Часть 1 (Пролог, Главы 1,2,3)

«ЗАВТРА НЕПРЕМЕННО ВЗОЙДЕТ СОЛНЦЕ» Пролог Чернила судьбы С тех пор, как Камынчжан завершила свой земной путь и вознеслась на небеса и стала Богиней Судьбы, прошло много времени. При жизни она обладала большой мудростью и за это получила в качестве вознаграждения бессмертие. В обязанность Камынчжан теперь входило записывать в книжных свитках судьбы людей начиная от первого младенческого крика до последнего вздоха. Насколько легок или труден будет жизненный путь человека зависело от его деяний в предыдущих жизнях. Богиня Судьбы исправно трудилась во благо людского рода, кропотливо прописывая судьбы. Всем честно и по заслугам отмеряла счастье и невзгоды. Из года в год Камынчжан усердно трудилась, не позволяя высохнуть кисти. В ее тушечнице всегда была полна чернил. С временем ее кабинет превратился в огромную библиотеку свитков с судьбами людей, и она продолжала расти. Словно лепестки сакуры от дыхания весеннего ветра сыпались столетия. Одни поколения людей сменяли другие. Мир не стоял на месте — человечество росло, работы у Богини Судьбы все прибавлялось. Старушке Камынчжан стало труднее поспевать за непрерывно рождающимися людьми. В ночь перед Соллаль, обмакнув в очередной раз тонкую кисть в растертую тушь, она окинула взглядом бесчисленные свитки с еще не написанными судьбами, устало вздохнула и вернула свой рабочий инструмент обратно в тушечницу. Миска ттоккук, которую Камынчжан планировала съесть после того, как закончит дописывать свитки, уже давно перестала дымиться и подернулась мутной пленкой. Поесть в новогоднюю ночь горячего супа снова не удастся. «Мне нужны помощники, — прикрыв от усталости глаза выдохнула Камынчжан. — Мне нужны те, кто сможет облегчить эту нескончаемую работу и разделит со мной часть судьбоносных свитков.» Из-под опущенных ресниц выкатилась слезинка безысходности и побежала по щеке богини. Лунный луч коснулся маленькой капельки, и та заискрилась серебристым светом. Камынчжан стало щекотно и она смахнула натруженными пальцами непрошенную влагу с лица. Переливающаяся мерцающими серебряными искрами слеза упала в тушечницу. Остатки туши поглотили в себе каплю, вышедшую из глаз Камынчжан, и она исчезла в недрах судьбоносных чернил. Все замерло в комнате Богини Судьбы. Но уже спустя мгновение тушь начала искриться и переливаться тем самым серебряным светом, которым одарила слезинку луна. Черная, искрящаяся тушь вдруг вспенилась и забурлила кипящим котлом. Богиня судьбы удивившись отпрянула и было, потянула руку к тушечнице, чтобы рассмотреть поближе, но та взмыла вверх и черная, искрящаяся, бурлящая лужица застыла в воздухе. Камынчжан недоумевающе смотрела на то, как черная клякса из туши то растягивается длинной полосой, то сжимается обратно, принимая причудливые формы. Лунный луч снова заглянул в окно богини и коснулся внезапно ожившей туши. Черный светящийся комок застыл. Но как только луч исчез он снова пришел в движение и начал расти. Тушь росла и меняла формы до тех пор, пока, не приняв человеческие очертания, не застыла перед Камынчжан. Луна вновь заглянула в окно и коснулась серебряным лучом человека из туши и черный цвет, осыпался, словно старая, облупившаяся краска с листа рисовой бумаги. Перед изумленной Богиней Судьбы предстал черноволосый, белокожий молодой мужчина, на вид лет двадцати. Бледные губы были безмолвны, а глаза сомкнуты. Присмотревшись к юноше, Камынчжан обнаружила, что тот не дышал. Родившееся в присутствии богини тело безжизненно висело в воздухе словно глиняная болванка, ожидая, когда к ней прикоснутся руки мастера. Камынчжан быстро сообразила, что нужно делать. Она подошла к человеку из чернил, кончиками пальцев коснулась его пухлых губ, приоткрыла его рот и вдохнула в висевшее в воздухе тело жизнь, поделившись с ним своей божественной силой. Серебряный свет, подаренный луной, пробежался по телу. Юноша втянул носом воздух и открыл глаза. Полная луна заглянула в окно Камынчжан, будто хотела проверить что получилось с помощью ее серебряного света, бросила последний тонкий луч на юношу и тот опустился на дощатый пол библиотеки. — Вот и славно, будет мне помощник, — пробормотала Богиня Судьбы и бросила взгляд на луну. На мгновение ей показалось, что небесное светило согласно кивнуло. Но уже через мгновение луна скрылась за темными тучами и Камынчжан перевела взгляд на стоявшего перед ней обнаженного юношу. — Так не пойдет, — осуждающе покачала головой Камынчжан и подошла к столу. Среди исписанный свитков она отыскала клочок рисовой бумаги, взяла в руки кисть и потянулась к тушечнице. Но внутри не обнаружилось ни капли — все ушло на создание лунного чуда. Недовольно крякнув, Камынчжан взяла брусок сухой туши и принялась растирать его. — Госпожа… — раздался за спиной богини приятный мужской голос, отчего она невольно вздрогнула. Повернулась к говорившему и посмотрела на юношу. — Позвольте мне помочь. Давайте я разотру тушь. Он протянул руку в сторону стола и хотел сделать шаг, но испуг, появившийся на лице богини остановил его. Та затрясла головой и предупреждающе вытянула ладонь вперед: — Не надо! Я сама! Юноша покорно замер и остался ждать на месте. Быстро справившись с тушью, Камынчжан капнула немного воды в тушечницу и развела чернила. Обмакнула кисть и быстрыми, легкими движениями нарисовала на листе ханбок и хва. Затем она взяла лист бумаги в руки, поднесла ко тру и тихонечко дунула на него и на пол, прямо под ноги юноши упали не нарисованные, а из настоящей ткани ханбок и хва. — Одевайся! — Приказала ему богиня и деликатно отвернулась. Молодой человек послушно подобрал с пола одежду и принялся натягивать ее на себя. — Надо дать тебе имя… — Задумчиво произнесла Камынчжан и потерла перепачканными тушью пальцами подбородок. — Как бы тебя назвать?.. — Я помню серебряный свет, когда был тушью, — отозвался за спиной юноша. — Верно, с серебряных лучей луны все и началось, — согласилась Богиня Судьбы. — Госпожа, я уже оделся, вы можете повернуться ко мне, — почтительно произнес человек, который всего несколько минут назад был чернилами Камынчжан. Богиня повернулась и с любопытством посмотрела на своего будущего помощника. — Очевидно, луна проявила к моим чернилам большую благосклонность, раз создала тебя таким красивым, — юноша и, правда, был хорош собой. — Ты похож на ангела. Назову-ка я тебя До Ун, что значит серебряный ангел. Я думаю это достойное имя для того, что будет писать в книге жизней судьбы людей. Как считаешь? — Я сочту любое имя достойным, которое вы мне подарите, госпожа, — ответил юноша и почтительно наклонился перед богиней. — Значит, буду звать тебя До Ун, — кивнула Камынчжан и жестом показала ему подойти. — А теперь я буду учить тебя записывать судьбу человека в книгу его жизни. Нужно будет расписать его жизнь с рождения до самой смерти. — Да, госпожа, — ответил До Ун и взял из рук богини кисть. — Хвала матушке-луне за то, что создала мне помощника. Видимо, боги сжалились надо мной и оживили чернила судьбы, чтобы я успевала записывать судьбы всех вновь рождающихся людей. Хвала богам, теперь моя ноша будет не так тяжела. А теперь, съешь ттоккук, чтобы жизнь твоя длилась как можно дольше, — она протянула До Уну миску с давно остывшим супом. — Он хоть и холодный, но волшебных действий своих не утратил. Здесь, на небесах, миска с рисовыми клецками, съеденная в новогоднюю ночь продлевает жизнь не на год, а на столетия. Довольная помощью богов и луны Камынчжан посвятила До Уна во все тонкости своей работы. Юноша быстро научился и взял половину свитков с судьбами людей на себя. Поначалу, его помощь значительно облегчала жизнь Богини Судьбы, но спустя несколько столетий уже вдвоем они перестали справляться и успевать. Смертные поднаторели в области медицины и стали лучше лечить людей. Дети перестали умирать в младенчестве, а взрослые быстрее выздоравливали от болячек, от которых раньше умирали. А это значило, что жизни их были длиннее чем раньше, и очень многие умирали от старости. И Камынчжан с До Уном теперь надо было писать длиннющие свитки с судьбами людей. Не то что раньше: появился на свет младенец, прожил три месяца, подхватил болезнь и умер. И свиток его жизни получался очень коротким. И работы у судьбоносных писателей прибавилось — жизнь людей хоть и не такая длинная как у бессмертных, но даже семь-восемь десятков лет каждому успеть написать постараться надо. И Богиня Судьбы снова задумалась о помощниках. И снова боги услышали ее. И дали ей не одного, а шесть Чернил Судьбы, под стать До Уну, чтобы они могли успевать и у Богини отдых был. Теперь в рабочем кабинете Камынчжан стало многолюдно и шумно — невозможно сосредоточиться. Подумала Богиня, да и решила Чернила Судьбы на землю к людям отправить и там заполнять книги жизней. — Идите и живите среди людей. Притворитесь ими, но сути своей никому не раскрывайте. Смертные не любят тех, кто похож на них, но человеком не является. Наблюдайте за ними, как они меняются, и вы меняйтесь вместе с ними. Каждые двадцать лет в другие города переезжайте — вы ведь не стареете. Люди это заметят и станут задавать вопросы. Не нужно вам внимание лишнее. Про людские страсти и чувства, о которых вы в своих свитках пишете — забудьте. Не доступны вам они. Не могут Чернила Судьбы полюбить человека, ибо вы — не люди! Приспосабливайтесь к их жизни, можете даже работать устроиться, чтобы у смертных вопросов не возникало на что вы живете и чем кормитесь. — Так нам и не надо есть, — попытался возразить кто-то из Чернил Судьбы, но Богиня взглядом остановила его болтовню. — Придется делать вид, что вам тоже надо есть. Люди без еды быстро умирают. Семь тугих шелковых мешочков, доверху наполненных золотыми монетами, легли на стол Камынчжан. — Это вам на первое время. Если закончатся — возвращайтесь сюда, я дам еще. Раз в месяц вы должны приходить в библиотеку и приносить свитки тех людей, которые уже покинули мир смертных. Остальные же, храните у себя и пишите в них с усердием. Пусть как можно больше людей проживет счастливую жизнь. Но не забывайте про их карму — что заработали в прошлой жизни, то получают в новой. И отправились Чернила Судьбы жить среди людей. До Ун поселился в Корее. И через несколько десятилетий инсценировал свою смерть, чтобы никто не заподозрил его в бессмертии. Он очень любил свое ремесло — писать судьбы в книге жизни, потому и работу выбирал в мире людей соответствующую. Он был писателем. А чтобы не выполнять двойную работу — днем писать книги для людей, а ночью их же судьбы в свитках записывать, этот хитрец записывал самые интересные жизни смертных в книги и продавал их. Очень быстро До Ун обретал популярность среди читателей. Кто-то даже узнавал себя в его книгах. Да и деньгами, благодаря такому ремеслу он был не обделен. Менялись столетия, а внешность До Уна оставалась такой, какой ее создали луна с Камынчжан. На вид ему было лет двадцать-двадцать пять. Многие девушки соблазнялись его красивой ангельской внешностью. Но До Ун оставался глух к девичьим сердцам и старался меньше с ними контактировать. Хотя, иногда не гнушался экспериментировать с какой-нибудь девицей, чтобы самому узнать, что чувствует человек, когда влюбляется. Он в каждом свитке пишет о любви, но сам ее познать так и не мог. Сколько не пробовал, влюбиться не получалось. Не могло его чернильное сердце познать человеческих чувств. Но писать о любви он продолжал и это у него получалось лучше всего. Так До Ун дожил до наших дней. Двадцать первое столетие перемахнуло за два десятка и он, в очередной раз, изобразив свою смерть покинул яркий Сеул и переехал в Пусан. Без дела он долго не сидел. Купил себе небольшую квартирку в районе Суёнгу, с окнами, выходившими на Алмазный мост и океан. Купил себе рабочий стол и новый лэптоп. Решил попробовать себя в новом деле и стал маньхвакой — писал сценарии для маньхв. Рисовать за годы жизни среди людей он так и не научился, поэтому рисовку создавал отдельно нанятый художник. Творили они под одним псевдонимом. Агентство заставило их подписать договор о неразглашении, чтобы читатели думали, что автор маньхв — это один человек. До Уна это вполне устраивало. А в случае фан-встреч можно и