Глава 7.1. Навстречу приключениям.

Глава 7.1. Навстречу приключениям. Глядя на уверенно и бодро уходящую сестру, я растерялся: что делать? С одной стороны, стоило остаться и попытаться разбудить мать. С другой — голод не тётка, и по ощущениям мой живот вот-вот прилипнет к позвоночнику. Виной тому, вероятно, несколько факторов: заживление ран, растущий детский организм, требующий строительного материала, и моя утренняя суета. Всё это было предсказуемо для нормального человека — но я-то исключительный овощ! Такая мысль даже не пришла мне в голову раньше. Теперь поздно сожалеть; нужно разбираться с тем, что есть. Взглянув на исполинскую фигуру матери, развалившуюся на грудах драгоценных металлов, я окончательно передумал её будить. Непредсказуемая, жестокая дракониха — бог весть, сколько тараканов у неё в голове — не вызывала никакого доверия. С равной вероятностью она могла проснуться спокойно и полететь за едой или прихлопнуть меня лапой, как клопа. Размеры позволяли. Я уж молчу о шансе, что она и вовсе не очнётся: со вчерашнего дня она лежит в одной позе, не реагируя на мир вокруг. Поведение Синерес тоже настораживало — она лучше меня разбирается в драконьих инстинктах, это очевидно. Глупо думать иначе. И всё же она, не пытаясь просить помощи у Сурлир, сразу направилась наружу, ввергнув меня в ступор. Эх... Была не была! — подумал я. Взвесив все "за" и "против", я бросился догонять чёрного дракончика, скрывшегося в проходе. Выбежав из основной комнаты, я увидел длинный коридор — в дальнем конце маячил выход наружу. Но в глаза сразу бросилось наличие ещё одной камеры в пещере, в которую сейчас с любопытством заглядывала Синерес. Она была ближе к выходу, а её проём — уже, чем у сокровищницы. По краям от прохода рос густой, насыщенно-зелёный мох. Растительность обрамляла его, словно рамка картины, выделяя на фоне остальной пещеры. Это у нас что такое? — не мог не заинтересоваться я, замерая на миг. Эта комната так резко контрастировала со всем виденным здесь ранее, что проигнорировать её было выше моих сил. Почему-то в голову полезли ассоциации с Нарнией, порталами и, как ни странно, древними ацтекскими храмами. Веяло от того места загадкой и таинственностью, очень похожей на эти места, и чем ближе я приближался, тем сильнее было ощущение. Когда же я поравнялся с Синерес и заглянул внутрь — меня словно обдало порывом ледяного ветра. Он за мгновение успел пробрать меня до костей. От такого внезапного сюрприза я даже отпрыгнул и попытался убрать голову от прохода. Холод резко ослаб, но не пропал полностью, оставив после себя ощущение свежести и утренней прохлады. Сестра, испугавшаяся моего прыжка, тоже отдёрнула голову и теперь сердито смотрела на меня. В её глазах так и читалось желание стукнуть идиота посильнее — или хотя бы просто зашипеть. Посверлив ещё какое-то время взглядом, она всё же сдержалась и вновь принялась изучать комнату. Убедившись, что очередного мордобоя не будет, я тоже заглянул внутрь. Новый поток ветра обдал лицо — но был мужественно проигнорирован, а потом и вовсе отошёл на второй план. Передо мной показалась завораживающая картина. На миг показалось, что я смотрю фильм в максимальном разрешении, в котором показывали инопланетный пейзаж. В пространстве, сравнимом со школьным спортзалом, росло огромное количество странных и светящихся растений. Они были везде: на полу, стенах, и даже потолок был покрыт ими без остатка. Если на стенах и потолке рос в основном мох, то на полу обильно произрастали различные травы, папоротники и даже парочка кустиков. На них, кстати, росли никогда ранее мной не виданные ягоды насыщенно-красного цвета. По внешнему виду они напомнили мне вытянутую, как банан, малину, каждая