2. Июнь, 1982 год.

      Из-за обилия впечатлений и того, что ворочается всю ночь, просыпается Мойра поздно, ближе к полудню. Жёсткая бордовая корка покрывает ссадину на локте, по сравнению со вчерашним днём выглядящую не так уж и плохо. Без особенного восторга, но приходится согласиться: мазь из трав справляется со своей задачей достойно, даже не будучи настоящим лекарством.       Утирая руки о пушистое полотенце, Мойра настороженно прислушивается к беззвучному одиночеству дома. Несмотря на то, что солнце давно взошло, во всём здании ни намёка на присутствие Эбигейл. Прильнув ухом к запертой двери спальни, обойдя гостиную и кабинет со швейными принадлежностями, она, наконец, обнаруживает ту пропалывающей розовые кусты у крыльца, мурлычащей что-то под нос. Едва завидев Мойру Эбби становится чуть менее расположенной, тем не менее натягивая приветственную улыбку:       — Завтрак ждёт на столе, — тонко вздыхает она. — С подъёмом ты припозднилась, поэтому он остыл.       Из обыденно строгой причёски выбивается вьющийся локон, опадающий в распахнутый ворот. С блестящего от влаги виска стекает прозрачная капля, очерчивая вздёрнутый подбородок. Из-за мягкого выражения на лице она даже выглядит чуть моложе.       «Что-то… иначе», — недоумённо хмурится Мойра, отмечая в опекунше скрытую перемену и задумчиво следуя в дом.       Глядя на остывшую за пару последних часов глазунью и выложенный в форме глупой улыбки бекон, она едва ли не силой заталкивает их в рот, принуждая себя глотать. Даже если разделить на совсем уж крохотные ножом, в холодном виде яичница напоминает зловещий змеиный студень. Коварную мамбу, намеревающуюся заползти в горло. Прикладывая пальцы к губам, Мойра силится не думать о том как выглядят изнутри змеиные яйца.       «Вряд ли так же, как и куриные, наверняка там маленькие змеёныши».       Обнаруживая себя склонившейся над кухонной раковиной и споласкивающей лицо водой, она косится на ожидающую в тарелке глазунью. Еда необходима для того чтобы жить, и сама себя не проглотит.       — Я давно уже закончила, а ты ещё нет, — бдительно отмечает Эбигейл, утирая тыльной стороной ладони вымокший лоб и показываясь в гостиной. — Не меньше получаса прошло. Как долго ты будешь над ней страдать?       От сочувствующего тона, что лился, как сладкий мёд в первый день, в интонациях не осталось следа. Судя по выражению колких глаз и тонким поджатым губам, Эбби неимоверно раздражает то, сколько от Мойры возникло проблем за короткое время.       — Всё нормально, — обречённо выдыхает она, отодвигая тарелку в сторону. — Оставлю это на вечер.       — Милая, ты ешь слишком мало.       Мойра бегло оглядывает надкушенный ломоть бекона и растерзанную ножом глазунью. Остатки любимого блюда — её персональный враг. Возможно, стоит начать их выбрасывать в тайне? Но если так, рано или поздно неизбежен голодный обморок.       — Со стороны может показаться, что я люблю чувство голода, — выдавливает она, — но это не так.       Эбигейл утомлённо вздыхает, подхватывая остатки порции со стола, и тянет на себя дверцу холодильника. Больше она вопросов не задаёт и не пытается вести диалог. Однако прежде чем Мойра додумается до подходящего повода, чтобы покинуть участок, неожиданно выдаёт:       — Дорогуша, не желаешь сходить на ферму? Там будет повеселее, чем здесь.       Мойра изумлённо таращится на беззаботное выражение лица женщины, ещё вчера категорически настроенной относительно предложенного ей же самой. Что могло измениться за одну прошедшую ночь? Разве что, ту подменили.       — Там злые сироты, — стараясь не слишком явно острить, иронизирует Мойра.       — Ты верно заметила, что тоже являешься сиротой. Попробуй с ними поладить, возможно, Айзеку пригодится твоя помощь.       «Она что, продала меня в рабство, чтобы я ещё и там работала?»       — Но я…       — Не переживай из-за этих мальчишек. До тех пор, пока Айзек рядом, они не посмеют пристать.       «А если рядом его не будет?..» — Мойра неуверенно поджимает губы, вспоминая рыжего, практически спустившего брюки. Она всё ещё до конца не уверена, что именно он собирался сделать.       Оглядывая с головы до ног собственное отражение в зеркале, Мойра касается пальцами длинного рукава, скрывающего под собой ссадины. Если её снова не повалят на землю, синяков на коленях тоже не будет видно. В общении с глумливыми волчатами главное правило — не показывать страха и уязвимости, эту истину она хорошо запомнила пока жила с другими сиротами.       Следуя вдоль знакомой дороги и минуя огромное дерево, Мойра размышляет над тем, что хотела бы как следует вокруг него осмотреться. Вероятно, оно сгодится для того, чтобы под ним читать и укрыться в дождь. Будь оно её домом, а не лачуга Эбигейл, было бы можно не волноваться о потолке, норовящем рухнуть на голову.       Ещё во время спуска с пригорка она отмечает, что на ферме полным ходом кипит работа: мальчики разной степени загруженности снуют вдоль участка, как труженики-муравьи в муравейнике, занимаясь каждый своим делом. Со стороны приоткрытых ворот вид абсолютно иной: двухэтажный высокий дом загораживает от глаз посторонних большую часть земли. Отсюда можно заметить лишь склад для инвентаря, тропинку, ведущую вглубь участка, и будку сторожевой собаки.       Не дожидаясь пока кто-то её заметит, Мойра неслышно ступает на территорию фермы, но, пройдя всего несколько осторожных шагов, останавливается, услышав протяжный рык. Из будки показывается коренастый пёс: плоскомордый, с массивной челюстью, полной острых зубов. Заметив её и копнув как кобыла землю, он мигом срывается с места. Мойра только и успевает испуганно взвизгнуть и замереть, пока зверь оглушает её громким лаем. Сквозь него до ушей доносится строгое «Тихо», после чего пёс покорно замолкает, оборачиваясь на голос. Мойра испуганно хватает ртом воздух не в силах успокоить норовящее разорваться сердце. Высокий темноволосый мальчик неторопливо подходит ближе, настороженно склоняя голову набок. Руки его оголены до плеч, укрытые равномерным загаром и ссадинами, похожими на следы от хлёстких ветвей. Грубая кожа пальцев стерта до жёстких мозолей. Будучи старше прочих он раньше всех вытянулся, а кроме того, похоже, у него ломается голос. На вид ему лет пятнадцать.       — Любишь собак? — язвительно уточняет он. — Хочешь, вас познакомлю?       — Нет, — растерянно выдыхает Мойра. — Ты что, спустил его на меня?       Мальчик, чьё имя, кажется, Джейк, смеряет её насмешливым взглядом, подзывая псину к себе. Та подпрыгивает на задних лапах, но при всём своём рвении подойти не может. Только сейчас Мойра замечает, как натягивается на толстом горле цепь.       — Ты — чужачка, — констатирует Джейк. — Он охраняет территорию от чужих.       Утирая взмокший от страха лоб и искренне сожалея, что вообще пришла, Мойра внутренне раздражается, отмечая, что вовсе не собиралась общаться с одним из тех, кто ведёт себя как дикарь.       — Ты — Джейк? — на всякий случай уточняет она.       Тот искоса поглядывает в её сторону и кивает. В карих глазах читаются высокомерный блеск и капля задавленной неприязни. Судя по всему, вчерашний удар ниже пояса определил их отношения наперёд.       — А ты — Мойра, — небрежно бросает он. — Мелкая выскочка, которой нет и двенадцати.       Едва удерживая внутри изумленный вздох, Мойра искренне поражается тому, как быстро между всего двух домов разносятся слухи. Ни одному из мальчишек она так и не успела представиться и уж тем более не упоминала возраст.       — Ты что, расспрашивал обо мне?       — Ещё чего, — пренебрежительно фыркает Джейк, сплевывая на землю. — Ты мне не интересна.       Столь презрительный жест кажется Мойре полным неуважения и невежества. Откровенно говоря, она вообще не уверена, хочет ли продолжать диалог, ещё больше стушевавшись от того, что встречается взглядами с рыжим мальчиком, день назад повалившим её на землю. Сощурившись и наморщив лоб, тот торопится в их с Джейком сторону:       — Ты, мелкая засранка, какого хрена здесь делаешь?       Только сейчас Мойра замечает, что глаза у него разного оттенка: светлый янтарный и тёмный карий. Из-за этого кажется, будто один зрачок выцвел на солнце, а во втором образовался обильный кровоподтёк. И весь мальчишка огненно-рыжий, покрытый веснушками с головы до ног, выглядит так, будто в детстве от него пытались избавиться, швырнув в горящий костёр. Но вместо того чтобы испепелить, тот сжалился, сделавшись его частью.       — Чего молчишь, язык проглотила? — утирает разбитые губы он. — Или глаз оторвать не можешь?       Ещё вчера на его лице не было и половины сегодняшних синяков. Вероятно, за пошлую выходку досталось от Айзека. Мойра до конца не определилась, чувствует в связи с этим злорадство или сочувствие, но в одном уверена точно — наказание было заслуженным.       — Просто, я тебя игнорирую, — наморщив нос, произносит она. — Вид жуткий.       — Всё ты виновата, — подается навстречу он, — и должна мне за это.       Мойра не успевает вовремя отступить назад, прежде чем жёсткая кисть сжимает её запястье. В следующее мгновение, Джейк отвешивает брату увесистый подзатыльник, оттягивая за шиворот:       — Не прикасайся к ней. Ты что, так ничего и не понял?       Несмотря на настойчивое предостережение, рыжий мальчик всё равно не желает выпускать её руку. Мойра упорно пытается вывернуться, но хватка оказывается слишком крепкой.       — Брось, Джейк, — оскаливается в недоброй улыбке тот, — пока Айзек не видит…       Судя по всему, Джейк его энтузиазма не разделяет. Разглядев нечто сальное в неотрывном пристальном взгляде, Мойра изо всех сил впивается в укрытые веснушками пальцы ногтями.       — Ах ты!.. — шипит их владелец, одёргивая руку. — Ты мелкая!..       — Нил, — доносится с крыльца строгий голос, — у тебя что, нет работы?       Обращение Айзека Пэйна мгновенно отпугивает его, вынуждая судорожно вздрогнуть, отпрянув:       — Я уже закончил с капустными грядками, — сдавленно тараторит Нил, — осталась только морковь…       — Ну и чего ты ждешь? — отнимает изо рта зубочистку Айзек.       Тот бросает в сторону опекуна беглый взгляд, наспех скрываясь из виду. Джейк в свою очередь обращается к Айзеку непринуждённо и прямо:       — Бутч бросился на неё. Я пришёл его отозвать.       Айзек легонько ведёт плечом, когда тот присвистывает, привлекая внимание псины и указывая на Мойру:       — Не трогать. Уяснил?       Зверь склоняет голову набок, слизывая текущую из пасти слюну и пристально пялится, не моргая. Хоть сходу невозможно поверить, что он способен понять приказанное дословно, не выпуская Мойру из виду, пёс отступает в домик. Из-за мощных челюстей и грозного вида, выбранное имя подходит ему отлично. Больше, чем любое другое.       — Принести яйцо? — вскользь уточняет Джейк.       Айзек хмурится, кивнув в знак согласия. Оставаясь с ним один на один, Мойра борется с подавленной неприязнью, непроизвольно подкатывающей к горлу. Несмотря на то что едва ли не каждый из Пэйнов — мерзкий дикарь, старший является наибольшим из них.       — Эбби послала тебя? — подаёт голос тот, едва не доводя Мойру до исступления одной лишь пренебрежительной интонацией. — На моей ферме для тебя развлечений полно.       Вспыхнув и едва не взорвавшись, она наотрез отказывается от изначальной стратегии поддельного подчинения, выбирая открытый конфликт. Старый хрен считает, что сделает ей одолжение, если будет эксплуатировать.       — Нет, — скрещивая на груди руки, выпаливает Мойра. — Я сама пришла.       Тонкие веки снисходительно щурятся, а губы насмешливо изгибаются. Всем своим видом Айзек Пэйн демонстрирует, что в этой местности она не имеет голоса:       — Зачем?       — Проверить, жив ли мальчик, над которым здесь издеваются.       Айзек расслабленно ведёт бровью, некоторое время раздумывая, как реагировать на подобное заявление, а после невозмутимо уточняет:       — Который из них?       