художника отправить — пусть он своим лицом светит. До Ун в тени оставался, не нужна ему популярность. За это от Камынчжан влететь может. Созданные совместно с талантливым художником маньхвы быстро нашли своего читателя и псевдоним Чернила Судьбы, который выбрал До Ун, быстро обрел популярность. Маньхвы сначала обретали бешенную популярность в веб-версии. А после их издавали в бумаге огромными тиражами, и они разлетались как горячие хоттоки с орехово-коричной начинкой. У автора под псевдонимом Чернила Судьбы появился свой фан-клуб, который скупал любой мерч, какой бы агентство не выпустило. Читатели требовали больше «стекла» в маньхвах. И с каждым новым сценарием он выбирал все более трагичные судьбы людей, чтобы радовать своих поклонников, а потом читать их восторженные отзывы на форумах. Так До Ун заразился каплей тщеславия, и он перестал жалеть тех, чьи судьбы были в его руках. Завтра непременно взойдет солнце «На Сеульском мосту самоубийц погасла подсветка. «Уже два часа ночи», — Ким Сури смотрит на экран телефона. Ставит ровно кроссовки у перил. Рядом кладет рюкзак с запиской внутри. На рюкзаке пришита бирка с именем «Ким Сури». Смотрит на надпись на перилах: «Завтра непременно взойдет солнце». Вздох: «Но только не для меня». Последний взгляд на луну. Бульк. Все.» До Ун отвел взгляд от монитора лэптопа и убрал дрожащие пальцы с клавиатуры. По щекам бежали ручейки слез. Эта маньхва далась ему не легко. Он долго собирался с мыслями, копил в себе душевные силы, чтобы сесть и написать финальную часть. Как автор маньхвы, он полюбил свою героиню и очень не хотел, чтобы она заканчивала жизнь в свои девятнадцать лет — вот так, спрыгнув с моста. Но как Чернила Судьбы, он обязан был записать в книге жизни так, как человек заслуживал, согласно деяниям, в прошлой жизни. Внутри До Уна все дрожало, словно он выпил целую склянку со змеиным ядом и теперь этот проник в его мозг, сердце и… возможно душу. У созданного из лунных чернил существа, который не являлся ни человеком, ни богом, скорее всего, не было души. Но то, что он сейчас испытывал, До Ун характеризовал как «болит душа». Он закрыл документ и встал из-за стола. На кухонном столе стоял графин с лимонной водой. До Ун взял стакан и принялся наливать воду. Руки по-прежнему дрожали и часть воды пролилась мимо стакана. Он тихо выругался, оторвал от рулона несколько бумажных полотенец и принялся вытирать воду. Наконец, убрав лишнюю жидкость со столешницы, он взял стакан и подошел к огромному витражному окну. В ночной мгле разными цветами светился Алмазный мост. Наблюдая за тем, как меняются цвета, До Ун вел войну с собственными мыслями: «А может, переписать финал и дать Ким Сури достойную жизнь без издевательств в школе и давления родителей? Пусть поступит в свой медицинский, стане врачом и спасая сотни жизней каждый день, отработает свою карму?» «Если Камынчжан об этом узнает — она меня растворит в своей чернильнице, как уже грозилась десятки раз», — возразил сам себе До Ун. «Да пока она разберет свиток с судьбой этой девочки, Ким Сури уже состарится!» «Тогда Камынчжан накажет еще сильнее…» «К тому же, читатели маньхвы хотят сильных эмоциональных историй. Они требуют больше стекла. Что ж, хотели стекла — получайте! Я принес вам в жертву мою несчастную Сури. Так отплатите же мне неугасаемой читательской любовью». Решение принято. До Ун судорожно вздохнул. В руках он все еще держал стакан. Маньхвака в три глотка расправился с водой, шумно выдохнул и прикрыл глаза. В голове промелькнул образ девятнадцатилетней школьницы, которая на кануне дня своего рождения прыгает с высокого моста. До Ун потряс головой, чтобы отогнать от себя этот прилипчивый образ. По крайней мере, теперь с чистой совестью можно отправить менеджеру сценарий с финалом маньхвы. Он взглянул на циферблат электронных часов, который высвечивался на колонке Marshall: «23:45». — Пора, — сказал сам себе До Ун. Маньхвака вернул опустевший стакан на столешницу и вернулся к лэптопу. Открыл почту и в два клика отправил файл менеджеру с законченной маньхвой, которую назвал «Завтра непременно взойдет солнце». Уже завтра ее перешлют художнику и тот начнет отрисовывать фреймы. До Ун провел рукой над рабочим столом и на его поверхности появился свиток из рисовой бумаги — такой, который делали еще с древнейших времен. — Прощай, малышка Ким Сури. Я бы очень хотел помочь тебе, но как видишь, обстоятельства против тебя. Богиня Судьбы уничтожит меня, если попытаюсь тебе помочь. А мне хочется еще пожить среди людей. Сейчас я известный и любимый тысячами поклонниками маньхвака с большими гонорарами. Сложно отказаться от такой жизни. Он еще немного покрутил свиток в руках. Внутри всколыхнулось прежнее болезненное чувство, одолевавшее его, когда была поставлена финальная точка в маньхве. В голову закрался червь сомнений. До Ун снова взмахнул рукой и на столе появились тушечница с кистью. Рука потянулась к ним. Эпоха Чосон 1409 год Я был первым, самым лучшим и от того самым любимым помощником Богини Судьбы, которых она создала из собственных чернил. Именно на меня Камынчжан возложила миссию писать судьбы корейских ванов. Я старался жить поблизости с императорским дворцом чтобы лично наблюдать за тем, как живут члены императорской семьи. А заодно проверял как сбываются мои записи в их книгах судеб. Когда на престол взошел Ли Банвон, будущий Тхэджон, я отправился во дворец, чтобы сдать экзамен на государственную службу. Мне было скучно жить вне стен дворца и вести уединенную жизнь. Роль придворного историка тогда казалась мне забавной и увлекательной — легко вести записи всех действий императорской семьи, когда ты уже знаешь все наперед. Ведь я сам прописывал их судьбы, согласно деяниям в их прошлых жизнях. Экзамен я сдал блестяще и получил заветную красную табличку с моим именем и результатами экзамена, дающую право на вход во дворец. Меня направили в Чхунчхугвон — павильон, где обитали историки страны. Я был новичком поэтому меня назначили писать сиджонги в восточном дворце тонгуне — дворце наследника короля. Это был красивый, просторный павильон на берегу озера, который назывался Вольги «Пруд, освещенный лунным светом». Если бы знал тогда, чем обернется для меня это назначение, я бы сто раз подумал, прежде чем сдавать кваго и вообще вмешиваться в то, что предначертано судьбой. Наследный принц Ли До только недавно получил свой титул и только переехал в тонгун. Это противоречило дворцовым правилам, поскольку До был лишь третьим принцем короля Тхэджона. А это значило, что в очереди на наследование престола стоял первенец Яннён, за ним шел средний сын Хёрён, а о наследовании престола третьим принцем Ли До не могло быть и речи. Поначалу все шло так, как и должно быть в императорской семье. Наследным принцем был назначен первый сын Яннён. Каждое утро в его покои приходил соёнгван — наставник Ким Ква и уговаривал заняться соён (сидение над книгами). Но наследному принцу по нраву было больше стрелять из лука, нежели склоняться над книгами. Уговорить Яннёна сесть за «Канон сыновьей почтительности» — главный учебник наследных принцев, обучающий принципам конфуцианства, для наставника было непосильным трудом. К приходу Ким Ква наследник все еще нежился в постели и не редко приказывал своему помощнику-евнуху не впускать учителя в свои покои. Если же наставнику удавалось проникнуть внутрь, в него обычно летел первый попавшийся под руку предмет. Утро в Чосоне начиналось в четыре утра. Дворцовые колокола в павильоне с водяными часами звонили тридцать три раза, извещая подданных о том, что ван объявляет официальное начало дня. Каждый из тридцати трех ударов колокола воплощал одну из тридцати трех буддийских божественных сфер, составляющих Вселенную. Так правитель Чосона благословлял своих подданных на новый день. В пять утра наследный принц, согласно дворцовому этикету, должен был явиться в павильон родителя, чтобы выказать ему свое сыновнее почтение. Эту процедуру Яннён за редким исключением пропускал, вызывая недовольство отца. Естественно, в первую очередь в непочтительности наследного принца обвиняли наставника. Ведь это он не справляется с задачей воспитания и обучения наследника и не в силах привить ему любовь к знаниям. Пока Ким Ква получал выговоры от недовольных вана и его супруги, Яннён пристрастился к охоте. И часто звал с собой среднего брата принца Хёрёна. Тот хоть и был слаб духом и даже труслив, но пристрастие Великого принца разделял охотно, несмотря на то, что предпочитал проводить время беседуя с буддийскими монахами. Обитатели дворца считали среднего принца чудаковатым и даже блаженным, но не осмеливались высказывать ему это в лицо. Третий сын Тхэджона был полной противоположностью старших братьев. Каждый день в пять утра он неизменно являлся в покои родителей, чтобы выказать им свое сыновнее почтение. Дни напролет юный До проводил за книгами. Знал наизусть не только «Канон сыновней почтительности», «Записи о ритуале», «Чжоуский этикет», так же любил искусства, изучал каллиграфию, играл на каягыме. Ван Тхэджон любил задержать возле себя младшего сына и побеседовать с ним о принципах даосизма. На любой вопрос десятилетний мальчик находил не просто вразумительный, а скорее мудрый ответ. Третий принц был не по годам умен и вызывал у строгого отца искреннее восхищение. Часто Тхэджон наведывался во дворец Часондан, где жили наследники, чтобы лично понаблюдать за тем, как занимается Ли До. Ему нравилось как сын отвечает на вопросы наставника. — Я кажется, знаю почему простолюдины не грамотны и не хотят учить иероглифы, чтобы научиться читать и узнать о конфуцианстве больше, — сказал как-то До во время занятий каллиграфии. — И в чем же причина их нежелания учить иероглифы? — усмехнувшись поинтересовался Тхэджон. — Когда я был помладше, всегда удивлялся многообразному звучанию китайских иероглифов. Понять их было очень сложно. Я много времени провел изучая их. Долгие дни проводил в окружении тетрадей и свитков, чтобы, наконец, все запомнить и вникнуть в ритм этих звуков. Я думал только об этом и у меня не было необходимости размышлять о том, как и где заработать миску риса, чтобы быть сытым и не умереть от голода. Мне все приносят слуги, я не думаю о том, как раздобыть еду. У наших подданных нет такой возможности. От восхода до заката они работают, чтобы прокормить себя и свои семьи. Где им взять столько времени на осмысление всех тонкостей каллиграфии и изучение значения иероглифов. Поэтому они предпочитают оставаться безграмотными. Я часто размышляю о том, что если создать особую систему, которая поможет единообразному чтению иероглифов, а то и вовсе упростить их, то людям будет намного легче выучиться читать. — Вы слишком великодушны, третий принц, — обменявшись восхищенными взглядами с Тхэджоном, пряча за рукавом улыбку сказал наставник. — Я обязательно займусь этим, когда вырасту, — произнес До, не отрывая кисти от бумаги. — Ты был бы очень хорошим и чутким правителем, — задумчиво потеребил бороду ван. — Занимайся, сын, не буду тебя отвлекать. Тхэджон вышел погруженный в свои мысли, оставив мальчика наедине с наставником. Все это я прочитал в записях предыдущего историка — хотел лично убедиться в том, что линия судьбы не отклоняется от того, что было записано мной в книге жизни Ли До. Тем временем, наследный принц Яннён вместо учебы предпочитал развлечения и пристрастился к алкоголю. Он напивался до беспамятства и вел себя не подобающим принцу образом, все больше и больше разочаровывая, и раздражая Тхэджона. С каждым днем выходки наследного принца становилось терпеть все труднее. Как-то утром одна придворная дама, которая жила во дворце, прогуливалась со своей маленькой собачкой в саду. В это же время, не протрезвевший с ночи Яннён решил отправиться на охоту. Он увидел прогуливавшуюся неподалеку даму и решил подойти к ней. На руке наследного принца сидел охотничий сокол в специальной шапочке на голове. Принц решил покрасоваться перед придворной дамой и продемонстрировать сидевшую на кожаной перчатке натренированную птицу. — Смотрите, как высоко сокол может взлететь! Даже высоко в небе он способен заметить даже маленькую мышку на земле. Он тут