размером с небольшое яблоко и при этом мягко светились. Помимо растительности, в камере был ещё и небольшой родничок, который вытекал из трещины в стене. Он стекал вниз по стене и образовывал маленький ручеёк, который пересекал всю пещеру и уходил наружу через трещину в камне. Даже на нашем фоне он казался незначительным, что уж говорить про Сурлир. Она могла даже не заметить его. Но, несмотря на это, родник отлично питал всю экосистему этого места, позволяя растениям не только выживать, но и процветать. Но не только флора процветала здесь. Почти сразу я заметил и фауну — различных насекомых и прочих ползучих гадов. Жуки, муравьи, сколопендры и прочие создания жили на всех поверхностях — и процветали. Как и растения, они тоже претерпели видоизменения, пусть и не настолько радикальные, и масштабные. В основном эти создания теперь едва уловимо светились и стали чуть крупнее своих обычных собратьев. Изучение такого удивительного места прервал синхронный утробный рёв наших с сестрой желудков, которые требовали найти им еду. Переглянувшись с Синерес, в глазах которой отразился лютый голод (ведь её организм тоже тратил ресурсы на регенерацию), мы синхронно повернулись в сторону выхода. В любом случае я не собирался туда лезть. Пещера была уж слишком странной. Можно даже сказать — противоестественной. Создавалось ощущение, словно её вырезали из другого мира и вставили в наш, убого попытавшись вписать в реальность. Получилось так себе. Пройдя аномальную комнату, мы направились прямиком в сторону выхода. Здесь аномалия была не сконцентрирована в одной точке, а размазана по всему пути. Хоть шли мы молча и ничего не предвещало беды, каждый шаг эхом отдавался в ушах, а напряжение нарастало, как туго натянутая тетива лука. Воздух, пропитанный ароматом влажной земли, хвои и далёкого леса, где, казалось, таилась свобода, — не приносил облегчения, а напротив, лишь заставлял тревожиться. Дорога подтверждала первые впечатления: гладкие, будто отполированные участки пола резко обрывались грудой щебня, словно творение двух враждебных друг другу сил. И самое странное было в этих гладких участках. Никаких источников воды, которые в теории могли так отшлифовать камень, вокруг не было. Зато были идеально отполированные камни — неестественные, будто их специально выгладили гигантской утюжной доской, а не силами природы. Нормально? Да нет, конечно. Но и сделать с этим ничего нельзя. Остаётся лишь идти дальше и стараться не наступать на аномальные участки. Мне всё меньше и меньше нравилась эта идея — всплыла в голове мысль. — Слишком много странностей. А мы ведь ещё даже во внешний мир не вышли, кто знает что там происходит. — память услужливо подкинула картины из кинематографа, книг и прочих творений человеческой фантазии. Инопланетные пейзажи, иные законы природы (частично уже подтвердилось), магия в конце концов. В этом мире могут существовать неизвестные болезни, хищники, агрессивные аборигены и чёрт его знает что ещё. Даже на своей планете человек натыкается на непролазные чащи и бездны, куда не ступала его нога. Что уж говорить об этом мире, где если и есть человечество, то вряд ли оно далеко продвинулось в плане технологий. Мозг, зажатый в тиски, пришёл только к одному выводу. В крайнем случае просто сбежим. — На миг напряжение действительно ослабло — простое решение подарило иллюзию контроля. Но с каждым шагом вперёд этот мысленный якорь будто начинал тонуть в тяжёлой, непроглядной воде паники, которая только ждала, чтобы снова подняться. Лишь волевым решением я заглушил её, отбросив в самый край сознания. Решение принято. Коридор постепенно расширялся, и вскоре впереди показался яркий свет — не пятно тусклого, приглушённого сводами пещеры света, а