Мойра рассерженно ахает, в очередной раз поражаясь нарочитому безразличию по отношению к опекаемым им сиротам. Окончательно убеждаясь, что этому человеку детей доверять нельзя.       — Кажется, его зовут Питер, — неприязненно поджимает губы она. — Тот что «не разговаривает».       Айзек буравит её зрачками холодными, как покрытое коркой морозного льда болото. Зеленоватый цвет его глаз напоминает блеклую тину, смешанную с влажной землёй. Из-за спины доносится глухой звук размеренных шагов. Это Джейк, наконец, возвращается, протягивая перед собой яйцо.       — Что?.. — недоуменно моргает Мойра.       — Ты что, яиц никогда не видела? В городе их не бывает?       Игнорируя ироничный тон, Мойра хмурится, переводя взгляд с него на яйцо и обратно:       — Зачем оно мне?       Джейк закатывает глаза, вкладывая яйцо в ладонь Мойры. На ощупь оно прохладное и упругое, по всей видимости, варёное. В ту же секунду слюнявая морда пса показывается из будки, а её обладатель заинтересованно семенит в их сторону. Мойра рефлекторно сжимается, отступая на пару шагов назад.       — Дай его ему, идиотка, — раздражённо вздыхает Джейк. — Не бойся, руку он не откусит.       Несмотря на все уверения, Мойра до конца не уверена, готова ли подойти к приземистой злобной тумбе, именуемой ими псом. Хоть тот пялится время от времени на хозяина, но по-прежнему выглядит так, будто готов напасть. А в подтверждение этого заходится звонким лаем.       — Дай или проваливай, — нетерпеливо бросает Джейк. — Если струсила, просто вали отсюда.       Айзек неодобрительно прочищает горло, встречаясь с ним взглядом. Пёс натужно и жадно пыхтит, не сводя мелких глаз с яйца, натягивая цепь до упора. Попытавшись к нему приблизиться, Мойра вздрагивает от страха, когда тот внезапно подпрыгивает, намереваясь сбить её с ног. Швырнув яйцо вперед, она судорожно вздыхает, наблюдая за тем, как зверь срывается в направлении съестного.       — Ты зачем его бросила? — тут же возмущается Джейк. — Из-за тебя оно всё в земле!       — Кажется, ему всё равно…       Мойра едва успевает заметить, как яйцо пропадает из виду, а псина уже возвращается, истекая густой слюной и виляя округлой задницей.       — Продался за яйцо?.. Сторож из него так себе.       — Очень уж любит, — пожимает плечами Джейк. — Даже тебя готов за них вытерпеть.       Мойра смотрит на него исподлобья, игнорируя колкость. Она и сама не в восторге ни от компании Пэйнов, ни от местности, что их окружает. Чёртов засранец думает, что из-за мелких усиков, пробивающихся над верхней губой, он здесь самый умный и важный. Типично для мальчика его возраста.       — Отведи леди выскочку в курятник, — пресно иронизирует Айзек, едва не доводя Мойру до истерического припадка. — Она хочет увидеть Питера.       — Зачем ей его видеть? Они даже не знакомы.       — Желает убедиться, что мы не съели его на завтрак.       Мойре требуется всё возможное терпение, чтобы промолчать, сцепив зубы. Проходя мимо будки, она проводит пса настороженным взглядом, до последнего не выпуская из виду. Тот раздосадованно наблюдает, как удаляется спина Джейка, хрюкая влажным носом. Никогда прежде собаки не вызывали у неё неприязни, да и особенной симпатии тоже. Справедливости ради, Мойра видела их не часто. Как правило, это были вычесанные колли, игривые лабрадоры, сенбернары, добродушные дворняжки разной степени странности. Ни одна из них не была агрессивной, не пыталась наброситься. Пожалуй, прежде жившая в городе, она никогда не встречала настоящих сторожевых собак.       — Почему он слушает тебя, а не Айзека?       Игнорируя обращение, Джейк молча ведёт Мойру мимо грядок с капустой и прочими овощами, самыми разными травами, пчелиными домиками. Один за другим, им вслед оборачиваются всё новые, прежде незнакомые мальчики. Янтарный с карим зрачки пялятся дольше прочих. Рыжий Нил искоса прослеживает их путь, неприкрыто разглядывая мелькающие под длинной юбкой ноги. Мойре становится неуютно от столь навязчивого внимания, из-за чего она торопится поскорее пройти мимо. Чуть дальше овощных грядок раскидываются ветви плодовых деревьев, отцветающих яблонь и груш, слышится резвое хрюканье, вероятно, из загона со свиньями. Рядом с ним высокий, как крепкий дуб, утирает лицо самый рослый, широкоплечий подросток с лопатой в руках. На вид почти совершеннолетний, с бархатным родимым пятном на всю щёку и искривлённой переносицей.       — Ты меня не расслышал? — обращается к Джейку Мойра, пока тот отворяет птичий вольер. — Я задала вопрос.       — В мои обязанности не входит с тобой разговаривать, — надменно хмыкает тот. — Можешь в птичнике с девятилеткой общаться, ко мне не обращайся без надобности.       — Больно надо, — обиженно ахает она, под пронзительный петушиный крик добавляя. — Пошёл ты!       Джейк пихает её плечом, будто бы не намеренно, но всё равно неприятно, оставляя наедине со светловолосым мальчиком и цыплятами. Крохотные пушистые комки с тонким писком снуют между его ног, время от времени взбираясь на измазанные в грязи ботинки.       — Ты — Питер? — осторожно интересуется Мойра, до последнего не уверенная, что тот захочет общаться.       — Верно. А ты — Мойра.       Огромные глаза цвета тёмного океана на миловидном детском лице кажутся излишне строгими и от этого инородными. Светлые отросшие волосы с небольшим завитком скрывают промокший лоб, касаются мягких щёк. На фоне прочих мальчишек Айзека он выглядит так, будто попал сюда по ошибке, будто от детей с такой внешностью не отказываются. Возможно, как и у неё, его родители умерли, а может, виной всему неочевидные проблемы с развитием. В противном случае, Мойра представить не может, как он сделался сиротой.       — Айзек сказал, ты не разговариваешь. Вчера ты единственный не выступил против.       — Айзек лжёт, — кривит губы в усмешке Питер. — Он скажет тебе что угодно, если это в его интересах.       