же камнем бросится вниз и захватит ее. Этот сокол всю свою добычу приносит мне, своему хозяину. «Потому что я — будущий хозяин всего, что находится здесь», — сказав это, Яннён снял шапочку с сокола и разжал пальцы и птица тут же взмыла в небо. Придворная дама и Яннён взглядом проводили сокола, пока тот не превратился в крошечную точку в небе. — Действительно, соколы летают высоко, — дама была хорошо воспитана и тщательно скрывала свое презрение к пьяному принцу. — Он всегда возвращается ко мне с добычей, — Яннён горделиво выпятил грудь и начал бесцеремонно разглядывать даму, отчего у той щеки окрасились в пурпурный цвет. — Я прошу извинить меня, первый принц, мне пора идти, — дама почтительно склонила голову перед Яннёном, как того требовал этикет, но тот не хотел отпускать ее и схватил за локоть. — Вам непременно нужно дождаться возвращения сокола. Я подарю вам его добычу! — Я благодарна вашему желанию сделать мне подарок, но я боюсь мертвых зверушек, они вызывают у меня отвращение, — придворная дама попыталась высвободиться из цепких рук принца. Воздух пронзил отчаянный, режущий слух собачий визг. У ног дамы мелькнула темная тень и тут же острой стрелой взлетело вверх. Испуганная дама вскрикнула и отскочила в сторону, озираясь по сторонам. Её любимая собачка исчезла. Принц убрал руку от дамы и рассеянно смотрел в небо. — Чиии-в, — раздался в воздухе соколиный клич. Яннён вытянул перед собой руку в перчатке. Спустя пару мгновений на руку принца сел сокол, а к его ногам упала тушка растерзанной собачонки. Дама вскрикнула в ужасе и убежала прочь, обливаясь слезами. Новость об этом происшествии разлетелась очень быстро. Ван Тхэджон был в генве. Придворная дама не выдержала пережитого шока и слегла в горячке и не вставала с постели три дня. Чтобы загладить вину и как-то смягчить проступок наследного принца, Тхэджон подарил даме щенка той же породы, что и убиенная соколом собачка, и осыпал подарками. Ван пообещал, что Яннён лично нанесет визит оскорбленной даме и извинится перед ней. Но та, узнав о предстоящем посещении наследного принца, в ужасе задрожала и умоляла не допускать его к ней. Скандал кое-как уладили, придворная дама осталась удовлетворена роскошными подарками и щенком. Разгневанный недостойным поведением сына Тхэджон запретил ему появляться ему на глаза и несколько месяцев не желал видеть сына. Казалось, первый принц на время притих и о его выходках не было ничего слышно. Разочарованный в старшем отпрыске отец, все чаще искал утешения во дворце, который назывался «Дом, лелеют добродетель». Он с удовольствием следил за тем, как младший принц До усердно тянется к знаниям. Второй принц, Хёрён так же не попадался императору на глаза. Он все больше ударялся в молитвы и походил на буддийского монаха. Однако время от времени он присоединялся к шумным попойкам первого принца. Яннён видел опасную тягу отца к младшему брату и пытался найти путь, чтобы вернуть себе расположение Тхэджона. Он сидел в тонгуне тихо, лишний, раз не напоминая о себе. Терпеливо выжидал пока император не сменит гнев на милость и не позволит ему снова появляться в главном дворце. Но месяц сменялся другим, а Тхэджон все не желал видеть наследного принца. После шести месяцев ожиданий терпеливому ожиданию отцовской милости пришел конец. Это было похоже на гром среди ясного, безоблачного летнего неба. Тхэджон устроил императорский прием во дворце честь своего дня рождения. Были приглашены все знатные гости, однако, Яннён приглашен не был. Он явился сам, когда солнце закатилось за гору и землю накрыли сумерки. Двери дворца с грохотом раскрылись и в зал ввалился еле державшийся на ногах наследный принц. Шатающейся походкой он подошел к трону, посмотрел в лицо Тхэджону и рухнул ему в ноги. О, нет, это не был жест расскаивания — наследный принц был настолько пьян, что собственные ноги были не в силах удержать его. С гримасой отвращения отец пнул пьянчугу и тот кубарем скатился по ступенькам вниз. От подобной встряски Яннёна начало тошнить, и он не нашел ничего лучше, как опорожнить свой желудок в миску одного из советников. Он подполз к нему на четвереньках и выблевал все, чем закусывал вино. Надо отдать должное советнику — его лицо не дрогнуло, и он остался сидеть с невозмутимым спокойствием, время от времени бросая взгляды на Тхэджона. — Вон отсюда! — оглушающее эхо разнесло крик вана по залу. — Так вы продолжаете гневаться на меня, отец? — заплетающимся языком, вторя отцу, громко спросил Яннён. — Вот уже шесть месяцев я стараюсь не огорчать ваше величество и веду себя тихо, но вы все не зовете меня к себе. Неужели вы перестали любить меня, своего наследника? Неужели ваше сердце молчит? Глаза Тхэджона стали цвета вишни, а лицо окаменело, но он продолжал хранить безмолвие. — Или же ваше величество питает нежные чувства к третьему принцу? Я же знаю, что вы каждый день видитесь с ним и даже приглашаете на советы к себе во дворец. Чем этот сопляк заслужил вашу любовь? Чем он лучше меня? — Во-он! — гаркнул Тхэджон. Губы его побелели. Он сжал кулаки и спрятал их под широкими рукавами. — Признайся, отец, ты правда, все эти месяцы не хотел видеть меня и не капли не скучал? Я стал противен тебе? — произнося это, Яннён приспустил штаны, вызволил на свет то, что приличные, воспитанные люди обычно скрывают от чужих глаз и прилюдно помочился в миску одного из сидящих гостей. Принца шатало из стороны в сторону, словно камыш на ветру, но он, прищурив один глаз, не пролив ни капли мимо, метко наполнил тарелку гостя до краев своей мечей. — Я сказал, убирайся! Тхэджон поднялся с трона и в два шага оказался рядом с сыном. Раскрасневшийся, с трясущимися губами, он пнул принца так, что тот отлетел на несколько метров и ударился головой о пол. Алая лужица медленно растекалась по каменным плитам, пока Яннён, корчась от боли пытался подняться. — вынесите ЭТО отсюда, — ван пальцем указал страже на лежащего на полу принца и вернулся на трон. Праздник на приготовление которого ушло несколько недель был испорчен. Надо ли говорить, что на следующе утро состоялся совет и вся придворная знать единогласно подала прошение Тхэджону, лишить Яннёна титула наследного принца и отдать его Ли До, в обход второго принца, так как тот так же не вызывал уважения и доверия у народа. Решение ван принял молниеносно. В тот же день Яннёну было приказано покинуть тонгун — в него должен заселиться третий принц До. Лишенному титула принцу рекомендовано было переехать во дворец ко второму принцу. Великим принц Ли До стал наследником трона. И вскоре в его жизни появился я — Пак До Ун — Чернила судьбы, созданный самой богиней Камынчжан. Я быстро сблизился с принцем. Следовал за ним во время его прогулок вдоль пруда, присутствовал во время занятий с наставниками, вместе с До наблюдал за звездами — юный принц активно интересовался астрономией. Мальчик был добрый и искренний и я не заметил как привязался к нему. Несмотря на разницу в возрасте, мы подружились с будущим ваном. Историки не жили во дворце. На ночь мы отправлялись по домам. Но и тут наш рабочий день не заканчивался. По возвращению домой историку полагалось вести личный дневник, куда следовало записывать свои впечатления и эмоции после увиденного во дворце. Мой дневник был наполнен чувством восхищения и любви к этому не по годам умному, справедливому и искреннему ребенку. Уже тогда в нем считывались задатки поистине великого императора. К моему сожалению, Ли До не суждено было стать следующим корейским ваном. Я сам написал его судьбу, когда До родился и знал, что ждет его впереди. Чем ближе становился тот страшный день, тем меньше мне хотелось, чтобы написанное мною сбылось. В прошлой жизни Ли До совершил проступок, благодаря которому, будучи праведником в новой жизни, он должен был погибнуть от руки собственного брата. В книге жизни Ли До ждала скорая смерть. Одним утром старшие братья Яннён и Хёрён должны были прийти во дворец наследного принца, чтобы выказать ему братское почтение. Старший принц, лишенный титула, сказал, что пришел примириться с До и не таит злобы на младшего брата. Он смирился с тем, что не станет следующим императором и готов склонить голову перед новым наследным принцем и поклялся в будущем во всем помогать брату, стать его правой рукой. Хёрён смущенно вторил ему и заверил, что каждый день в храме молится о благополучии младшего братца. За этим следовала сцена примирения. Яннён пригласил До на охоту, пообещав научить того стрелять из лука. Не в силах противостоять напору старших братьев, и чтобы укрепить братские узы, наследный принц согласился. Те не стали долго ждать, приготовленные заранее кони ждали у Ханинимун — восточных Ворот Растущего Благоволения. Братья воспользовались моментом, когда у До был час отдыха и он был предоставлен самому себе. Никого рядом не было и помешать им никто не смог бы. Сев на коней три принца отправились в лес, захватив с собой луки и стрелы. Их не было весь день. Двор переполошился, узнав, что наследный принц отправился на охоту вместе со своими непутевыми старшими братьями. Ближе к вечеру во дворец вернулись только два всадника. Бездыханное, пронзенное стрелой тело третьего было привязано к лошади. — Это был несчастный случай. Наследный принц был неосторожен. Его лошадь неожиданное взбесилась и понеслась прочь в тот момент, когда принц Хёрён выпустил стрелу в оленя. Смерть настигла не той цели и пронзила грудь нашего любимого братца До вместо оленя. — Такое принесли с собой объяснение старшие принцы. В будущем, Яннён добился своего и все-таки стал ваном, подвинув с трона отца. Ему старший сын приготовил отравленную иглу. Привязавшись к юному Ли До, мое сердце не хотело допустить такого конца для великого принца. В ночь, перед страшными событиями меня разрывало на части. Я не знаю, есть ли у меня душа и сердце, ведь я не человек, но если бы они у меня были, то покрылись бы кровоточащими ранами. Так больно было осознавать, что мой юный друг завтра должен погибнуть от рук кровных братьев. Я метался по комнате всю ночь, пытаясь решить, как помочь Ли До. К утру я решился совершить страшное преступление. Взял его книгу жизни и изменил конец. Ли До не убьют старшие братья и он станет великим ваном. Судьбы старших братьев я тоже изменил — Тхэджон все-таки выгонит их из дворца и лишит их своего отцовского благоволения. Яннён так и закончит жизнь пьяницей с единственной страстью в его жизни — охотой. Хёрён же станет монахом и будет скитаться в горах, пока однажды, не найдет свой конец. Утром я отправился во дворец и провел счастливый день рядом с наследным принцем. Ничего из того, что затеяли старшие братья не произошло и наследный принц остался жив. Это был обычный, ничем не примечательный день для него. Но не для меня. Я еще не знал, что вижу Ли До в последний раз. Окрыленный счастливыми событиями вышел из дворца и направился домой, я наткнулся на разъяренную Камынчжан. Она поджидала у ворот моего дома. Пламя ярости полыхало в глазах Богини Судьбы. Привычно мягкие черты ее лица исказил гнев, между бровями пролегла глубокая, похожая на русло реки, складка. На мгновение я усомнился в том, что передо мной стоит та самая добрая и мудрая Камынчжан, которую знал до сего момента. Я даже склонить голову в приветствии перед ней не успел, как оказался на берегу реки Наха — реки забвения — у горы Страха, лежащим на острых камнях, которые больно врезались в тело. Я было попытался встать, но нога Богини Судьбы плотно прижимала мое несчастное тело к земле, усыпанной острыми как нож осколками камней. — Как ты посмел? — прогремела Камынчжан. Я никогда не слышал, чтобы она повышала голос. А теперь он разносился громким эхом, заглушая ворчание бурных вод реки Наха. Очевидно, она уже знала обо всем, поэтому я не стал отпираться и решил покорно принять свою судьбу. — Ты осмелился пойти против Колеса Сансары, против законов кармы? Как ты, ничтожные чернила, посмел переписать книгу жизни того, чья жизнь, согласно его деяниям в прошлой жизни должна была оборваться сегодня?! Отвечай! — Камынчжан склонила надо мной перекошенное гневом лицо и сильнее надавила на мое тело ногой, отчего камни острие камней прорвали мой ханбок и, не