целая стена дневного сияния, ворвавшаяся в темноту через неровный проём выхода. Он бил в глаза, заставляя щуриться через слёзы. Синерес, шедшая впереди, замедлилась, обнюхивая воздух, а я встал рядом, и первый же порыв ветра обжёг лицо холодной, влажной свежестью, пахнущей жизнью. Мы вышли наружу, и восприятие взорвалось. День был в разгаре: солнце висело в зените, заливая всё ослепительным светом. Перед нами раскинулся лес — высокие деревья с густой листвой, переплетённые ветвями. Густая трава и кусты казалось произрастали всюду куда не посмотри. Всё вокруг дышало, блестело каплями воды. Видно, недавно прошёл ливень: земля усыпана лужами, отражающими небо, листья и стволы блестят от влаги, а воздух наполнен запахом мокрой земли, гниющей древесины и живности. Пещера, из которой мы вышли, находилась у основания горы — массивной, уходящей ввысь, со снежной шапкой на вершине, которая поблёскивала под солнцем. С горы стекала небольшая река: чистая, бурлящая, она петляла между камнями и деревьями, унося воду вниз. Её не было видно целиком, но шум большой реки, в которую она впадала, доносился отчётливо — низкий гул, смешанный с плеском и далёким рокотом. Я замер, осматриваясь. Лес выглядел диким, первозданным — ни дорог, ни намёка на людей, только подавляющая, равнодушная мощь природы. Синерес, не тратя времени на размышления, уже принюхивалась к воздуху, высматривая добычу. И тут мой собственный желудок отозвался ей глухим урчанием. Голод напомнил о себе: пора охотиться. Пока сестра пыталась взять след чего-то съестного, я, понимая свою некомпетентность в этом вопросе (ну нельзя научиться пользоваться обонянием за день), начал высматривать добычу по старинке — зрением. Это вообще не помогло. Лес был уж слишком густым — это не те «дикие» леса будущего, такие можно найти разве что в самой глуши Сибири. Ничего не рассмотреть: сплошная стена из стволов и листвы, где каждый куст мог скрывать как добычу, так и хищника. А редкая на растительность поляна перед пещерой была абсолютно пустой — ни зверька, ни даже птички. Синерес тем временем замерла, прижавшись к земле, и смотрела точно в сторону леса. Она явно что-то учуяла — глаза загорелись в предвкушении, а хвост завилял, словно у довольной собаки. Бросив на меня мимолётный взгляд, в котором читалось «за мной», она молнией побежала в лес. Пришлось броситься следом — разделяться в таком месте было нельзя. Поляна превратилась в полосу препятствий из воды и вязкой жижи. Грязь намертво облепляла лапы, заставляя их тонуть в трясине при каждом шаге. Путь сопровождался хлюпаньем и брызгами, а борьба с сопротивлением земли быстро выкачивала силы. На опушке дорогу преградили густые заросли. Высокая трава и кустарник стояли плотной, почти живой стеной. Замерев перед ними, мы перевели дыхание. Предстояло решить: проламываться напролом или всё же поискать обход? Решив взять инициативу в свои руки, я принялся протаптывать тропу в траве. Трава упрямо пружинила, возвращаясь на место, словно живая. Приходилось топтаться на одном месте, выматывая и нервы, и тело, но в этом упорном топтании было странное, почти ностальгическое удовлетворение. На миг память высветила картинку: я, молодой, протаптываю тропинку для жены. Тогда я не боялся ни клещей, ни порезов. Сейчас вместо кожи — броня из чешуи, но вместо знакомых паразитов... кто знает, что здесь водится. Я тряхнул головой, отгоняя призрак прошлого. Не время. Тем временем Синерес, конечно, не стала ждать, пока я размышляю о былом. Она фыркнула нетерпеливо, обогнала меня и просто врезалась в заросли, как маленький чёрный таран. Трава под ней гнулась и ломалась с треском, оставляя за собой узкую просеку. В редких случаях, когда у неё не получалось