От его мимолётной улыбки Мойра чувствует себя немного увереннее, аккуратно переступая через ограждение, отделяющее цыплят от подросших кур. Окружившие Питера пташки тут же бросаются под ноги, норовя ненароком закончить дни под подошвами её туфель. Умудрившись не наступить ни на одного из них, Мойра опускается, поджимая к груди колени, и протягивает вперёд ладонь. Большая часть птенцов бросается врассыпную, уворачиваясь от незнакомых пальцев, но парочка, напротив, приближается и легонько их клюёт.       — Они такие пушистые! — не удерживает восторга Мойра. — Так и хочется всех поймать!       — Да, — опускает ресницы Питер, — мне тоже.       В противовес сказанному, его поза сдержанная и отрешённая, будто ни цыплята, ни Мойра на самом деле его не трогают. Тем не менее в глубине ярких глаз всё же можно различить потаённое любопытство.       — Ты недавно здесь?       — Около полугода.       — А до этого жил с родителями?       Брови Питера легонько съезжаются, делая выражение строже:       — Нет, — неопределённо хмурится он. — Не уверен, что они вообще были.       По мрачному взгляду и поджатым губам Мойра понимает, что невольно задела его за живое, влезла не в своё дело. В попытке сгладить углы, она наспех меняет тему:       — Откуда вы все знаете моё имя?       — Утром к Айзеку приходила Эбигейл, заведённая, явно не в духе. Но после того, как они заперлись в кабинете, размякла и подобрела. Забрала с собой яйца и бекон.       — Как думаешь, она их купила? — настороженно уточняет Мойра. — Или взяла без платы?       — Я не уверен, — с сомнением хмурится Питер. — Это Роджер их видел, он любит посплетничать и разнюхать. Сказал, тебя обсуждали и имя упомянул.       — А ты разнюхать не любишь? — лукаво ведёт бровью Мойра.       — Не так сильно, как Роджер, — тихонько хмыкает тот.       Атмосфера между ними двумя и цыплятами кажется гораздо более располагающей, чем между кем угодно, с тех пор, как Мойра осталась одна. Питер молча подходит ближе, засовывает руку в карман и выносит сжатый кулак вперёд:       — Сложи ладони.       Мойра послушно сводит их вместе, и тот рассыпает крупицы зерна между пальцев. Протягивая пшено цыплятам, она завороженно наблюдает за тем, как те торопятся заскочить на руки, распихивая друг друга, щекоча настойчивыми щипками кожу. Питер оглаживает разбитыми костяшками пару пушистых комков, и Мойра мысленно нарекает его самым адекватным из Пэйнов.       — Похоже, они тебя любят. Ты сам за ними ухаживаешь?       — Кормлю, убираю вольер, вывожу во двор. Ещё нужно здесь проветривать, но следить, чтобы не было сквозняков. Сейчас работы не много, с инкубатором было больше.       — А взрослые птички?       — Тоже на мне. Куры, утки, утята.       — Ого, — смущённо моргает Мойра, — а в школу ты ходишь?       Питер поднимает серьёзный взгляд и касается ладонью её щеки, смахивая вьющиеся пряди с лица. Мойра поражется грубости его детской кожи, отводя напряжённый взгляд. Даже с теми, к кому она расположена, ей непросто поддерживать зрительный контакт слишком долго, не говоря уже о физическом.       — Хожу. Первое время было непросто, яйца в инкубаторе нужно часто переворачивать, а птенцов кормить строго по графику.       — Как ты всё успеваешь?       — Для Айзека это бизнес, — пожимает плечами Питер. — Когда возникают сложности, он подключается. Правда… если много косячить, рискуешь попасть в ситуацию.       — Вроде той, что была вчера?       — Вроде той.       Похоже, и для Эбигейл, и для Айзека недостаточно одного пособия, что выплачивают за приёмных детей. Вдобавок к этому, они приобщают сирот к работе, пренебрегая их обучением в школе. Интересно, узнай об этом взрослые из опеки, сочли бы это достаточным поводом для изъятия? С учётом того, что Айзек в агентстве «на хорошем счету», вероятно, на жестокое обращение там просто закрывают глаза.       — Что ты вообще здесь делаешь? — отряхивает ладони от зерна о подол юбки Мойра. — Странно, что тебя не отдали в семью получше.       — Просто я из отказников, — флегматично вздыхает Питер. — Проблемный ребёнок. Айзек четвёртый опекун, согласившийся меня взять.       — Четвёртый? Что ты такого мог сотворить, чтобы от тебя отказывались?       Питер смотрит на неё настороженно, вероятно, раздумывая над тем, стоит ли посвящать в свою историю. А после, бегло глянув по сторонам, произносит:       — Моё самое первое воспоминание — огромный красивый дом далеко за городом. Люди, которые усыновили меня, были добрыми и богатыми, до тех пор пока у них не родился собственный ребёнок.       — И что, после этого стали злыми?       — Не совсем… — заминается Питер. — Дело в том, что я кое-что сделал.       — Что?       Некоторое время он отмалчивается. Мойра хорошо понимает, что не у каждого может быть желание делиться болезненными воспоминаниями, но вместе с тем ей ужасно любопытно выведать, что конкретно произошло. Если это нечто настолько плохое, чтобы от ребёнка отказалась семья, она во что бы то ни стало желает узнать причину. Наконец, Питер поднимает в её сторону такой проницательный взгляд, что Мойре становится не по себе. Покрытая бордовой коркой ладонь снова ныряет в карман и рассыпает под ноги зерно.       — Младенец едва не выпал из-за меня в окно. Вернее, я его туда выставил.       — Что? — шокированно выдыхает она. — Зачем?       — Я до конца не уверен, — задумчиво произносит Питер, перебирая пальцами в воздухе. — Помню только, он был ужасно тяжёлым, когда я взял его в руки и поднял над головой. Ветер в тот день был сильный, от малейшего порыва окно распахнулось насквозь.       Мойра завороженно наблюдает за тем, как Питер пространно смотрит на стайку цыплят. Меж грубых ботинок они снуют легко и бесстрашно, будто всецело ему доверяют. Опрометчиво со стороны хрупких пташек так жаться к тому, кто любит губить младенцев.       — Что было дальше? — напряженно уточняет она.       — Родители вбежали в комнату, вырвали его у меня из рук, — пожимает плечами Питер. — Вскоре я вернулся в приют.       