выдержав, я взвыл от боли. — Простите меня, богиня. Я решил, что так будет лучше для всех. Не только для юного Ли До, но и для всего Чосона. Он способен привести страну к процветанию, в то время как Яннён, довел бы страну до разорения и ввел бы во мрак. Чосонские ваны платили бы дань не только Китаю, но и Японии. А с Ли До страна избежит всего этого. Жгучая боль молнией пронзила мою щеку. Кожа горела, я почувствовал, как по лицу бежит теплая струйка. Я приложил ладонь к больному месту и недоуменно посмотрел на Богиню Судьбы. Та потирала запястье. Ладонь ее покраснела и богиня зашипела. Эта пощечина принесла боль не только мне, но и той, что нанесла удар. — Да как ты посмел решать судьбу страны, кто наделил тебя таким правом? Отвечай! — Камынчжан потрясла запястьем, смахивая боль. — Моя госпожа, простите меня за мое своеволие… — я хотел ей объяснить, рассказать о том, какой хороший, достойный продолжить жизнь дальше этот маленький мальчик, с которым, согласно книге жизни, должны были сегодня жестоко расправиться старшие братья, но она даже слушать меня не стала. — Каким бы он ни был идеальным, будь хоть самим подобием Будды, он заслужил эту смерть, — слегка, совсем на чуть-чуть, она смягчила свой голос. — Ты не должен был привязываться к нему и тем более, не имел права переписывать его судьбу в книге жизней. Ты изменил жизнь не только этого принца, но и жизнь всей страны. Кто ты такой, чтобы вершить подобное? Даже я, Великая Богиня Судьбы не имею права удалять написанное и переписывать чью-то жизнь. А ты, жалкая клякса, решил, что подобен богу? Давление ее ноги ослабло, и мне наконец, удалось выбраться из-под карающей ступни. Я тут же встал на колени и распростерся перед ней на земле. — Умоляю простить меня, моя создательница. Я лишь хотел как лучше, желал, чтобы было хорошо всем. Ли До не заслуживает смерти, он станет великим ваном. Но я осознаю свой грех и раскаиваюсь в этом. Я заслужил наказание и готов понести его. На самом деле я ни капли не раскаивался и продолжать верить в то, что все сделал правильно. Я любил этого не по годам мудрого мальчика и искренне желал, чтобы он оставил благостный след в истории своей страны. Очевидно, богиня почувствовала мою фальшь, и я оказался закованный цепями среди камней возле страшной реки Наха, к которой приходят искупать грехи умершие души. — Я предупреждала тебя о том, что сотру тебя в чернильный порошок, если ты когда-нибудь посмеешь изменить чью-то судьбу. Если бы ты знал, как разгневались боги, узнав о твоей проделке, — голос Камынчжан потеплел и стал мягче. — Я еле уговорила их не уничтожать молнией наследного принца и оставить все как есть. Боги почитали твою писанину, которую ты намудрил в книге жизни Ли До и решили, что такой ход событий вполне подойдет для истории Чосон. И если бы ты не был моим любимым помощником, который столетиями верно служил меня и никогда, до сегодняшнего дня не подводил, то ты превратился бы в пыль сразу, как только бы оказался за воротами дворца. — Благодарю вас, моя госпожа! — мое сердце ликовало: боги подарили жизнь Ли До и он все-таки будет управлять страной. — Но не спеши радоваться. Твоя участь сейчас не завидна, — с ноткой стали в голосе сказала Богиня Судьбы. — Ровно сто лет ты будешь находиться здесь под присмотром Дацуэба — хранительницы реки Наха. Она вместе с безмолвным стариком Кэнэо снимает с грешников одежду и развешивает ее на ветвях дерева Ыйрёнсу, чтобы измерить вес их грехов. И если некоторые хитрецы приходят к ней без одеяний, то сдирает с них кожу. Она сдерет ее и с тебя, если вдруг попытаешься сбежать, или как-то облегчить свои страдания, коих у тебя будет много. Каждый день, прикованный цепями к камням ты будешь продолжать помогать мне писать судьбы людей, в то время как молнии изо дня в день будут бить тебя, разрушая чернильное тело. По истечению ста лет, ты будешь отпущен и вернешься ко мне за определением твоей дальнейшей судьбы. И уж поверь мне, ты больше никогда и близко не сможешь подойти к судьбоносным свиткам императорской семьи. На эту должность я назначу более послушного помощника, который никогда не осмелится переписать чью-то жизнь. Камынчжан исчезла, оставив меня под присмотром ужасной уродливой старухи. Одного взгляда на нее у живого человека кровь стыла бы в жилах. Мертвых же она приводила в трепет и ужас. Со мной же, Доцуэба не обмолвилась ни словом за все сто лет, что я провел у реки Наха, корчась от боли после каждого удара молнии. Она лишь зловеще ухмылялась, когда я вскрикивал от боли после нестерпимо болючих ударов, которые посыпались на мою спину сразу после того, как меня покинула любимая Богиня Судьбы. И все это время я должен был, не выпуская кисти из рук писать чьи-то жизни. Удары молний прекращались лишь после наступления темноты, чтобы ночью я мог восстановиться и вытерпеть наказание следующего дня. Все мое тело болело и гудело так, как гудит зимний ветер под черепичной крышей. За ночь я не успевал отдохнуть и просыпался, ощущая себя разбитым глиняным горшком. К утру, когда первый солнечный луч выглядывал из-за вершины горы, я просыпался от нового удара молний, а возле меня уже лежали новые свитки, в которых я должен был записать чью-то судьбу. Так я просуществовал сто лет. По одну сторону реки Наха сидел я, побиваемый молнией, а по другую — Дацуэба. Каждый из нас молча выполнял свою работу. Я писал в своих свитках, а в перерывах между ударами молний наблюдал как уродливая хранительница реки Наха сдирала одежду с тех, чьи судьбы были написаны моей рукой и направляла их в загробный мир к десяти королям ада. Я все мечтал, что однажды к реке придёт сам Ли До, чтобы в последний раз взглянуть на него. Увидеть каким он стал и проститься с этим чудесным человеком, чью судьбу я когда-то изменил в лучшую сторону, но так и не дождался. Очевидно, когда пришел его недолгий человеческий срок, Ли До сразу попал в рай и избежал адского испытания десяти королей загробного мира Сиван. Те нестерпимо долгих сто лет казались вечностью. Но пришло время и когда я уже отчаялся, моему наказанию пришел конец. Молнии вдруг перестали хлестать мое истерзанное тело, цепи, сковывавшие меня, спали и я, не успев понять, что происходи оказался в рабочем кабинете Камынчжан. Она сурово посмотрела на меня и покачала головой. — Надеюсь, ты усвоил урок и больше не разочаруешь меня. Другого шанса у тебя не будет. Еще раз самовольно изменишь чью-то судьбу, каким бы прекрасным он ни был, я сотру тебя в порошок и обращу обратно в чернила. Напишу тобой самую отвратительную и ужасную судьбу какого-нибудь убийцы и злодея. Ты меня понял? — Я больше не подведу вас, Госпожа, будьте спокойны. Я навсегда запомнил те напененные нестерпимой болью сто лет, проведенных на реке Наха. — Это был хороший урок для тебя, — Камынчжан бросила взгляд на мое израненное тело. Раны, оставшиеся после бесчисленных ударов молний, не заживали и продолжали кровоточить. Богиня судьбы отвернулась от меня, но я успел заметить ее сочувственный взгляд. — Постой здесь, я принесу тебе отвар. Богиня вышла, а я остался покорно ждать ее возвращения, боясь пошевелиться, испытывая при этом большую неловкость, поскольку за время, проведенное у порога ада, моя одежда истлела и зияла обуглившимися дырами, оставшимися после молний. Хотелось уже отправиться в какое-нибудь новое жилище среди людей и отлежаться там, чтобы восстановить силы и обзавестись новой одеждой. То ли от того, что на протяжении ста лет я сидел прикованный цепями, не имея возможности вставать и ходить, то ли от того, что непрерывно был бит молниями, я испытывал сильную дрожь в ногах и готов был свалиться на пол. Меня шатало и знобило, будто я накануне всю ночь пил макколли, а теперь расплачиваюсь за это. — Вот, выпей этот отвар, он поможет затянуться твоим ранам и восстановит силы, — протянула мне дымящуюся в миске темную, пахнувшую травами жижу. Я взял из рук Камынчжан отвар и, не желая больше разочаровывать богиню, выпил залпом обжигающий, нестерпимо горький напиток. Сделав последний глоток, я почувствовал, что силы наполняют меня. Исчезла усталость, унялась дрожь в ногах, а раны одна за другой затянулись, оставив после себя лишь несколько длинных, похожих на ветки деревьев шрамов на спине. — Ну, теперь другое дело, — удовлетворенно сказала Камынчжан. Голос ее потеплел и приобрел прежние добрые нотки. — А знаешь, боги остались довольны тем, как ты изменил судьбу Ли До. Из этого мальчишки вышел хороший правитель. Он много заботился о своем народе и преуспел во многих сферах. Он не только упростил китайские иероглифы, но и создал собственную азбуку — хангыль. Начал печатать книги на хангыле и народ стал учиться грамоте при нем. Страна при этом ване процветала. Люди любили и почитали его. После смерти Ли До получил храмовое имя, и он остался в памяти людей как Седжон Великий. Поэтому боги простили тебя, но решили наказание не ослаблять, чтобы в будущем ты даже не подумал снова изменить чью-то судьбу. — Не беспокойтесь, госпожа, это наказание я запомнил на всю жизнь. Я никогда не повторю своей ошибки. Богиня Судьбы подошла и запустив пальцы в мои волосы по-матерински потрепала по голове. — Я в тебе не сомневаюсь. Запомни, каким бы хорошим и праведным, на первый взгляд, не заслуживающим несправедливую смерть — он все это заслужил своими деяниями в прошлой жизни. А в этой отрабатывает ту карму, которую сотворил себе сам. Пусть он десять раз будет святым человеком в новой жизни. Если его ждет в этой жизни страшный конец — он его несомненно заслужил своими деяниями в прошлой жизни. Седжон Великий — единственное исключение в этом колесе перерождений. Помни о законах крамы и больше никогда не смей привязываться к людям и переписывать их судьбу. В тот день я не столько богине, сколько себе поклялся больше никогда не спасать чью-то жизнь, если ему самой судьбой прописано умереть. *** До Ун отдернул руку от тетради, на которой было кистью начертано имя Ким Сури. Он махнул рукой и тушечница с кистью и книгой жизни растворились в воздухе. Скоро, вместе с другими, он отправить тетрадь с так рано оборвавшейся линией жизни в библиотеку Камынчжан. Тяжело вздохнув, До Ун посмотрел на светящийся голубым светом циферблат электронных часов. 23:15. — Нужно сходить проветрить голову, пока не отключили подсветку на Кванан. Впредь буду только про злодеев манхвы писать. Их хотя бы не жалко, когда приходит их час расплаты. Подвесной, семикилометровый двухъярусный Квана́н-тэгё в народе назвали Алмазным мостом. После захода солнца он загорается тысячами разноцветных огней, благодаря чему переливается и сверкает как драгоценный камень. По выходным на нем устраивают световое шоу и запускают в небо светящиеся дроны и рисуют ими в небе различные картины, сопровождая представление музыкой, приводя зрителей в восторг. Зимой и летом даже когда на улице шел дождь или снег, До Ун любил прогуливаться по переливающемуся разными цветами мосту — это давало ему ощущение праздника и успокаивало. Ему нравилось, когда набравший силу в океане ветер обдувал лицо, выветривая прожитые, пока писал, судьбы чужих людей. Так ему было легче переживать написанную собственной рукой чью-то смерть. Вот и сейчас, все внутри рвалось прочь из квартиры, в которой он только что написал смерть девушки, которая покончила с собой в день своего рождения. В ноябре, в будние дни огни на мосту гасили в полночь. Ему оставалось ровно сорок пять минут, чтобы покинуть стены квартиры, преодолеть пляж и войти на мост. Если поторопится — успеет насладиться красивой голубой подсветкой. До Ун, накинув куртку и вставив ноги в резиновые тапки без задников, выбежал из своей небольшой, но уютной квартиры туда, где он сможет унять дрожь в своей груди. Как бы не хотелось, но помочь бедняжке Сури он не сможет. Ее судьба уже была предопределена перед ее рождением, До Ун лишь хорошо выполнил свою работу. Колючий ветер обдувал лицо маньхваки, прогонял мысли, оставшиеся после завершения работы над сценарием маньхвы. Нежно-голубые огни переливались на мосту Кванан, успокаивая и даря ощущение праздника. До Ун не спеша шел по Алмазному мосту и щурил глаза, глядя на яркие огни. В оставшихся щелочках глаз