прорвать оборону нахрапом, она пользовалась когтями. Словно ребёнок в деревне, она орудовала ими, как я когда-то палкой избивал крапиву. Глядя на это, я лишь мысленно выругался. Смекалка явно заржавела: зачем пытаться быть аккуратным там, где можно просто раздавить? Пора возвращать хватку. Решив, чем буду занят в ближайшее время, я последовал следом, стараясь не отставать. Мои острые когти впивались в стебли и рвали их, делая путь в разы легче и быстрее. Почва чавкала под нами, вода разбрызгивалась во все стороны, а запах мокрой земли наполнял бодростью и энергией. Мы углубились в лес на добрых двадцать метров, когда заросли наконец поредели. Деревья здесь стояли гуще, их стволы и переплетающиеся ветки создавали естественный полог, пропускающий лишь пятна солнечного света. Воздух был тяжелым от влаги, а в ушах стоял гул насекомых — не тех светящихся из пещеры, а обычных, назойливых и так знакомых мне с детства. Синерес замедлилась, принюхиваясь снова, и её глаза сузились в предвкушении. Я тоже почувствовал это: лёгкий шорох впереди, за кустом с широкими листьями. Что-то живое, тёплое и пахнущее не так, как окружающее пространство. Животное было относительно мелким, примерно в два раза меньше нас. В ту же секунду из укрытия выскочил заяц-переросток. Зверь на мгновение замер, в ужасе расширив глаза, и рванул прочь. Синерес не раздумывала: прыжок — и она уже в воздухе, чёрная тень, готовая накрыть жертву. Я рванул следом, чувствуя, как адреналин хлестнул по венам, делая мир ярче и острее. Несмотря на наше превосходство почти во всём, погоня выдалась непростой — этот косолапый явно не собирался сдаваться без боя. Он определённо не хотел отправляться на тот свет и выложился на все двести процентов, чтобы избежать участи стать нашим обедом. Заяц не бежал — он исчезал и появлялся, используя малейшее укрытие. Его траектория была хаосом отчаяния, против которого наша прямолинейная скорость оказалась беспомощной. Синерес, полагаясь на грубую силу, раз за разом врезалась в препятствия, оставляя на коре глубокие борозды, и с рыком вырывалась из цепких кустов. С каждым промахом её движения становились всё яростнее и бестолковее. Заяц дёргался в сторону — она угодила лбом в сосну, осыпаясь градом щепы. Я видел, как её глаза наливаются слепой, багровой яростью: голод и унижение от погони за этой пушистой ничтожностью превращали её в настоящую фурию. Очередной куст стал последней каплей. Она не упала — вбурилась в него, как в баррикаду (попутно уничтожив половину растения), перекувырнулась через голову и замерла на мгновение, тяжело дыша сквозь оскал. Тишина длилась долю секунды. Зарычав так, что эхо разнеслось по лесу, Синерес вскочила. Хвост, словно плеть, рассек воздух и землю, подняв фонтан грязи. Из её глаз исчезло всё, кроме прицельного, хищного бешенства. С этого мгновения для неё существовало только прямое направление на добычу. Всё стало помехой, которую нужно не обойти, а сломать. Она превратилась в снаряд, а её траекторией была прямая линия ярости. Время словно замедлилось, когда Синерес встав, не контролируя силу, вонзила когти в корни растения. Она напряглась, мышцы вздулись под слоем грязи и царапин. Рывок. Земля взмыла и вздрогнула. Куст, вывернутый с корнем, взмыл, бешено вращаясь и разваливаясь на лету — ком грязи, щепок и листьев, летящий прямо на меня. Инстинкт взревел в мозгу громче всяких мыслей. Я пригнулся, но инерция от бега швырнула меня вперёд — лапы бессильно скользили по грязи, превращая всё в неконтролируемый занос. Мир на миг провалился в густую тишину. Треск, рык, визг — всё спрессовалось в приглушённый гул за толстым стеклом. Всё моё внимание, каждая клетка, сузилась до летящей на меня зелёной массы, в которой