Мойра вглядывается в его серьёзное выражение, исполненное странной иронии. Ресницы Питера растерянно вздрагивают, когда он замечает сведённые над переносицей Мойры брови. Они оба прекрасно осознают, что поступок этот совсем не добрый.       — Ладно, — осторожно заключает она. — Но для чего именно ты это сделал? Чего хотел добиться?       Питер поджимает пересохшие губы, скрывая обе ладони в карманах. Упрямство, что читается на его лице, кажется попыткой скрыть за собой неловкость:       — Зачем тебе это? Для чего спрашиваешь?       — Ты не выглядишь как маньяк.       — Маньяк?       — Тот, кто истязает людей.       — Я никого не истязаю.       — Тогда зачем выставил младенца в окно?       — Чтобы птицы его забрали.       Мойра неуверенно скрещивает руки на груди, не сколько от напряжения, сколько из-за смущения:       — Птицы?.. — помедлив, уточняет она. — Зачем им его забирать?       — Я в то время… — стыдливо цокает языком Питер, утирая ладонью лоб, — не знал, что люди умеют трахаться и дети от этого появляются. Думал, их птицы приносят.       Из-за произнесенной им фразы Мойра невольно вспыхивает, отводя глаза в пол. Хоть она и предполагала, что именно значит «трахаться», но прежде сама не решалась употреблять это слово.       — Птицы, — заикнувшись, повторяет она. — Почему птицы? Ты думал, что птицы детей приносят? И могут забрать обратно?       Питер замечает порозовевшие щёки Мойры, возникшую между ними неловкость и сам ей немедленно заражается. Несмотря на то что признание его вышло лёгким, судя по всему, он успел о нём пожалеть:       — Я был ребёнком.       Про себя Мойра отмечает, что ребёнком он как был, так и остался. Оба они до звания взрослых совсем не дотягивают. Тем не менее, каким же дураком нужно быть, чтобы решить, что птицы заберут младенца из рук и унесут туда, откуда он взялся? Пожалуй, почти таким же, как она сама, когда приняла одну из них за вернувшуюся с того света мать.       — Хотела бы я быть птицей. Я бы отсюда сбежала.       — И я, — согласно кивает Питер, — куда-нибудь в Калифорнию.       В отличие от него, Мойре не было важно, куда бежать, лишь бы как можно дальше. Тонкий писк обступающих их цыплят звучит до жуткого отрезвляюще, заполняет вокруг пространство. Она бы точно чокнулась, будучи мальчиком на ферме у Айзека. Пришлось бы терпеть не только его самого, но и других детей. Отбиться от целой толпы ровесников задачка покруче, чем от одного взрослого опекуна.       — А что со второй семьёй?       — Со второй? — замешкавшись, уточняет Питер. — С ней всё было нормально.       — В тот раз ты надеялся, что птицы тебя заберут? — не удерживаясь, хихикает Мойра.       Питер её веселья не разделяет, оставаясь до неловкого серьёзным. Судя по всему, история с птицами глубоко его задевает.       — Извини, — смущённо закладывает прядь за ухо она. — Так что со второй семьёй не сложилось?       — Мужчина, которого я должен был называть отцом, умер всего через год.       — Какой кошмар! Из-за чего?       — Кажется, это называется тромб.       — Тромб? — раскатывает на языке незнакомое слово Мойра. — Впервые слышу.       — Не важно, — отмахивается Питер. — Важно то, что жена его сама стала той, о ком нужно заботиться. Ей было проще вернуть меня обратно.       — Вернуть обратно? Но ты же не какой-то щенок.       — Не понравишься своей опекунше, она тебя тоже вернёт, — выразительно ведёт бровью он.       — Разве так можно? — с сомнением щурится Мойра. — Хотя, если честно, я была бы не против.       — А я бы расстроился.       Неловкое молчание возникает между ними, как невидимая преграда. Мойра бегло перебирает пальцами прядь волос, распутывая тёмные кудри:       — Что было в третий раз?       При мысли о дальнейшей теме разговора лицо Питера непроизвольно искажается, будто от подавленной боли. От розовых щёк отливает кровь, а губы невольно вздрагивают:       — В третий раз, — сипло заикается он. — В третий раз меня отдали одному мужчине. И этот… Он…       В какой-то момент Мойре кажется, что в глазах его вперемешку со страхом отражается и подавленный стыд, подобный тому, что не так давно испытала она сама. Когда Нил опрокинул её на спину и пытался стянуть штаны, Мойре хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы не знать, чем именно может закончиться его выходка. Она внутренне вся сжимается при виде того, как трясутся тонкие пальцы, стиснутые в крепкие кулаки. Тема третьего опекунства даётся Питеру особенно тяжело, настолько что продолжать диалог он просто не в состоянии.       — Что он тебе такого сделал? — прикладывает ладонь к губам Мойра. — Что-то очень плохое, да?       Питер прикрывает глаза на миг, шумно вбирая ноздрями воздух. А после, когда открывает их, смотрит в её сторону холодно и серьёзно:       — Не хочу говорить об этом. Если вкратце, я от него сбежал.       — И после ты попал к Айзеку?       — Да. В эту сраную дыру.       Он так выразительно и протяжно говорит слово «дыра», что Мойра не удерживает внутри растерянного смешка. Питер утирает тыльной стороной ладони с висков обильно выступивший пот и тоже тихонько посмеивается.       — Тебе можно выходить за ворота? — меняет тему на нейтральную Мойра. — Я бы разведала одно местечко неподалёку.       — Сомневаюсь, — раздражённо вздыхает Питер. — Айзека бесит, если мы не работаем.       — Хочешь, буду сама тебя навещать?       — Хочу, — искренне произносит тот, — очень.       — Тогда договорились.       Ещё некоторое время им удаётся провести вдвоем, после чего Питер тревожно оборачивается в сторону выхода, прикладывая указательный палец к губам. Жесты его каждый раз вызывают в Мойре внутренний диссонанс: мимика и повадки у мальчика, как у взрослого, который многое повидал, но внешне он всё ещё худощавый ребёнок, к тому же на пару лет младше. Отрасти Питер длинные волосы и вырядись в платье, мог бы влёгкую сойти за угрюмую девочку.       — Выйдем на улицу, — тихо бросает он, сжимая её ладонь, — нечего здесь торчать.       Мойра внутренне напрягается, смущаясь откровенного жеста, но руку всё-таки не одёргивает. На выходе из курятника они лицом к лицу сталкиваются с едва не упавшим на задницу мальчиком, приблизительно её возраста. Волосы у него русые, с серым отливом, а глаза почти как у Айзека, грязного болотного цвета. Судя по тому, как те беспокойно бегают, он намеренно затаился у двери, чтобы подслушивать.       — Ты — Роджер? — нахмурившись, уточняет Мойра.       — С чего взяла? — растерянно гаркает тот. — Вернее, откуда знаешь?       — Догадалась.       — Что ты ей про меня сказал?       — Что ты похож на кроликов, за которыми ухаживаешь, — сощуривается Питер. — Что уши такие же.       Мойра невольно бросает взгляд на упомянутую часть тела, и сам Роджер касается её неловкими пальцами. Те у него, к слову, неожиданно красивые, да и уши совсем не кроличьи. А вот руки и ноги относительно тела такие несуразно длинные, что сравнение с пушистым зверьком само просится на язык.       — Нормальные у меня уши! — вспыхнув, огрызается тот.       — Как скажешь, — кривится в усмешке Питер.       Роджер всё ещё ощупывает мочки ушей, провожая утягивающего за собой Мойру Питера глазами со съехавшимися к переносице зрачками. Стоит им отойти подальше, тот поясняет, что и зрение у Роджера не ахти, и сам он весь состоит сплошь из комплексов и затаённых обид. На территории Айзека, где бы они ни пытались укрыться, везде оказываются под неустанным надзором прочих мальчишек. Самым равнодушным к их секретам Питер считает Реймонда.       Реймондом он называет взрослого парня, которого Мойра видела у загона со свиньями, не только ухаживающего за ними, а вдобавок и забивающего. По словам Питера, в свои шестнадцать он практически не разговаривает из-за дефектов речи, старается не смотреть никому в глаза и помогает Айзеку с приготовлением пищи. Судя по всему, в отличие от многих других, до того как попасть на ферму Реймонд жил в ещё большем дерьме, из-за чего считает нынешнее положение дел неплохим. Когда они снова пересекаются с Мойрой, тот начисто её игнорирует, только хмурится, отмечая, что Питер держит её за руку. Мойра этого наконец смущается, выуживая из тёплой ладони свою. Питер неуверенно замирает на месте, вопросительно поднимая бровь:       — Прости, я к такому не привыкла, — напряжённо вздыхает она. — Ты такой открытый… Я обычно сама по себе.       — Больше не трогать тебя?       — Всё нормально, я лучше… сама возьму тебя за руку в следующий раз.       Едкий смех доносится из-за густого ягодного куста, в ответ на её попытку объясниться. Мойра сразу же узнаёт его обладателя, ещё до того, как тот сам показывается. Рыжие волосы вспыхивают на солнце, будто безудержный алый пожар, охвативший зелень. Сощуривая глаза и растягиваясь в усмешке, Нил снисходительно обращается к Питеру, будто со знанием дела:       — Можешь ни на что не рассчитывать, ты для неё слишком мал. Девчонки любят, когда их без спроса хватают, только для приличия отбиваются.       Реймонд низко вздыхает, с раздражением глядя на образовавшуюся неподалёку групку. Мойра не может решить, что напрягает её сильнее: тяжёлый взгляд взрослого парня с лопатой, глупости, что внушает Питеру Нил, или смрад, стоящий около свинарника.       — Какая чушь, — отмахивается от мухи она. — Тебе-то откуда знать?       — Из личного опыта, — деловито фыркает Нил. — Девчонки от меня без ума.       — Я тоже девчонка. И ты меня раздражаешь.       — Так бывает, — старается не теряться тот. — Это первый признак того, что ты запала.       — Пф…       Мойра не выдерживает звука и силы, с которыми Реймонд всаживает лопату в землю и наскоро ретируется. Наименьшее скопление народу мерещится ей рядом с крохотной пасекой, к которой она торопится. Кроме разнообразия высаженных поблизости трав и аккуратных, гудящих от обилия насекомых домиков, здесь нет ничего интересного. А главное, вокруг ни души. Стоит Мойре с облегчением выдохнуть, как за одним из ульев возникает нахмуренное лицо очередного мелкого Пэйна. Серые глаза его здоровенные и распахнутые, мелкая складка между бровей кажется въевшейся в кожу намертво. Каштановые волосы с медным отливом можно было бы назвать рыжими, если бы огненный Нил не создавал им контраста.       — Кенни, не пялься на неё, — небрежно бросает последний. — Я её уже застолбил.       — П-пошёл ты, — заикается мальчик с пчёлой, ползущей по бледной щеке, — в твоей д-девчонке ничего интересного.       Мойра явственно ощущает, как внутри накапливается раздражение из-за бесчисленного внимания, что на неё внезапно свалилось. Ещё сильнее выбешивают придурковатые претензии Нила, обозначающие её мнимую «принадлежность». Оборачиваясь на каблуках, увязающих в сырой земле, Мойра нервно выпаливает:       — Да сколько же вас всего?       — С Айзеком вместе десять.       — Десять? — изумлённо ахает она, глядя на двухэтажный дом, казалось бы, не способный вместить в себя такое количество детей. — Кошмар! И у каждого есть своя комната?       — Не будь дурой, комната общая, — хмурит брови над переносицей Нил. — Вернее, их две. Для старших и младших.       — А ты в какой спишь?       — В той, что и я, — опережая его ответ, скрещивает на груди руки Питер.       Нил хватает Питера за плечо, оскалившись и отвешивая пощёчину. Тот переносит её легко, будто получает таких сотню в день. Отряхнувшись и глядя на рыжего исподлобья, он вызывающе улыбается, не отводя светлых глаз. Нил намеревается снова ударить, на этот раз кулаком, но Мойра дёргает его локоть, перетягивая внимание на себя:       — Значит, в той, что для младших? Не такой уж ты взрослый и опытный!       — Опыта завалить тебя хватит, — тут же огрызается он.       — Завалить? — обескураженно повторяет Мойра.       — Нил, — гаркает стоящий в отдалении Джейк, — сейчас же, ко мне.       