огоньки расплывались, выбрасывали крестообразные лучи и становились похожими на мириады звезд, которые упали с неба прямо на мост. Или даже не звезды, а самые настоящие, ограненные искусными ювелирами бриллианты. С ними жизнь сразу кажется радостней и вполне удовлетворительной. Будто и не было всех этих мучительных переживаний из-за героини маньхвы, которую он только что закончил писать. Любому писателю, закончив свое детище, следует поблагодарить и отпустить своих персонажей, как бы дороги они ему не были и как бы сильно не был привязан к ним автор. Его ждет еще много новых историй, которые будут написаны в будущем. А та, в которой была поставлена последняя точка, больше не принадлежит писателю. Теперь она принадлежит миру. Маньхвака облегченно выдохнул и улыбнулся сам себе. Читатели с восторгом примут историю, которую он назвал «Завтра непременно взойдет солнце». До Ун уже предвкушал успех. Возможно, по маньхве создадут сначала аниме, а позже, снимут дораму. Он уже достаточно знаменит в Корее и вполне дорос до экранизации своих историй. Этого требовали его фанаты. До Ун запустил руку в карман куртки, чтобы достать телефон и узнать время. Скоро на мосту должны были отключиться огни и все вокруг погрузится в ночную мглу. На Кванане останутся гореть лишь простые фонари, призванные освещать дорогу полуночным автомобилистам, которые в столь поздний час по каким-то причинам не нежатся в теплых постелях под мягким одеялом. Отыскав в кармане телефон, До Ун разблокировал пальцем телефон, но не успел посмотреть на экран. Огни на мосту погасли, и сумеречная тьма настигла маньхваку в тот момент, когда он оказался ровно на середине моста. Придется возвращаться домой, так и не пройдя мост целиком. При свете обычных фонарей мост был уже не так интересен. До Ун развернулся, чтобы пойти в обратную сторону. Боковым зрением на противоположной стороне моста он заметил у перил, в том месте, куда не доставал свет фонарей промелькнувшую тень. Маньхвака остановился и вгляделся темное пятно, которое закрывало собой часть перил. Он сощурил глаза, чтобы сфокусироваться. Тень пошевелилась и перемахнув через перила замерла на краю моста. Теперь До Ун смог разглядеть силуэт человека в балахонистом худи и широких джинсах. Не произнося ни звука, он молнией кинулся через проезжую часть туда, где прямо сейчас готовилась оборваться чья-то жизнь. 2. Сангсахва — цветок, который по осени воскресает из мертвых *** Перед тем, как снова отпустить меня в мир людей, Камынчжан по-матерински потрепала меня по щеке и дала наставление, которое я запомнил на всю жизнь. Если это, конечно, можно назвать жизнью. Ведь я не рождался, меня создали из чернил. Может ли жить тот, кто не был рожден? Подведя меня к двери, ведущей в мир смертных, Богиня Судьбы сказала: «Запомни: у всех наших поступков и решений есть последствия, которые позже коснуться не только принявшего решение, но и тех, кто окажется рядом с ним. Поступки людей похожи на крылья бабочки, от взмаха которых разлетается пыльца с цветка. Какая-то упадет на другой цветок и обернется благом для него. Иная упадет на землю, а это значит, что пыльца была потрачена впустую. А цветку, которому пыльца не досталась, придется пропустить свою очередь и ждать другую бабочку, либо вовсе остаться неопыленным и не продолжить свой род следующим летом. А может случиться так, что бабочка пролетит мимо человека, для которого эта пыльца может быть опасна. Он вдохнет ее и это может обернуться гибелью. В любом случае, то, как распорядится бабочка с пыльцой, будет иметь разные последствия. Но она никогда не задумывается об этом, а просто живет свою короткую жизнь. Люди, в отличии от бабочки, всегда несут плату за свои решения и поступки. В следующей жизни они вернут все долги через свои страдания. Но это касается людей. Ты, как и та бабочка — не человек. Но в отличии от этого легкокрылого насекомого, у тебя никогда не будет следующей жизни. Чем ты будешь расплачиваться за поступки, повлиявшие на судьбы других людей? Человек, которого ты решишь спасти от последствий содеянного в прошлой жизни, не получит своей расплаты и ему придется проходить все заново в следующей жизни, вместо того, чтобы стать лучше, пройдя через страдания и прожить следующую жизнь счастливо. Не очень хорошая услуга для него с твоей стороны. Прежде чем изменить чью-то судьбу, подумай: стоит ли помогать тому, кто, проходя через путь страданий, идет к своему совершенствованию и счастью? Ты всего лишь чернила, которые не должны вмешиваться в судьбу людей, какой бы тяжелой и страшной она тебе не казалась. Все несчастные судьбы — заслуженные последствия поступков из прошлых жизней. Так люди получают шанс искупить свои грехи, чтобы получить возможность прожить счастливо в следующей жизни и, наконец, выйти из круга перерождений. Так ли был хорош тот, кого ты спас и ради которого понес жестокое наказание? Если бы ты знал о том, что сделал Ли До в прошлой жизни, захотел бы ты спасти его от смерти в этом воплощении? А ведь он жестоко расправился с целой деревней в прошлой жизни…» От услышанного меня передернуло. Несмотря на то, что я видел на что способны некоторые люди, мне было сложно поверить, что тот умный, добрый мальчик был способен на такое. Видимо, личная привязанность к нему, мешала мне судить о нем беспристрастно. Увидев застывший ужас на моем лице, Камынчжан закивала головой и похлопала меня по спине: «Да-да, До Ун, твой подопечный заслужил ту расправу от рук старших братьев, благодаря деяниям в прошлом воплощении. И несмотря на то, при жизни он стал героем для своего народа, в этой жизни он получил бы заслуженное наказание. Но ты лишил его возможности пройти через этот урок, и он был перенесен в новое воплощение. Ты лишь увеличил его круг жизней, в которых он должен страдать. Не сближайся с людьми, чтобы не жалеть их и не иметь соблазна переписать их судьбу, желая помочь. Не становись беспечной бабочкой. Боги уничтожат тебя. Ты — не бабочка, ты не сможешь заново переродиться и искупить свою вину. Твоя Богиня Судьбы не хотела бы лишаться любимого помощника.» Тут я испытал укол совести, но лишь на мгновение. Я знал, какую жизнь я подарил Великому Седжону и сколько всего хорошего он сделал для своей страны. Но повторить подобное я бы не хотел. Дверь в мир людей открылась передо мной, и я снова оказался среди смертных. После разговора с Камынчжан, я по-другому стал смотреть на людей и их страдания и больше ни с кем не сближался. Держался от них на расстоянии, хотя, время от времени, мне хотелось испытать чувство, от которого смертные сходили с ума и совершали безумные поступки. Его восхваляли и ждали, как нечто драгоценное, без чего жизнь становится пресной и бессмысленной. Я писал в их судьбах любовь, несмотря на то, что сам никогда не был влюблен. Да и какой человек захочет полюбить не человека? Любая женщина испугалась бы узнав, что я создан из чернил. *** Темные длинные волосы беспорядочно развивались на ноябрьском ветру. Побелевшие от напряжения пальцы сжимали перила. Тело девушки дрожало. Она запрокинула голову и посмотрела в небо. Затем, зажмурив глаза, разжала пальцы и подняла руки вверх. Все это, как в замедленной съемке видел До Ун, пока перебегал проезжую часть. В момент, когда тело юной самоубийцы накренилось вниз и готово было улететь в черную пропасть смерти, манхвака схватил девчонку за куртку и резко дернул на себя. Девушка ударилась спиной о металлические перила и вскрикнула. Не дав ей опомниться, До Ун обхватил тоненькое тельце, прижал к себе, подтянул повыше и снова рванул на себя. Застывшее холодным камнем туловище вдруг обмякло, и манхваке, наконец, удалось перекинуть несостоявшуюся самоубийцу через перила и посадить на асфальт. Девица закричала, засучила ногами. Несколько долгих секунд она громко хватала ртом воздух, а потом, наконец, разразилась судорожными рыданиями. — С вами все в порядке? — не нашел вопроса получше До Ун. В ответ незнакомка лишь схватилась руками за голову, еще больше взлохмачивая волосы и еще громче заплакала. Все ее тело содрогалось от рыданий. Стоявший рядом озадаченный До Ун не мог сообразить, как действовать дальше. Его рука по-прежнему продолжала цепляться за куртку девушки, чтобы спасенная не вздумала снова перемахнуть через перила. В подобной ситуации До Ун оказался впервые и не знал, как в этих случаях поступают люди. Прежде ему не приходилось успокаивать плачущих девушек, решивших покончить со своей жизнью. Наконец, он устал стоять и просто наблюдать за тем, как плачет несостоявшаяся самоубийца, сел перед ней на корточки и осторожно дотронулся до плеча. Вместо того, чтобы успокоиться, как ожидал До Ун, девица дернула плечом и засучила ногами с такой силой, что случайно пнула собственный рюкзак. Тот оказался не застегнутым и из него по тротуару разлетелись книги, учебники и листы. — Ну вот, все раскидала. Тут такой ветер дует — тут же разнесет твои книжки по всему Пусану, — буднично произнес До Ун. Манхвака склонился над девушкой и заглянул ей в лицо. Она снова дернулась, притянула поближе к себе колени и зарыла в них лицо, закрыв голову руками. До Ун еще секунду смотрел на нее, чтобы убедиться, что ему не придется снова ловить ее у перил моста, принялся собирать рассыпавшееся содержимое рюкзака. — Да, ты, я смотрю, большой любитель манхв, — воскликнул До Ун, увидев, что среди бумаг были не тетрадные листочки, а вырванные страницы из манхвы. Его манхвы. — Неужели содержание тебе так не понравилось, что ты решила повырывать из нее все страницы? Он аккуратно складывал все стопочкой, то и дело бросая взгляды на девушку, боясь выпустить ее из виду. Девица что-то пробурчала в ответ, но то ли колени, закрывавшие ее лицо, то ли ветер унес в противоположную сторону слова — до ушей спасителя ничего не донеслось. — А? — переспросил манхвака. — Это не я вырвала все страницы! — рвущимся голосом выкрикнула девица. — Не ты? А кто тогда? Кто посмел вырвать страницы из манхвы? Ты только скажи кто это сделал, и я такое ему устрою, что он навсегда забудет это занятие. — Зачем ты меня спас? — с дрожью в голосе закричала девушка. — Какое тебе до меня дело? Зачем вмешался? Ты все испортил! — Ничего я не испортил, а наоборот, — обиженно буркнул До Ун и, наконец, сложив все книги и листы в стопку, аккуратно попытался запихнуть все обратно в рюкзак. — Какая причина у тебя желать смерти? Даже если небеса рухнут, всегда где-то будет отверстие, чтобы найти выход наружу. Разве для этого твои родители дарили тебе жизнь? Распекая спасенную им девушку, До Ун запустил руку внутрь ее школьной сумки и наткнулся на нечто влажное и склизкое. Он одернул руку и заглянул в недра сумки школьницы. — Фу-у, — он с отвращением вытащил оттуда смятый маленький пакетик выпитого молока. Из торчавшей из него трубочки все еще стекали молочные капли. — Зачем ты носишь в рюкзаке весь этот мусор и даже в отдельный пакетик не складываешь? Я понимаю, что мусор надо сортировать, но не стоит его хранить так близко к учебникам. Они от этого испортиться могут. Он снова заглянул в рюкзак и вытащил оттуда склизкую, потемневшую кожуру банана, перепачканные непонятно чем давно высохшие и затвердевшие, некогда влажные салфетки, наполовину съеденный с вытекшей карамелью, липкий хотток. Даже кожура батата, прилипшая к внутренней подкладке рюкзака, нашлась. До Ун поковырял ногтем и отодрал засохшую кожицу корнеплода. Покачав головой, он достал из внутреннего кармана своей куртки прозрачный пластиковый пакет, сложил мусор в него и плотно все перевязал. Управившись с отходами, он вернул учебники в рюкзак, сверху аккуратно положил уже безопасный, перевязанный пакет и закрыл школьную сумку. — Мусор свой дома сама отсортируешь и выбросишь, — наставляющим тоном сказал До Ун и поднял рюкзак, оценивая его вес. — Я не пойду домой. Зачем ты меня спас? — девчонка перестала плакать, подняла голову и теперь с ненавистью смотрела на своего спасителя. — Как это не пойдешь домой? — примиряющим тоном спросил До Ун, ему не очень хотелось наблюдать вторую волну истерики, которая неизвестно к чему может привести. — Твои родители будут волноваться о тебе. Начнут звонить в полицию, больницы, подругам твоим