Пока ты спишь

Он избегал её. Дни тянулись вязко и пусто. По ночам он выходил из комнаты — ел, заваривал чай, оставлял на столе приготовленную еду для неё. К утру всё выглядело так, будто в доме и не было хозяина. Он выбирал самые глубокие часы ночи — те, когда дом замирал, и вероятность встречи стремилась к нулю. Двигался бесшумно, с той же осторожностью, что и в прошлом, будто снова жил в логове врага. Так было проще. Так не нужно было смотреть ей в глаза. И это означало одно: исключить даже малейшую возможность пересечения и в работе. Он не мог позволить ей продолжать эксперименты в одиночку. Даже такой умной ведьме, как она. Один раз у них уже был неудачный опыт, и он не собирался рисковать снова. Поэтому на дверь лаборатории легли защитные чары — простые, но непроходимые. Желание выпить возвращалось каждый вечер. Особенно остро — когда он задерживался у окна, глядя в темноту сада. Но теперь перед глазами стоял тот образ из её воспоминаний — помятый, грязный, с мутным взглядом. Стыд обжигал, и внутренний холод сжимал горло: никогда больше. Мысль сидела по кожей, как тонкий осколок, впившийся однажды и до конца дней: зачем она здесь? почему не уходит? Он не искал ответа. Единственное, чего он ждал теперь, — когда истечёт срок Непреложного обета. Тогда всё решится само. А если она не уйдёт — уйдёт он. Как только срок истечёт, он покинет этот дом и сотрёт за собой все следы. Так проще. Так безопаснее. Душу ломал мерзкий вопрос: хочешь сбежать, как последний трус? Новогодняя ночь была почти на исходе. Снейп спускался по лестнице, уверенный, что Гермиона давно спит. Но, ступив в гостиную, замер. Камин догорал, оставляя лишь редкие вспышки углей. Девушка спала на диване, свернувшись калачиком, словно защищаясь от холода. На столике перед ней стоял чайник под чарами стазиса, рядом — две чашки, аккуратно разложенные тарелки и торт, уже нарезанный на куски. Она ждала. Его. До последнего. В груди что-то болезненно сжалось. Он всегда знал: рано или поздно разочарует ее — и вот доказательство. Она приготовила всё для праздника, а он, как обычно, спрятался. Мужчина чувствовал её боль, чувствовал свою. Вот он, настоящий Северус Снейп: предсказуемо подводящий, неспособный дать ничего, кроме боли. Он осторожно снял с кресла плед и укрыл её. Сел рядом, взял вилку, отрезал кусочек, попробовал торт. Запил глотком чая. Это был его тихий, косвенный способ извиниться. Она не услышит слов, но увидит утром, что её усилия не пропали даром. Потом, так же безмолвно вернулся в спальню. Лёжа в темноте, он ждал до рассвета — что вот-вот хлопнет входная дверь, и её шаги растворятся во дворе. Но утро наступило, и тишина дома оставалась прежней. Гермиона не ушла. И в этом молчаливом «осталась» было больше силы, чем во всех её словах. Северус понял: так продолжаться не может. Ради её веры, ради её терпения и усилий он должен перестать прятаться. Если она не уходит, значит, измениться обязан он.