Пусть Джейк кажется ненамного старше их всех, уж точно не старше Реймонда, но внушает гораздо больше авторитета. Строгие чёрные брови сводятся над прямой переносицей, густые ресницы обрамляют угольные зрачки. Плотный загар на коже подчёркивает количество времени, проведённого им на воздухе. Судя по натруженным мышцам рук и подобной Айзеку крепкой спине, работает он больше прочих. С первого взгляда очевидно, Нил не в восторге от того, как выглядит на его фоне перед Мойрой и остальными, но поделать с этим ничего не может.       — Я тебе не собака, — несмело огрызается он.       — Значит, сейчас ей станешь.       Угроза Джейка до абсурдного уничижительная, но несмотря на это, Нил втягивает ноздрями воздух, покорно следуя указаниям. Стоит им поравняться, первый стискивает плечо второго, толкая в сторону небольшой постройки. В украшенных крупным кружевом паутины окнах виднеются острые зубья вил, укрытые чернозёмом грабли и ровные черенки лопат. Несложно предположить, что главное назначение склада — хранение инструмента. Мойра хмурится, вспоминая, что днём ранее сильнее всех бил Питера именно Джейк. Наблюдая за тем, как тот угрожающе склоняется к Нилу, приперев того к стенке, обращается к Питеру:       — Он со всеми так разговаривает?       — Кроме Айзека, — вполголоса подтверждает тот. — Джейк считает, раз ему есть четырнадцать, младшие должны его слушаться. Нилу только недавно исполнилось двенадцать, поэтому они с Айзеком оба…       — Н-не трепись, — выплёвывает сквозь зубы мальчик, к которому Нил обращался как к «Кенни». — Решил ей вообще всё вывалить?       Питер с досадой вздыхает и поджимает губы, немедленно затыкаясь. По виду обоих Мойра догадывается, что Пэйны скрывают от посторонних некий «семейный секрет». Интересно, заключается ли он в том, что в двенадцать те становятся дьявольскими исчадиями, высокомерными клонами Айзека? Или как ещё объяснить тот факт, что Джейк настолько невыносим?       — Она всё равно узнает, — ведёт подбородком Питер.       — Если т-только ты не заткнёшься.       — А если не заткнусь, настучишь? Ну и кто из нас двоих трепло?       — З-завали, — рвано гаркает Кенни, — т-ты!.. Ты!.. Трак!       Кенни крупно встряхивает на месте, словно от приступа бесконтрольного гнева. Напряжённые пальцы бледнеют от того, с какой силой сжаты, челюсть съезжает в сторону. Ещё несколько раз подряд он повторяет выкрики «Трак!», а после сплёвывает на землю, утирая дрожащей ладонью щёку.       — Трак?.. — косится на Питера Мойра       — Потом объясню.       — Нихрена ты ей!.. — с пылом гаркает Кенни, прокусывая язык. — Этой тупой п-пчеле!.. Овца! Грязный кусок… Овцы! О-овца, овца!       Кенни всё ещё колотит от злости, пока капли бордовой крови брызжут на трясущийся подбородок. Мойра в шоке застывает на месте, не зная, куда деваться и чем помочь. Кроме самого факта происходящего, больше всего её поражает равнодушная реакция Питера на припадок.       — Он говорит «овца», чтобы не сказать «кусок дерьмеца», — поясняет за их спинами Нил, своим внезапным возвращением едва не вынуждая Мойру подпрыгнуть. — У Кенни Туретт. Но даже так, Айзек вышибет из него весь дух, если услышит ругательство.       Хоть Нил и произносит слово «дерьмецо», но делает это так тихо, что Мойра едва его разбирает. Она не уверена, что именно значит «Туретт», но в общих чертах понимает: звучит это как диагноз. По крайней мере, будет можно узнать подробности из библиотечных книг, если Эбигейл отдаст её в школу.       — Мы должны что-то сделать?       — Просто отвали от него. Кажется, он тебя ненавидит.       — Т-тупая… П-п-пчела, п-пчела, пчела! — как заведённый заикается Кенни, пихая за щеку вынутый из кармана кусочек соты. — Чтоб ты… Трак!       Пока он делает это, едва не прокусывает кожу на пальцах. Мойра только теперь отмечает, что те от самых кончиков до основания покрыты бледными шрамами от укусов. Кенни скрежещет стиснутыми зубами, клацая по сочащемуся янтарным нектаром воску. Глаза его закатываются в исступлении, губы трескаются, перепачканные каплями мёда и крови. Пчёлы поблизости тревожно жужжат, кружа над медной макушкой, пока Кенни вздрагивает всем телом, следуя вглубь участка.       — Почему такой странный набор?..       — Слов? — заканчивает за Мойрой Нил. — Потому что так Айзек сказал. Созвучны с излюбленными ругательствами.       — А это у него… воск? Для чего?       — Тебя не касается. Если бы не ты, он бы ему не понадобился, у Кенни давным-давно не было рецидивов.       Поначалу Мойра чувствует себя виноватой, раз стала причиной внезапного срыва Кенни, но тут же соображает, что верить Нилу на слово попросту глупо. Возможно, он намеренно пытается вызвать в ней чувство вины, чтобы ослабить бдительность. А может, знает настоящую причину проблемы и просто её скрывает. В конце концов, до сегодняшнего дня Мойра никогда не слышала о «Туретте». И тем более не была в курсе того, как вести себя на полной злобных мальчишек ферме.       — Кажется, у вас с Джейком свои дела, — сухо напоминает она. — Ты зачем вернулся?       — Передать, что тебе пора, — кивает в сторону Питера Нил. — Как видишь, он в полном порядке. Ты же в его невредимости убедиться пришла?       Именно так она заявила Айзеку, из-за чего теперь должна быть ответственна за собственную ложь. Пожалуй, было бы странно, позволь он им с Питером беспрепятственно ошиваться на ферме без дела, отвлекая остальных от работы. Хоть Мойре вовсе не хочется уходить, она кивает в ответ.       — Вот и славно. А теперь я мог бы познакомить тебя с козой, за которой ухаживаю. Есть у вас с Мэри что-то общее…       — Питер проводи меня, пожалуйста? — игнорирует его предложение Мойра, для пущей убедительности добавляя. — Я очень боюсь собаки.       — Нечего с ним ошиваться, — раздражённо фыркает Нил. — Я провожу.       — Даже об этом не думай, — презрительно кривит губы она. — С тобой я никуда не пойду.       