесь того и другого. Решение Ривая, то самое, застряло в горле. Не мог простить. Не за Эрвина. Не за неё. Не мог простить, что смех разносится по коридорам там, где ещё недавно отдавали честь шёпотом. Теперь шептались за её спиной. Флок в этом не участвовал, но и не спорил. Мятеж не рождается одним криком и искрой, но иногда достаточно женского тела и чужого решения. Снег падал тихо. Будто ждал. Он тоже ждал. Сам не понимая чего. — Слышишь? — дозорный справа дёрнул ухом. И Флок услышал. Глухие, ритмичные звуки, будто кто-то двигает мебель. Только слишком ритмично. Стены шептали. Стены были старые. А её стоны громкие.