Глава 5

Мир вокруг начал темнеть не рывком, не одним щелчком, а медленно, по-змеиному, как если бы кто-то невидимый стал плавно убавлять яркость у огромного экрана. Цвета выцвели. Жёлтый свет фонаря за окном посерел. Красный огонёк гирлянды превратился в тусклую точку. Снег за стеклом больше не казался пушистым — теперь он напоминал пепел. Лёша молчал. Никаких ухмылок, никаких саркастических комментариев. Он словно стянул с себя роль весёлого шутника и надел что-то другое — строгую, холодную маску судьи. Машина пошла вниз. Не стремительно, не проваливаясь, а медленно, как опускается перо, кружась в воздухе, не имея собственного веса. И вот она уже у земли. Прямо у знакомого, облупленного подъезда, в котором Вася провёл всё детство. Только этот подъезд сейчас выглядел чужим. Немного темнее. Немного тише. Немного… мёртвее, чем должен быть дом в новогоднюю ночь. Ни хлопков петард. Ни смеха соседей. Ни шума телевизоров за тонкими стенами. Только редкое, далёкое «бах!» — где-то во дворе кто-то, опережая куранты, запускал фейерверк. Вспышка цветного света на секунду осветила облупившиеся стены подъезда — и снова всё ушло в серый. — Поднимаемся, — тихо сказал Лёша. Голос у него был сухой, ровный. Так говорят люди, которые привыкли сообщать плохие новости. Вася глянул на него — хотел спросить, что их ждёт, но слова застряли в горле. Он просто кивнул. Дверь подъезда открылась без скрипа. Словно сама. На лестнице было холоднее, чем на улице. Сырость, запах старого бетона, где-то тающая конфета, прилипшая к перилам… Всё слишком знакомо и страшно от этого. Вася поднимался наверх, как во сне. Ноги стали ватными, ступени тянули вниз, дыхание сбилось. Сердце било так, что казалось — оно гремит на всю лестничную клетку. На перилах все ещё висели серпантин и мишура — кто-то из соседей украшал подъезд. На ступенях валялись цветные конфетти. Дом встречал Новый год — но этот праздник, казалось, происходил где-то рядом, не здесь, не в их реальности. Чем выше они поднимались, тем сильнее внутри у Васи рос ледяной страх. Как будто не воздух становился холоднее, а он сам изнутри покрывался коркой льда. На третьем этаже дверь их квартиры была приоткрыта. Едва заметная щель. Чёрная полоска тьмы. — Лена?.. — шёпотом позвал Вася. Горло пересохло. — Лен, ты дома?.. Ответа не было. Тишина со свистом в ушах. — ЛЕНА!!! — выкрикнул он уже сорванным голосом и толкнул дверь. Она распахнулась. И воздух кончился. Квартира выглядела так, будто из неё выкачали жизнь. Всё стало серым. Не потому, что кто-то выкрутил свет — а потому, что цвета сами отказались жить в этом месте. Ёлка — та же, кривая, из старых веток. Но на ней не горела ни одна лампочка. Игрушки повисли тусклым хламом, не отражая никакого света. Стол — тот же, у окна. Но на нём не было ни тарелок, ни мандаринов. Только подсохшее оливье в миске и перевёрнутый бокал. Платье Лены, которое она иногда надевала «по случаю», валялось на стуле, сползшее на пол, как брошенная кожа. И посреди комнаты… Лена. Она висела под потолком. Верёвка впивалась в шею. Ноги пусто свисали вниз, носки чуть не доставали до пола. Тело раскачивалось едва заметно — еле-еле, от невидимого сквозняка. Тень под ней лежала на полу тёмным пятном, как расплывшееся чернило. Как клякса, поставленная в конце чужой жизни. — НЕТ… — выдохнул Вася. Звук вышел даже не голосом — воздухом. А потом крик прорвал горло. — НЕЕЕТ!!! ЛЕНА!!! ЛЕНА, НЕТ!!! Он бросился вперёд, споткнулся, упал на колени, ударился, но не почувствовал боли. Схватил её