Нил вспыхивает от раздражения, намереваясь схватить её за руку, но в последний момент осекается, оглядываясь за спину и встречаясь глазами с Джейком. Тот опирается на стенку амбара, пристально наблюдая за каждым его движением. Медленно отступая от Мойры, Нил морщится, пусть и нехотя, но отваливая. Забывшись на миг, Питер тоже пробует взять её за руку, но вовремя останавливается. Мойра с неловкой улыбкой опускает ресницы, всем своим видом давая понять, что очень этому благодарна.       В этот раз мимо пса они проходят спокойно, пусть тот и не спускает с Мойры внимательных глаз. Воодушевлённый из-за поглощённого яйца, он порывается на неё напрыгнуть, но Питер шипит, оскаливаясь, и пёс отступает, изрыгнув рваный лай. Мойра находит незаурядным такой способ отвадить собаку.       — Слушай, а Кенни будет в порядке? — обеспокоенно уточняет она, перебирая пальцами складку на поясе. — Там… Столько крови у него изо рта.       — Не переживай, его время от времени клинит. С тобой или без, это случилось бы. Он немного погрыз язык, но это не в первый и не в последний раз. У Кенни весь рот, как бифштекс, по которому проехался трактор.       — Кажется, у него ещё и плечо постоянно дёргается? — прикладывает ладонь к губам Мойра. — Он же ухаживает за пчёлами… их это не раздражает?       — С ними он ладит лучше, чем с людьми, — равнодушно хмыкает Питер. — Хоть Нил сказал, что Кенни ненавидит тебя, на деле он ненавидит весь мир.       — Ты же не пытаешься обмануть меня, чтобы утешить?       — Я бы не стал.       Сравнение языка Кенни с бифштексом кажется Мойре очень красноречивым. Стоя с обратной стороны забора, она смотрит на Питера сверху вниз, украдкой разглядывая его. Он пока ещё невысокий, достающий ей в лучшем случае до плеча, но при этом до ужаса симпатичный. В отличие от дотошного Нила с яркими рыжими волосами или Джейка, с его подростковой статью и смуглой кожей, Питер кажется красивым сам по себе, даже будучи девятилетним ребёнком. Весь выпачканный в грязи, с припухшей губой и недоверчивым взглядом сироты, он всё равно среди них выделяется. Зрачки его похожи на крупные бусины из стекла, в нынешнем свете скорее голубые, чем бирюзовые. Будь у неё украшения из таких, Мойра носила бы их не снимая.       — А ты, — возводит серьёзный взгляд тот, — правда вернёшься завтра?       — Да, — заворожённая переливами золота в его волосах, кивает она, — если, конечно, мне это позволят.       — Тогда… до встречи?       — До завтра, Питер.       На прощание он перебирает неловкими пальцами в воздухе, не выпуская Мойру из виду до тех пор, пока та не минует пригорок. Остановившись напротив огромного дуба в отдалении и глядя на массивную крону, она гадает, найдёт ли у его основания жёлуди.       Стоит Мойре ступить на порог и вымыть как следует руки, Эбигейл перехватывает её, не позволяя передохнуть, бескомпромиссно волоча в комнату для шитья. В этот раз ей удаётся пришить примерно столько же пуговиц, что и в прошлый, но исколоть только половину пальцев. Эбигейл поглядывает на то, как она слизывает алую каплю с непроницаемым выражением, а когда Мойра в очередной раз вздыхает, прижимая ладонь к груди, поднимается с места, откручивая тугую крышку баночки с мазью:       — Дорогая, начни хоть немного стараться.       — Хорошо, — тихо отзывается Мойра, позволяя размазать зелёную жижу по свежим мозолям.       Несмотря на то, что прошедший день оказался не в меру щедрым на пережитые события, Эбигейл не заводит разговора о ферме, будто он не имеет смысла. На ужин Мойра давится остатками недоеденного завтрака и парой долек картофеля. Похоже, Эбби обожает картофель в паприке, раз готовит его так часто. Повезло, что Мойре паприка не противна, иначе пришлось бы тяжко.       Весь вечер она витает в собственных мыслях, встревоженная от обилия впечатлений. Старается запомнить имя каждого, кого повстречала, в надежде со всеми поладить. Хоть Мойра догадывается, что с Джейком и Нилом найти общий язык не получится, отныне в её жизни появится Питер, а это уже немало.       Сидя на подоконнике перед сном, она касается кончиками исколотых пальцев фиалковых лепестков, вглядываясь в лесную чащу. Без света огней, что бывают в городе, ночь кажется непроглядной и чёрной, невероятной. Огромное холодное небо над лесом полнится россыпью сверкающих звёзд, таких ярких, что в них сложно верить. Если как следует приглядеться, можно даже найти созвездия.       Спустя несколько часов просыпаясь от громкого стука в стекло, Мойра крупно вздрагивает, едва не вскрикивая, подскакивая с постели. В груди её застывает растерянный вздох, а сердце отзывается боем, после чего едва не останавливается от испуга. В окне она различает лицо.       Всё тёмное и широкое, оно неспешно обращается в её сторону. Круглые глаза с жёлтой радужкой поочерёдно моргают, пока цепкие пальцы с изогнутыми когтями впиваются в оконную раму. Не в состоянии обронить ни слова, Мойра, наконец, различает нечто пушистое в стиснутых пальцах твари. Мелкая тушка с распахнутым ртом бликует глазами бусинами, неподвижная, будто мёртвая. Мойра поражённо делает шаг навстречу, узнавая пташку, встретившую её в первый день на пороге. При ближайшем рассмотрении ужасающее лицо оказывается здоровенным филином, в полёте спикировавшим в стекло. Осознав это, Мойра тут же бросается к оконной раме, в надежде открыть её, но едва не срывает в попытке ногти:       — Чёрт!.. — отчаянно шепчет она. — Прошу, отпусти её!..       Филин грозно пялится в своё отражение с обратной стороны окна, разводя массивные лапы в стороны. Ещё мгновение Мойре кажется, что хищник прислушается к мольбе, но тот лишь подскакивает на месте, распахивая оранжевый клюв и ухает. Хлопнув в замахе крыльями о стекло, он неумолимо срывается с места и улетает. Мойра неотрывно глядит на крохотное воробьиное пёрышко, застрявшее между досок в оконной раме. Даже когда обе птицы скрываются за деревьями, она бессильно стоит на месте, глотая слёзы.       Как бы этого не хотела, помощь оказать не смогла. Не смогла одолеть преграду.       Снова такая же бесполезная.