и их родителям. — Нет у меня подруг, не будут они никому звонить. Они и о том, что я домой не вернусь не узнают, — девушка обиженно отвернулась от манхваки. — Это как это? Все родители беспокоятся, когда их ребенок не ночует дома. — Ты меня не слышишь? — она повернула к нему перекошенное злобой лицо. До Ун про себя отметил, что у девчонки было хорошенькое личико, и даже в гневе оставалось милым. — Они не узнают, что меня нет дома. — Почему? — Потому что они работают в больнице. У обоих ночная смена. Когда они вернуться домой — тут же сваляться без сил и проспят до вечера. А вечером снова уйдут на работу, потому что их опять вызовут, даже если у них выходной. Они заметят мою пропажу только когда на сайте школы опубликуют результаты выпускных экзаменов сунын. Они не увидят в списках моего имени и только тогда начнут меня искать, чтобы спросить: какого черта я не пошла сдавать экзамен?! — Вот как? Неужели все так грустно? — покачал головой До Ун. — Все еще грустнее, чем ты думаешь, — тихо пробормотала девушка и по ее щеке пробежала слеза. До Ун с осторожностью, боясь, что девчонка снова дернется, или разрыдается еще сильнее, едва касаясь, провел ладонью по ее голове. Та лишь дернула плечом. — Так ты на родителей своих злишься? Тебе не хватает их внимания, и ты решила таким способом им напомнить о себе или отомстить? — в голове у него пронеслись строки из финальной главы манхвы, которую только что завершил. Его героиня решила спрыгнуть с моста потому что над ней издевались одноклассники в школе, а еще она получила плохую оценку за сунын, и решила, что ее жизнь больше не имеет смысла. А этой маленькой эгоистке не хватило родительского тепла, и она нашла не самый лучший способ им отомстить. — Не неси чушь! — резкий голос девушки вырвал До Уна из размышлений. — Дело вовсе не в родителях. Ты и понятия не имеешь с чем мне приходится сталкиваться каждый день. — Ай-щщщ… — манхвака втянул ртом холодный воздух, и наконец, почувствовав как холодный ветер с моря пробрался к нему под куртку, съежился и потер руки. — Слушай, ну, раз уж тебе сегодня не удалось завершить жизнь, а пока я здесь, то у тебя это все равно не выйдет, может, сходим в какое-нибудь кафе, погреемся, съедим токпокки, и ты расскажешь мне о своих проблемах? Знаешь, я где-то читал, что людям намного легче выговориться о своих проблемах незнакомому человеку, чем кому-нибудь из близких. Завтра мы с тобой уже не встретимся, поэтому тебе не будет стыдно за то, что ты мне расскажешь этой ночью. Ну, как, пойдем? — Токпокки? — думая, что До Ун не заметит, девчонка вытерла рукавом выбежавшую из носа прозрачную соплю. — Ну, да. Я угощаю! — До Ун протянул ей руку, чтобы помочь встать. — К тому же, я слышал, что перед сунын ученики едят токпокки, чтобы знания прилипли к их голове. Девушка вытянула руку навстречу и манхвака чуть было не ухватился за рукав, на котором в свете фиолетовой подсветки моста, поблескивала не успевшая впитаться в ткань куртки слизь. Он было одернул руку, но быстро опомнился и взял прекратившую рыдать после слова «токпокки» девчонку, за руку выше локтя и помог подняться. — Как тебя зовут? — спросил До Ун, наблюдая за тем, как девушка отряхивает школьную юбку. — Не скажу, — не глядя на своего спасителя, старшеклассница довольно бодрым шагом пошла в сторону района Хэундэгу. — Почему? — До Ун обернулся назад, чтобы посмотреть не остались ли на дороге забытые вещи. — Зачем незнакомцу, которого я вижу в первый и последний раз знать мое имя? Я тогда не смогу тебе выговориться. — Она пожала плечами, продолжая путь. — Тогда как мне к тебе обращаться? — манхвака заметил оставшуюся на дороге, аккуратно сложенную им стопку вырванных листов манхвы, которую уже начал трепать ветер. Подуй он чуть сильнее, листы, которые когда-то были манхвой «В прошлой жизни я стал серийным убийцей, а в этой меня ждет расплата». Эта история имела бешенный успех среди читателей. Всем было жаль главного персонажа. Он вел праведный образ жизни, но преступления в прошлой не дали ему спокойно существовать. Ему пришлось пройти через столько страданий, что читатели даже написали петицию издателю, чтобы автор Чернила Судьбы сжалился над их любимым героем. Только До Ун знал, что этот «персонаж» был реален и действительно заслужил все те страдания, через которые прошел. Слишком жестоко он расправлялся со своими жертвами в прошлом воплощении. До Ун с особым удовольствием поставил точку в его судьбе, красочно расписав его гибель от рук другого маньяка. Манхва, разлетевшаяся как горячие пирожки в книжных магазинах, грозила сейчас, сопровождаемая ветром, разлететься по всему Пусану. Разочарованный таким пренебрежением к его работе манхвака остановился и повернул назад, собирая успевшую рассыпаться стопку листов. — Эй, тебе так не понравилась эта манхва, что ты решила ее порвать? — наклонившись он быстро подобрал листы. — Шутишь? Это моя любимая манхва! Чернила Судьбы мой любимый манхвака, я его ярая фанатка! Я никогда бы не поступила так с его манхвой. — Девица, наконец, удостоила его порцией уважения и повернулась лицом к своему спасителю. От этих слов у До Уна приятно потеплело в груди. Не часто ему доводилось встречаться лицом к лицу со своими фанатами. Изредка, заходя в книжные магазины, он издали наблюдал за тем, как читатели разных возрастов стоя у стендов и стеллажей с его манхвами горячо обсуждали написанные им сюжеты и покупали мерч по манхвам. Подойти к ним и раздать автографы, он, естественно не мог. А тут самая настоящая фанатка идет рядом с ним. Это заставило его внутри улыбнуться. — Тогда почему ты порвала ее? — До Ун передал ей собранные страницы. — Это не я, — старшеклассница бережно сложила бывшую манхву в рюкзак. — А кто тогда? — Когда будем есть токпокки расскажу, — она снова отвернулась от него и пошла вперед. — Ладно, — согласился манхвака. — Тогда как мне все-таки тебя называть? — Можешь сам придумать мне имя, которое тебе больше нравится, — в очередной раз пожала плечами старшеклассница. Придумать имя потенциальной самоубийце, чтобы ненароком не обидеть ее — задача не из легких. Нужно постараться найти значение, которое поднимет дух и возродит жажду к жизни. До Ун многое повидал за свою длинную жизнь. Опыт за столетия он приобрел немалый во всех сферах. Кроме отношений с женщинами. Поэтому ничего лучше и поэтичней он придумать не смог: — Хорошо, — после минут размышлений сказал До Ун, — буду называть тебя Сангсахва. — Что? — девушка громко фыркнула, резко остановилась и смеясь посмотрела на мнахваку. — Ты решил назвать меня в честь ликориса? — А почему нет? Ликорис чешуйчатый называют цветком воскрешения — считай, что сегодня ты воскресла, когда я тебя спас. У тебя с сегодняшнего дня новая жизнь началась. У этого ликориса листья летом засыхают и кажется, что цветы исчезают, а осенью цветы расцветают, словно восстают из мертвых. Сейчас тоже осень, хоть и поздняя, будем считать, что ты тоже восстала из мертвых. И это самое настоящее чудо. А еще его называют цветком сюрпризом. Сегодня вечером, когда я выходил из дома, чтобы прогуляться по мосту и развеять свои мысли, совсем не ожидал, что мне придется отдирать от перил девчонку-самоубийцу. Это было для меня неприятным сюрпризом. Так что, все сходится — ты Сангсахва. — Мог бы и не отдирать, а дать мне закончить мое дело, — злобно огрызнулась девчонка. — Тоже мне спасибо. — Вообще-то ни один человек не прошел бы мимо такой ситуации. Могла бы и поблагодарить за спасение. — Я тебя об этом не просила, придурок! — еще больше озлобилась она. Незадачливый спаситель, наконец, понял, что свернул не туда и решил сгладить свою вину. — Ладно-ладно, не горячись. Хочешь, вместе с токпокки я куплю тебе самгёпсаль и еще пожарим на гриле кальмара? — А мы сможем еще заказать макколли? — хитро улыбнулась она. — Эй, забудь об этом! Ты еще несовершеннолетняя, я не буду угощать тебя алкоголем. Тем более, тебе утром тест сдавать. Как ты пойдешь на экзамен с похмелья, с ума сошла? — Все равно я его не сдам, — грустно махнула рукой старшеклассница и снова отвернулась от своего спасителя. Девушка замедлила шаг и дождалась, когда шагавший позади нее манхвака не поравняется с ней. — Ладно, можешь звать меня Сангсахва. А тебя-то как зовут? Или будет лучше обращаться к вам на ВЫ и называть аджосси? — Эй-эй! — возмущенно воскликнул До Ун. — Какой я тебе аджосси? Я что, похож на старика? Зови меня спаситель До Ун. Чернила Судьбы, благодаря тому, что не был человеком, за годы своего существования сохранил свой внешний облик таким же, как и в момент своего создания богиней Камынчжан. Старение не коснулось его лица. Внутри себя он очень гордился тем, что, прожив столетия среди смертных, наблюдая как те рождаются, стареют и уходят в мир иной, он по-прежнему остается неизменно молодым. Это то, что утешало его в моменты, когда он начинал завидовать простым людям за то, что они имеют право жить как хотят и испытывать чувства, в то время, как сам Чернилам Судьбы был лишен человеческих чувств и эмоций. И прямо сейчас, идя по мосту плечом к плечу со своей фанаткой, ему очень хотелось признаться в том, что он и есть ее любимый автор манхв, Чернила Судьбы. Но поставленная им собственноручно подпись в договоре с издательством о том, что он не имеет права рассекречивать свою личность, останавливала его. До Ун был на сто процентов уверен в том, что признайся он в том, что является автором ее любимых манхв, это могло значительно повысить у девушки желание жить. — Хорошо, спаситель До Ун. Может, лучше вызвать такси? Уже двенадцатый час, даже уличные кафе скоро начнут закрываться, и мы не успеем не только мясо пожарить, но и токпокки поесть. — Я совсем забыл о времени, — До Ун достал из заднего кармана джинс смартфон и разблокировал экран. — Поедем на Хэундэ, там есть большой рынок, который работает допоздна. Там продают вкусные токпокки и мясо можно пожарить с кальмаром. В вечернее время такси не так загружено, как днем — машина приехала быстро. До Ун понятия не имел как общаться с человеком, которому надоело жить. Он лелеял надежду, что во время поездки успеет придумать как убедить эту девочку больше не пытаться свести счеты с жизнью. Все же основную ставку манхвака ставил на аппетитную еду, которая, по его мнению, может любому отчаявшемуся человеку вернуть вкус к жизни. А еще До Ун тешил себя надеждой, что сможет как-то связаться с ее родителями и сообщить о произошедшем. Пусть получше следят за своей дочерью. Не будет же он как нянька бегать за соплячкой по всему Пусану, переживая о том, как бы она не принялась за старое. Это обязанность тех, кто создал это дитя. У До Уна своих дел хватает — возиться с малолетней самоубийцей у него желания не было. Но глубоко внутри засел маленький червячок, который нашептывал ему, что спасение этой девушки, которую он назвал Сангсахва случилось не просто так. 2. Токпокки для фанатки В ее глазах отражался город. Слезы высохли, но взгляд остался влажным и придавал глазам особый блеск, отчего ночные вывески, мелькавшие за окном такси, отражались в них особенно ярко. Гнев, вырвавшийся после непрошенного спасения, угас, оставив после себя опустошение, грусть и усталость. Сангсахва судорожно вздохнула и прижалась лбом к холодному стеклу автомобиля. До Ун тайком бросал на нее взгляды, пытаясь отследить переменчивое настроение этой капризной девчонки. Возиться с ней не входило в его планы, как и вмешиваться в чью-то судьбу. Все произошло так спонтанно. Лишь сейчас начало приходить осознание того, что он только что сотворил. До Ун снова вмешался в чью-то судьбу. Несмотря на то, что это была не его подопечная, чью жизнь он завершил писать сегодня, внутри неприятно шевелился червячок сомнений, напомнивший о том наказании, которое ему пришлось пережить за то, что однажды спас жизнь Великого Седжона. И все же… Какую боль ей пришлось пережить, раз она отважилась свести счеты с жизнью. Решится ли этот ребенок после порции вкусной горячей еды поделиться с ним своими бедами? Раз уж спас — надо идти до конца и переубедить ее не повторять это снова. Что такого могло случиться в ее жизни, что заставило шагнуть в пропасть? До Ун никогда не был ребенком или подростком, он