за ноги, как будто реально мог подтолкнуть её обратно к жизни. — ЛЕНА!!! ПРОСНИСЬ! ПОЖАЛУЙСТА! Он тряс её ноги, пытался тянуть вниз, пытался дотянуться до верёвки, но пальцы дрожали, не слушались. — НЕ НАДО! Я БУДУ ДРУГИМ! Я КЛЯНУСЬ! Я БУДУ ЛУЧШЕ! ТОЛЬКО ЖИВИ! Он захлёбывался, переходя на бессвязный шёпот: — Пожалуйста… живи… Лен… живи, ради себя… ради меня… ради кого угодно… только не так… не так… Но Лена не шевелилась. Не открывала глаза. Не звала его по имени, не ругала, не вздыхала устало. Лёгкая. Пустая. Как кукла, из которой вытащили душу. Слёзы лились у Васи сами. Без остановки, без контроля. Он бил кулаками пол. Потом стены. Потом себя — в грудь, по голове — лишь бы заглушить тот вой, который рвался из него. Крик разрезал грудную клетку, как ржавый нож, оставляя только боль и пустоту. Только спустя какое-то время он заметил на столе скомканный листок. Записка. Пальцы дрожали так, что бумага чуть не выскользнула. Он развернул её. Там было всего одно предложение, кривым, дрогнувшим почерком: «Может, так всем станет проще» Эти слова ударили сильнее, чем вид её тела. Проще кому? Ему? Миру? Ей? Вася рухнул на пол, прижавшись лбом к её ногам. Обхватил их руками, как ребёнок, который боится отпустить маму в толпе. Он всхлипывал так, как плачут только те, кто вдруг понял: всё, что казалось вечным — дом, родные, любовь — можно разрушить. Своими же руками. Своими словами. Своим «мне всё равно». Где-то на краю его зрения стоял Лёша. У дверного проёма. Он не двигался. Не подходил. Не отводил взгляд. Не спасал. Не объяснял. Не вставал между этим ужасом и Васей. Он просто позволял Васе досмотреть. Понять до конца, до самого дна, что бывает, когда каждый день понемногу ломают того, кто любит. Когда слёзы Васи перешли в сухие судороги, когда голос превратился в сиплый шёпот, Лёша наконец заговорил. Тихо. Очень спокойно: — Повернись. Вася дёрнулся. — Что?.. — Повернись, — повторил Лёша. Вася непослушно поднялся на колени. Пальцы скользили по полу. Он обернулся. И увидел. В дальнем углу комнаты стоял гроб. Простой, деревянный, некрашеный. Тот, которые делают быстро, дешево, без излишеств. Для тех, кого хоронят без подготовки. Крышка была приоткрыта. Каждый шаг к нему давался, как переход через болото — тяжело, липко, с предчувствием, что провалишься. Но Вася шёл. Не мог не идти. Он заглянул внутрь. И увидел… себя. Бледное лицо. Синие губы. Чёрное худи, которое он любил носить — то самое, которое Лена когда-то выхватила на распродаже, радовалась, как ребёнок: «Смотри, по скидке! Тебе идёт!». Руки были сложены поверх живота, как у всех мёртвых. Под ногтями — чёрная грязь, вперемешку с угольной пылью подвалов. Кожа на запястьях — исполосована следами уколов, синяками, тонкими полосками от жгутов. У него защемило под ложечкой так сильно, что на секунду перед глазами всё потемнело. Он отшатнулся, закашлялся, согнулся пополам, упираясь руками в колени, словно его вывернуло изнутри. — Н-нет… — выдавил он. — Этого… этого не будет… Это не я… я… я не такой… — Это ты, — спокойно сказал Лёша. — Ровно через год. Вася поднял на него взгляд. Глаза были безумно пустыми — как у человека, у которого только что забрали всю реальность. — Я… же… — он сбился. — Я же не наркоман… я же… не такой… — Пока — нет, — пожал плечами Лёша. — Но ты хорошо идёшь. Он говорил это так же спокойно, как раньше перечислял «хамство» и «леность». — За этот год ты окончательно уйдёшь в свою “крутую компанию”. Будешь доказывать, что ты не “маменькин сынок”. Начнёшь с