с пугающей чёткостью проступал каждый сучок, каждый прожилок на листьях. Инстинкт скрутил тело в неестественном, почти акробатическом скольжении под этим зелёным снарядом — точь-в-точь как Нео, уворачивающийся от пуль в замедленной съёмке. А потом реальность взорвалась звуком. Куст врезался в дерево у меня за спиной с громыхающим хлопком, осыпая всё вокруг щепками и листьями. Я выкатился из скольжения, едва удерживая равновесие на скользкой почве, и рванул вперёд, не оглядываясь. Это. Было. Круто. — Адреналин горел в крови чистым, огненным топливом. Вот оно — то самое чувство, ради которого в юности лезешь на гребень волны, давишь педаль в пол или летишь с горы, стиснув зубы от восторга. Чувство живого, дикого риска, где твоё тело и реакция — единственное, что имеет значение. Как же давно я не испытывал ничего похожего. Тело, разогретое этим кайфом, уже рвалось вперёд — догонять, ловить, брать. Синерес уже мчалась дальше, не оглядываясь, а заяц был совсем близко — наша охота только набирала обороты. Не уйдёшь! — мысленно зарычал я, чувствуя, как драконьи инстинкты берут верх. Мои мышцы напряглись, когти вонзились в почву для лучшего толчка, и я прыгнул, целясь перехватить путь добыче. Синерес, видимо, подумала о том же — мы синхронно разошлись в стороны, зажимая зайца в клещи. Он запаниковал, сделал резкий разворот, но это было ошибкой: сестра врезалась в него сбоку, как чёрный вихрь, и вонзила зубы в шкуру. Заяц взвизгнул — высокий, пронзительный звук, эхом разнёсшийся по лесу, — и дёрнулся в конвульсиях. Синерес замерла, не разжимая челюстей. Напряжение, сковывавшее её тело, начало спадать волна за волной. Сначала расслабились вздрагивавшие до этого плечи, затем перестал подрагивать кончик хвоста, увязший в грязи. Из её горла вырвался не рык, а долгий, шипящий выдох — звук сброшенного груза. Глаза, совсем недавно налитые багровой злобой, теперь смотрели на свою добычу с холодной, почти деловой уверенностью. Я подоспел мгновением позже, добавив свой вес, чтобы прижать жертву к земле. Кровь брызнула, горячая и солоноватая, и голодный рёв вырвался из моей пасти. Синерес отпустила хватку первой, отходя в сторону, чтобы отдышаться, а я вонзил зубы глубже, чувствуя, как жизнь уходит из тела подо мной. Это было... превосходно. Когда мы ели быка, ощущения были совсем не те. Всё-таки есть в охоте что-то приятное, но скорее всего это влияние тела. В прошлом я бы содрогнулся от такой сцены, но теперь, в этом теле, это казалось естественным — как дыхание. Мы разделали добычу быстро. Синерес схватила большую часть, и я не спорил, — но и мне досталось достаточно, чтобы заглушить голод. Кровавые куски были сырыми, но для дракона это было идеально: энергия хлынула в тело, успокаивая чёрную дыру внутри и наполняя силой. Пока мы ели, лес вокруг затих — птицы умолкли, насекомые замерли, словно понимая, что хищники на трапезе. Неплохо для первого раза. — подумал я, тяжело опускаясь на задние лапы. Тело, налитое сытостью и усталостью, само собой издало короткое, довольное фырканье — похожее на тот звук, что издают большие кошки, укладываясь спать. Синерес фыркнула в ответ, словно соглашаясь, и бросила на меня взгляд, в котором мелькнуло что-то вроде одобрения. Теперь, с полным желудком, пора было подумать о возвращении... Сзади раздался хруст. Кто-то крался ко мне со спины, но подлая ветка выдала его, демаскируя для нас опасность. В тот же миг я вскочил, приготовившись к нападению. Сердце заколотилось чаще, адреналин снова хлестнул по венам — только что утолённый голод отступил на второй план, уступив место инстинктам выживания. Сестра была тут как тут: она уже стояла в стойке, а пасть оскалилась в сторону густой травы, откуда донёсся хруст.