вообще не рождался. Откуда ему знать, о чем плачет сердце девушки, едва переступившей порог совершеннолетия? А между тем, глаза Сангсахвы так блестели, что взгляни она на небо, звезды, отразившиеся в них, засверкали бы еще ярче. До Ун невольно засмотрелся на нее, пытаясь в всполохах света от мелькавших витрин наконец, как следует рассмотреть ее внешность. Невероятно большие для корейцев миндалевидные глаза все еще были полны печали и отчаяния. Узкий острый подбородок, высокий тонкий нос, пухлые губы — все, что нужно для того, чтобы считаться красавицей, даже если учесть строгие стандарты красоты Южной Кореи. Сквозь одежду можно было разглядеть слишком худое тело — тонкое как стебель сангсахвы. Она была похожа на еще не распустившийся цветок. Лотос, или магнолию. Но уж точно не на известный своими трагическими легендами ликорис. Сейчас До Ун уже жалел, что назвал Сангсахвой этот юный бутон. Но можно ли вернуть себе уже высказанные слова? Внутри работающего до последнего посетителя ресторанчика витали соблазнительные ароматы. До Ун и Сангсахва расположились за столиком в центре которого было большое круглое отверстие жаровней с углями внутри. Сверху тихо гудела вытяжка в виде блестящей металлической трубы. Манхвака ловкими, умелыми движениями переворачивал щипцами мясо, пока его юная спутница таскала панчаны палочками для еды, уверенная в том, что делает это не заметно. — Ну, что, Сангсахва, ты готова поделиться своей историей? — До Ун взял из рук официанта миску с горячим токпокки с рыбными котлетами омук, щедро приправленным сыром и поставил перед старшеклассницей. Та жадно втянула носом аромат, исходящий от дымящегося яства и довольно зажмурилась. — Неужели ты так сильно обижена на родителей за то, что они все время работают и так мало уделяют тебе внимания, что ты решила свести счеты с жизнью? Подхватив палочкой токпокки, Сангсахва немедленно отправила ее в рот. Она помнила слова своего спасителя о том, что человеку, которого видишь в первый и последний раз в жизни, можно открыться. Она отрицательно помотала головой. — Нет. Если бы дело было только в отсутствии их внимания, то я была бы просто счастлива. Но моя жизнь похожа на ночной кошмар. Словно боги решили досрочно устроить мне ад на земле. Родители заставляют меня поступать туда, где я не хочу учиться и из-за этого мне нужно сдавать экзамен, который точно провалю. Каждый день, проведенный в школе для меня становится пыткой… — Вот как? — удивился До Ун. — Ты не любишь учиться? — Вовсе нет. Дело не в учебе, а в тех, с кем я учусь. Помнишь те разорванные листы из манхвы, которые выпали из моего рюкзака? — Угу… — До Ун все еще досадовал, что с его творением так грубо обошлись. — Это дело рук моих одноклассниц. Это они каждый день отбирают мою сумку, накидывают в нее всякий мусор и рвут мои любимые манхвы. Я хожу в рубашках с длинными рукавами даже когда жарко, чтобы никто не видел следов побоев. — Так тебя родители, или одноклассники бьют? — До Ун с тревогой посмотрел в лицо Сангсахвы, но девушка спрятала от него лицо, низко склонившись над миской с токпокки. — Одноклассники, — едва слышно ответила Сангсахва. Ему захотелось как-то поддержать, или утешить это хрупкое создание. До Ун взял щипцами подрумянившийся кусок ароматной свинины и положил в тарелку девушки. — Так, давай обо все по порядку, — шумно выдохнул манхвака и придвинул ей миску с листьями периллы. *** Первый раз это случилось пару лет назад, в первом классе старшей школы. Был жаркий летний день. Во время перемены Сангсахва пошла в туалет и наткнулась там на свою одноклассницу Мин Юну. Первая красавица, имевшая огромную популярность среди всей параллели, на которую заглядывался самый видный парень в школе — Чхве Ёнджун, сидела зажавшись в углу туалетной кабинки и безутешно плакала. Сангсахва не смогла пройти мимо чьей-то трагедии. Робко постучалась в кабинку и предложила помощь. Трагедия оказалась не такой уж большой. У первой красавицы в школе нарушился менструальный цикл. Узнала она об этом посреди урока, когда почувствовала резкую боль в животе, а следом по ногам потекли алые ручейки. Не спрашивая разрешения учителя, Мин Юна вылетела из класса, прикрывая юбку с кровавым пятном школьной сумкой. Прокладок с собой у нее не было — месячные пошли на десять дней раньше, не успела запастись. Красное пятно на юбке и обильное кровотечение представлялось Юне страшной трагедией и великим позором. Сюда можно добавить активизировавшиеся циклом гормоны, и безутешное, приправленное непрерывными всхлипываниями горе, раздавалось из-за туалетной кабинки. Сангсахва тихо постучалась в закрытую дверь и поинтересовалась, не нужна ли помощь. После долгого молчания Мин Юна резко открыла дверь, схватила одноклассницу за плечо и затащив ее в кабинку, быстро захлопнула дверь. — Мне нужна прокладка, — стирая слезы с щек, жалобно прошептала Юна. — У тебя есть с собой прокладка? — Конечно есть. Правда, в сумке, в классе. Сейчас принесу, — Сангсахва осторожно сняла со своего плеча цепкие пальцы одноклассницы и попыталась открыть дверь кабинки, но та, вместо того, чтобы ослабить хватку, еще сильнее вцепилась в свою спасительницу. — Только не смей никому об этом рассказывать, поняла? — угрожающе предупредила Мин Юна. Сангсахва молча кивнула, аккуратно высвободилась из цепкой хватки паникующей товарки и тихо выскользнула за дверь. Вернувшись в класс, она молча взяла сумку и быстро вернулась в туалет. — Ну, чего так долго? Я уже думала, что ты не придешь, — капризно топнула ногой, уже успокоившаяся Юна. — Я пришла так быстро, как смогла. Держи, — Сангсахва протянула однокласснице футляр с запасной прокладкой, который всегда носила с собой, и упаковку влажных салфеток. — И стоило из-за этого так сильно расстраиваться? У тебя от слез глаза распухли. Ты весь урок проревела в туалете. Сангсахва попыталась выйти из туалетной кабинки, чтобы дать возможность Юне воспользоваться гигиеническим средством, но та снова вцепилась в ее плечо. — Постой… — Мин Юна состроила милое, умоляющее выражение лица и быстро-быстро захлопала влажными ресницами. Ты не могла бы выручить меня еще раз? — Тебе нужна еще одна прокладка? — не понимая, чего от нее хотят спросила Сангсахва. — Ты спрашивала почему я так сильно плакала, — она продолжила удерживать в кабинке свою спасительницу. — Вот, посмотри! Как я могу выйти в таком виде из туалета? Если кто-то увидит меня в таком виде, то я до конца школы не избавлюсь от этого позора… Мин Юна повернулась спиной. Сангсахва опустила глаза вниз и увидела огромное кровавое пятно на темно-зеленой клетчатой школьной юбке. Если бы сейчас была осень, или зима, вокруг юбки можно было бы повязать кофту или куртку. Но жарким летом теплую одежду никто не носит. Прикрыть пятно было нечем. — Может, ты сумкой прикроешь юбку и так до дома дойдешь? — предложила Сангсахва. — Ким Сури, ты что, совсем не понимаешь? Если я так сделаю, то все сразу же поймут, ЧТО ИМЕННО я пытаюсь скрыть за сумкой. А если меня в таком виде увидит Чхве Ёнджун? Мне до конца школы не смыть это пятно позора. Все будут вспоминать об этом. У Ёнджуна ко мне отвращение появится. После этого он в мою сторону даже смотреть не будет. Сури, помоги мне, — Юна сложила ладони в умоляющем жесте и сложила губы в форме бантика. — Хорошо, я попробую найти у кого-нибудь кофту или куртку, или может, спортивные брюки… — Сури протянула руку, чтобы открыть дверь кабинки, но рука Юны остановила ее. — Ты что, собираешься идти искать вещи для меня, чтобы все узнали о моей проблеме? — зло зашипела она на Сангсахву. — Чтобы все узнали? — Тогда чем я могу тебе помочь? — не понимающе посмотрела на Юну Сури. — Давай поменяемся юбками! — предложила Мин Юна. — Чего? Ты хочешь, чтобы я надела на себя твою юбку с пятном? — Предложение было настолько ошеломляющим, что Сури сама не заметила, как перешла на крик. — Тише ты! Чего орешь? Хочешь, чтобы сюда все сбежались? — угрожающим тоном прошипела Юна. — Я тебя прикрою, не переживай. Я буду идти сзади и держать портфель, чтобы никто не заметил. Да никто и не обратит на тебя внимания. Ты же такая неприметная, как мышка. Никому не интересно будет знать, что ты пытаешься скрыть. Я выведу тебя из школы, и ты пойдешь домой переодеваться. Я скажу учителю, что ты внезапно почувствовала себя плохо и ты ушла домой. Договорились? — Нет! — твердо ответила Сангсахва. — Ну, Сури, ну пожалуйста, спаси меня, — снова начала умолять ее. — Я не могу выйти из туалета в таком виде. Я уверена, что Ёнджун стоит где-то рядом. Он точно меня увидит. Ну, Сури, пожалуйста… Из глаз Мин Юны потекли крупные слезы. Вид у нее был настолько жалкий и несчастный, что ее сердце не выдержало. Она колебалась еще минуту и, наконец, согласилась поменяться юбками. Девушки были примерно одинаковой комплекции и юбки оказались одного размера. Надевать чужую испачканную юбку было неприятно. Подавив в себе отвращение, Сури вышла из кабинки, подошла к раковине, открыла кран и хотела хоть как-то застирать пятно, но оно было слишком большим. Мин Юна, уже воспользовалась прокладкой, вышла из кабинки в чистой юбке, дернула Сури за локоть: — Перестань. Это не поможет, я пыталась — пятно становится только больше. Дома отстираешь и принесешь мне завтра чистую юбку. Юна выключила кран, толкнула Сури к выходу и прикрыла своей сумкой ее зад. Через школьный коридор они прошли без препятствий. Мало кто попадался им на пути. Это была большая перемена и все ученики сейчас были в столовой. Но едва они вышли на школьный двор, как столкнулись с группой одноклассников среди которых были подруги Юны и Ёнджун. — Юна, ты куда пропала? Выбежала на уроке, ничего не сказав и даже на обед не явилась. Тебе стало плохо, ты заболела? — выкрикнул кто-то из толпы. — Со мной все в порядке, — растянулась в улыбке Мин Юна. — Просто у меня на уроке пошла кровь из носа и мне срочно нужно было умыться. Но в туалете я встретила вот эту бедолагу, которой нужна была помощь. Не могла же я оставить ее в беде. Мин Юна с силой толкнула в спину Ким Сури и та, от неожиданности сделала два шага вперед, не удержавшись, рухнула прямо под ноги Чхве Ёнджуна. Красной пятно на юбке увидели все. — Фуу-уу. — Мерзость. — Как так можно не следить за собой? — Надо носить с собой запасные прокладки, чтобы не случалось такого… Возгласы отвращения раздавались со стороны девочек. Юноши же молчали и сочувственно смотрели на Ким Сури. В этот момент она чувствовала себя мышью, попавшей в глиняный чан. Чхве Ёнджун наклонился и помог Сангсахве подняться с земли. — Не поранилась? — он бросил осуждающий взгляд на Юну. — Не переживай, я тебе сейчас помогу. Он сбросил с себя школьный рюкзак, сел на корточки и немного покопавшись, извлек из него футболку и светло-серые спортивные брюки. Не произнося ни слова, он надел на беднягу свою немного влажную после занятий физкультуры, мятую футболку. Ее длина доставала Сури до колен — Ёнджун отличался от своих сверстников высоким ростом. Сангсахва не возражала. Она застыла, ошеломленная предательством Юны и той неловкой ситуацией, в которой сейчас оказалась. Сгорая от стыда не смела пошевелиться. Прикрыв пятно футболкой, Ёнджун не удовлетворился. Он развернул спортивное трико и обмотал его вокруг талии девушки так, чтобы пояс свисал там, где заканчивалась ее юбка. — Так лучше? — заглянув в глаза раскрасневшейся Сангсахвы, ласково спросил Мин Ёнджун. Она молча кивнула в ответ. — Пойдем, я провожу тебя до дома. — Он положил руку ей на плечо и повернул в сторону школьных ворот. Сангсахва не сопротивлялась. Покорно шла рядом с молодым человеком, на которого положила глаз Юна, швырнувшая ее прямо ему под ноги. Сделав несколько шагов вперед, Сури обернулась и посмотрела на ту, что предала ее. Острый, полный ненависти взгляд был испепеляющим. Поджав губы, Юна скрестила руки на груди — вся ее поза говорила о предстоящей угрозе. На следующий день Юна вместе со своими подругами затащила Сури на крышу школы и сильно избила ее. — Ты решила у меня увести Ёнджуна? — кричала Юна, осыпая ее ударами. С того дня началась травля. Ежедневные издевательства, унижения и побои длились три года. К концу третьего класса старшей школы только