травки, продолжишь “чем-нибудь посильнее”, чтобы не чувствовать ни стыда, ни боли. Наркота, побеги из дома, воровство, долги. Стандартный набор от “я всё контролирую” до “так получилось”. Вася судорожно мотнул головой: — Нет… я не буду… я не хочу… я не такой… — Ты умрешь. В подвале, — перебил его Лёша. — На грязном матрасе. С телефоном в руке, который ты купишь на деньги, вытащенные у Лены из сумки. Передоз. Шестнадцать лет. Он чуть скривил губы. — Жизнь только началась — и тут же закончилась. Аплодисменты, занавес. У Васи подогнулись ноги. Он снова упал на пол — уже не к Лене, а просто туда, где мог хоть как-то удержаться в этом кошмаре. Лёша выпрямился. Посмотрел на потолок, потом снова на Васю. — А Лена умрёт через четыре дня, — добавил он уже тише. — Потому что будет уверена, что это её вина. Не уберегла. Не успела. Не поняла, не заметила, не выдержала… Каждое «не» звучало, как удар молотка по гробовой крышке. — Стоп… — прошептал Вася. — Хватит… Пожалуйста… Я… я не могу… — Должен, — тихо ответил Лёша. — Ты обязан это увидеть. Нельзя лечить болезнь, если ты закрываешь глаза и делаешь вид, что всё нормально. Мир начал рассыпаться. Сначала исчезли стены — растворились, как дым. Потом мебель — стол, стул, ёлка, шкаф. Потом тело Лены. Потом гроб с его собственным лицом. Осталась только темнота. Плотная, как чёрная ткань, натянутая над головой. И голос Лёши. Он стоял где-то рядом — Вася чувствовал его присутствие, но увидеть не мог. Будто Лёша стал частью той силы, которая держит время и судьбу. — Слушай внимательно, Вась, — голос звучал глубже обычного. В нём не было мальчишеской насмешки — только странное эхо, словно говорили сразу несколько голосов. — Я не могу изменить ни твоё прошлое, ни уже написанное настоящее. Я не бог. Я даже не Дед Мороз. Я только его помощник. Незаметно, но чётко. — Но я могу показать. И предложить. В темноте будто зажглась невидимая свеча. — Если ты исправишь судьбу — вы живёте оба. Ты меняешься. Ты держишь слово. Ты вытаскиваешь себя. Поддерживаешь её. Ты становишься не идеальным, нет, но живым и благодарным. Он сделал короткую паузу. — Если продолжишь быть эгоистом — умрёшь ты. Она — выживет. Где-то далеко, совсем далеко, как будто из другой комнаты, донёсся тихий, чуть смешливый оттенок: — Дед Мороз не хочет, чтобы такая хорошая и послушная девочка умерла. Она своё уже отстрадала. Тишина упала сверху, как снег с крыши. Тяжёлая. Оглушающая. — Выбор простой, — мягко сказал Лёша. — Ты или она. Ответ родился в Васе ещё до того, как он осознал слова. Не головой — нутром. Той частью, которая умела любить ещё до злости, до подросткового бунта, до слова «ненавижу». — Я! — выкрикнул он, захлёбываясь. — Я! Пусть я! Только не она! Он задыхался, но слова сами рвались наружу: — Пусть я умру, если так надо! Только Лена… пусть она живёт… пусть у неё будет нормальная жизнь… без меня… без моих криков… только пусть она будет жива… пожалуйста… Темнота как будто вздохнула. И в этом вздохе было… одобрение. Лёша улыбнулся — Вася этого не видел, но почувствовал, как меняется воздух. Улыбка была не злой. Не издевательской. Тёплой. Грустной. Но тёплой. — Наконец-то, — сказал он. — Нормальный выбор. Человеческий. Похоже, в тебе ещё есть тот мальчишка с кладбища, который держался за Лену так, словно весь мир держался на её руках. И тогда всё вокруг рухнуло. Не с треском, не с грохотом — а как стирается рисунок с доски одним плавным движением. Васю словно вытолкнуло из темноты — холодной, густой — в другое, живое ночное небо.