ленивый не задевал ее. Уже и причину травли многие с трудом могли вспомнить. Сама Юна, провстречавшись почти два года с Ёнждуном, увлеклась студентом-первокурсником и бросила сначала Ёнджуна, затем первокурсника. Но буллить Сури так и не перестала. Это вошло у нее в привычку — каждый день самоутверждаться, унижая ту, чья воля была давно ею сломлена. Удивительно, что Сангсахва терпела столько времени и не спрыгнула с моста раньше. *** Не углубляясь в подробности, она поделилась этой историей с незнакомцем, который снял ее с злополучного моста и сейчас сидел напротив нее и жарил самгёпсаль. — Так ты решила свести счеты с жизнью потому что этот парень выбрал не тебя, а эту Мин Юну? — Переворачивая шкворчащий кусочек свинины спросил До Ун. — С ума сошел? При чем здесь он? — фыркнула Сангсахва. — Только глупцы сводят счеты с жизнью из-за неразделенной любви, — многозначительно изрек манхвака. — Нужен он мне больно. Мне больше два-дэ мужчины нравятся, — буркнула себе под нос девушка. — Чего? — Я говорю, одноклассницы как раз и рвали мои любимые маньхвы. Я читала их на переменах, а они вырывали у меня из рук и выдирали по листочку. Поэтому у меня так много изорванных маньхв, — вспомнив об этом, Сангсахва расстроилась. — Но это не единственная причина, почему я решила спрыгнуть. — Есть еще? — До Ун положил в ее миску с рисом поджаренный кусочек мяса. — Мать и отец заставляют меня поступать в Сеульский университет на врача. Хотят, чтобы я пошла по их стопам. — А ты не хочешь? Подцепив палочками для еды кусочек свинины, девушка макнула его в красный соус и отправила в рот. — Не хочу. И никогда не хотела. У меня другая мечта. Да и математику я точно не сдам, чтобы пойти учиться на врача… Меня вообще никто никогда не спрашивал, чего я сама хочу. Еще до рождения ребенка, мать определила его будущее — пойдет по стопам родителей и станет врачом. Других вариантов она не принимала. Но в то же время, радовалась, когда пятилетняя дочь проявляла таланты и в других областях. С гордостью, присущей каждой матери, она демонстрировала рисунки Сури коллегам по работе. У девочки был явный талант к рисованию. В жизни он, конечно, бесполезен, а вот, как предмет материнской гордости, вполне приемлем. Тем временем, девочка познакомилась с миром манхв, который завладел ее сердцем настолько, что ночи напролет она проводила за чтением вебтунов. Мать же радовалась тому, что дочь много читает и покупала ей в книжных истории про врачей, чтобы заранее знакомилась с будущей профессией. Как-то в средней школе, выбирая очередную манхву, с которой можно было бы провести выходные, Сури наткнулась на автора с необычным псевдонимом — Чернила Судьбы. Вебтун ее увлек настолько, что не заметила, как пролетела ночь. На следующее утро она гуляла по торговому центру и заглянула в книжный. Там она нашла целую полку с манхвами этого автора. Возле нее толпились не только подростки, но и взрослые. Сури не задумываясь схватила с полки несколько томов манхв и… заочно влюбилась в автора. Сама не заметила, как стала фанаткой Чернил Судьбы и отслеживала все новости, которые хоть и редко, но все же появлялись в сети. — А чем тебе так нравятся манхвы этого Чернила Судьбы? Чем он лучше других авторов? — старательно скрывая гордость спросил довольный манхвака. — Его манхвы всегда такие жизненные, — честно поделилась Сангсахва, — как будто автор писал про меня. Иногда, когда я их читаю, мне кажется, будто автор побывал у меня дома и написал о моей жизни. Я даже, бывает, мысленно веду диалоги с ним, когда иду из школы. Все время меня не покидает ощущение, что Чернила Судьбы наблюдает за мной. Так я не чувствую себя одинокой. Понимаешь? — Угу… — кивнул манхвака и положил ей на листик периллы очередной кусочек мяса. Мысленно До Ун посмеялся над наивностью своей юной фанатки — все его истории основаны на жизни реальных людей, чьи судьбы он писал в свитках, а самые интересные дублировал в манхвах. Он нарочно выбирал тех, кто был хорошим человеком в этой жизни, но полным негодяем в прошлой. И в новой жизни ему приходится расплачиваться за прошлые грехи, терпя нескончаемую череду неудач и лишений. За это и любили его манхвы читатели — им нравилось сопереживать хорошему парню, которого боги почему-то несправедливо наказывают. Персонажем манхв Чернил Судьбы мог стать кто угодно, даже соседский парень, или девчонка из параллельного класса. Но только не Ким Сури. Авторство ее судьбы принадлежит одному из его коллег, который, скорее всего, живет в другом городе, или даже на острове Чеджу. Но если этой маленькой самоубийце нравится думать, что ее любимый маньхвака за ней наблюдает и спасает от одиночества, то пусть так и думает. Сангсахва бросила палочки в миску и принялась что-то искать в карманах. — Что-то потеряла? — спросил До Ун. — Мы не все собрали на мосту? — Не, — замотала головой девчонка и выудила из недр куртки смартфон. — Хотела узнать сколько времени. — Тебе уже надо идти, ты торопишься? — озадаченно спросил До Ун. — Тебя, наверно, дома родители ждут? — Родители вернутся домой только утром. Они будут настолько уставшими, что скорее всего, даже не вспомнят о том, что у меня сегодня день рождения. Она протянула смартфон До Уну и показала на экран, на котором было 13 ноября 2025г, 01:02 минуты. — С этого часа мне ровно восемнадцать, — торжественно объявила Сангсахва. — У тебя день рождения? — манхвака почесал затылок, не зная, как поступить в этом случае. — Тебя, наверное, поздравить надо, и… как-то отпраздновать. О, точно! В день рождения принято есть суп миёккук, сейчас закажу тебе его. До Ун поднялся со стула и направился в сторону кассы, но его остановила Сангсахва, крепко вцепившись в рукав куртки. — Я хотела покончить с собой, потому что уверена, что не сдам сунын. Я истратила все кишки, но так и не могу понять математику. Её я точно не сдам. А ты решил, — не сдерживая смех девушка продолжала держаться за его рукав, — помочь мне не сдать этот чертов тест? — Как это? Как я могу помешать тебе сдать сунын? — До Ун недоумевающе посмотрел на сумасшедшую девчонку. — Ты разве не знаешь эту примету? Ты вообще учился когда-нибудь? — она заглянула ему в глаза и внимательно посмотрела. До Ун нервно сглотнул. Он никогда нигде не учился — не было необходимости. Все знания дала ему любимая покровительница Камынчжан. А за годы существования на земле, он обрел столько знаний, что не каждый смертный мог бы похвастаться такими же. Хотя, однажды, еще в эпоху Чосон, ему приходилось сдавать экзамен, чтобы поступить на государственную службу. Но о том времени манхвака до сих пор вспоминал с содроганием. — Конечно мне приходилось сдавать экзамены! Причем такие, которые тебе и не снились! — обиженно надул губы До Ун. — Если ты сдавал экзамены, или устраивался на работу, то разве не знаешь примету? — Какую еще примету? — слегка раздраженно спросил манхвака. У этих смертных вечно какие-то препятствия на пути возникают, которые они создают себе сами с помощью глупых примет. — Перед экзаменами нельзя есть ничего скользкого — все знания выскользнут из головы. А водоросли как раз скользкие. Видимо у тебя давно все выскользнула из головы, раз ты не помнишь такой важной вещи, — с издевкой в голосе сказала Сангсахва. Манхвака разочарованно высвободил рукав куртки, который по-прежнему удерживала девушка и сел обратно за стол. Он был озадачен. Хотел как-то поздравить спасенную им девушку с днем рождения. Получается, что это почти тот же день, когда он ее спас. И раз уж родители не вспомнят об этом прекрасном дне своей дочери, то уж он-то непременно должен сделать для нее что-то приятное. История, которую рассказала о себе Сангсахва, отозвалась болью в груди. Этой еще не ступившей на самостоятельный путь девушке, приходится раз за разом сталкиваться с несправедливостью. Чем так нагрешил этот милый ребенок в прошлой жизни, что теперь так жестоко расплачивается за них? До Ун вспомнил, что современные смертные едят на праздники торт, а в день рождения задувают на нем свечи. — Я сейчас, — сказал До Ун и ушел. Спустя несколько минут он вернулся с треугольным кусочком торта, на котором горела единственная свечка. — Загадай желание, — манхвака протянул тортик имениннице. Сангсахва взяла обеими руками тарелку с бисквитом, зажмурилась и, немного подумав, подула на свечу. Пламя тихо затрещало, расплескивая по сторонам искры, словно хотело напоследок исполнить огненный танец, и нехотя погасло. — Ну, что ж, с днем рождения тебя, — негромко хлопнул в ладоши До Ун. — Так чего ты хочешь сама? — Ммм?.. — отправляя кусочек торта в рот, девушка непонимающе посмотрела на нее. — Ну, ты сказала, что тебя никто никогда не спрашивал о том, чего ты хочешь сама. Родители всегда диктовали тебе как жить. А ты сама куда хотела бы поступить? Кем хочешь пойти работать? — Я хочу быть манхвакой как Чернила Судьбы. Хочу сама писать истории, сценарии и сама же рисовать их. Мне кажется, у меня неплохо получается. Конечно, до Чернил Судьбы мне далеко, но я постоянно развиваю свои навыки. — Так вот оно что!? — весело воскликнул До Ун. — Ты хочешь следовать за своим кумиром? — Это была моя мечта с самого детства — рисовать и создавать истории, — пряча покрасневшие щеки, опустив голову ответила Сангсахва. — Если будешь только мечтать, то у тебя ничего не получится. А если начнешь действовать, то непременно достигнешь желаемого, — решил высказать наставническую речь До Ун. — Кстати, во сколько у тебя завтра начинается экзамен? — В восемь сорок утра, — улыбка на ее лице погасла. С несчастным видом Сангсахва закатила глаза. — Тебе пора домой, чтобы успеть выспаться перед экзаменом и пойти на него со свежей головой. Я вызову такси и отвезу тебя домой, — набирая адрес в приложении Kakao Talk, сказал манхвака. — Не надо меня провожать, я и сама доеду, — возразила именинница. — Ну уж нет, чтоб ты, испугавшись сунына, снова попыталась спрыгнуть с моста? Ну уж нет. Не для того я тебя спасал, чтобы ты снова это сделала. Я уже вмешался в твою судьбу, значит, мне и следить за тем, чтоб ты была в безопасности. Когда До Ун произносил эти слова, у него скрутило живот. Он поморщился и решил, что свинина, хоть и выглядела очень свежей, на деле таковой не являлась. Но он не стал портить настроение Сангсахве и не пошел разбираться с хозяевами. Машина желтого цвета везла двоих едва знакомых друг с другом людей по погасшему мосту Кванан в сторону района Суёнгу. Он уже не переливался разными цветами, создавая ощущение вечного праздника. Не зря в народе называют его алмазным. Он действительно сиял, как искусно огранённый со всех сторон бриллиант. Но сейчас на мосту было темно. Лишь дорожные фонари освещали редким автомобилям путь. До Ун и его новая знакомая расположились по разным сторонам заднего сиденья. Когда такси проехало мимо того места, где пару часов назад Сангсахва пыталась свести счеты с жизнью, они не сговариваясь отвернулись от окна. Желудок манхваки снова тревожно скрутило. Что если, после экзамена она завтра снова попытается спрыгнуть? — Во сколько завтра заканчивается сунын? — тихо спросил До Ун, когда машина подъехала к ее дому. — В шесть часов вечера. А для чего ты спрашиваешь? — Да так, любопытно, — пожал плечами манхвака. — А какой номер твоей школы? — Зачем тебе это знать? Ты будешь теперь меня преследовать, или собираешься рассказать обо все директору школы? — девушка дернула ручку дверцы автомобиля. — Вот, глупая! У тебя же день рождения. Как я могу оставить тебя без подарка? Я встречу тебя после теста, отдам подарок и уйду по своим делам. Сангсахва вышла из машины так ничего не ответив. Она направилась к воротам небольшого аккуратного двухэтажного индивидуального дома. Раздосадованный таким пренебрежительным отношением, До Ун молча смотрел ей вслед, пока таксист терпеливо ждал команды ехать дальше. «Вот же паршивка,» — с досадой подумал про себя манхвака и потянулся к ручке, чтобы закрыть дверцу машины. Противная девчонка набрала код от двери и открыла ее. Но вместо того, чтобы зайти внутрь, она обернулась и назвала номер школы, в которой училась. — И, кстати, меня зовут Ким Сури. Но ты можешь называть меня Сангсахва. Негромко хихикнув, она скрылась за дверью.