Часть 35

      Время в АНБУ дробилось на циклы: миссия, разбор, карантин, тренировка, ожидание следующей миссии. Это был ритм метронома, отбивающий такт жизни в тени. Новый ритм моей жизни, который чем-то напоминал дни, проведенные в Корне. Только тут не было пропаганды. Никто не заставлял тебя становиться сильнее, и от тебя лишь требовалось выполнять миссии.       Моя эволюция как инструмента приняла чёткое, прагматичное направление. Я оттачивал три кита, на которых теперь стояло моё выживание и эффективность.       Первое — тело. Техника усиления, тот самый «Импульс», который я вырвал у себя в муках на пустыре и который чуть не убил меня в Лесу Смерти, теперь подчинялся лучше. Я не стремился к взрывной, разрушительной мощи. Нет, моей целью была локальная, продолжительная поддержка. Укрепить на секунду кость, чтобы парировать удар, не сломав руку. Ускорить на миг нейронный импульс, чтобы реакция обогнала мысль. Я учился быть скальпелем, вживляемым в собственные мышцы и нервы. Боль была уже не хозяином, а, скорее, строгим, неумолимым метрдотелем, указывающим на перерасход энергии.       Второе — регенерация. Я называл её «естественной», с горькой иронией. Ничего естественного в этом не было. Это был тот самый зверь, которого Ёрихимэ выпустила из клетки на цепь боли. Я подавлял полученные ранения, как пожарную тревогу, на которую сбрасывают все силы, не думая о последствиях для системы. Порез от клинка закрывался за десять сердечных сокращений, но после этого я чувствовал, будто пробежал марафон. Перелом мелкой кости — за минуту, но с последующей ломотой во всём теле и туманом в голове. Это была аварийная система, не предназначенная для постоянного использования. Но в АНБУ «аварийное» было нормой.       Третье — Распад. Здесь прогресс был двойственным. Как оружие против техник — он работал всё лучше. Я научился читать узор чакры в летящем на меня ниндзюцу. Огненный шар, водяной дракон, грязевая пуля — всё это было сплетением энергии. Если успеть увидеть этот узор, точку его сборки или ключевую нить, мой Распад мог развязать этот клубок. Техники В-ранга и ниже рассыпались, как карточные домики, едва моя чакра-кислота касалась их структуры. Это экономило силы и выглядело со стороны как необъяснимая, пугающая отмена реальности.       Но против живых, против ниндзя… тут был потолок. Прямое касание джоунина не убивало, но наносило серьезный вред, выжигая каналы чакры в месте контакта, и вызывая дикую боль, шок, и, как итог, выводя из строя — но не более. Чтобы «стереть» человека, как я стирал столб на экзамене, мне потребовалась бы уйма времени и чакры, а главное — его полная неподвижность. В бою это фантастика. Расширение области воздействия лишь рассеивало эффект, превращая смертельный приговор в болезненный ожог.       Благо, анализ указывал на два ключевых недостатка, почему так происходит. Для начала чакры было мало. Моя «неестественная» энергия росла мучительно медленно, а её применение, особенно Распада, было чудовищно затратным. Но был и второй, не менее важный фактор – эмоции. Вернее, их отсутствие. В частности, никакого негатива в моей жизни не было.       В моей прошлой жизни «Распад» питался отчаянием, ненавистью, яростью, болью — всем тем пороховым погребом, что копился в душе Томуры Шигараки годами. Теперь же я был… пуст. Вернее, заполнен холодным анализом, прагматичной решимостью, скукой и редкими всполохами чего-то, что смутно напоминало привязанность. Вызвать в себе настоящую, всепоглощающую ненависть к случайному цели на миссии? Я пробовал. Это выглядело жалко и натужно, как плохая игра актёра. Я прошёл через Ад и переродился. Обычные человеческие страсти казались мне теперь игрушечными, мелкими. Мой внутренний монстр спал, и разбудить его могло лишь что-то по-настоящему масштабное, что угрожало бы тому хрупкому миру, который я… нет, не любил. Который я считал своим активом. Акира, Итачи, сама Коноха как концепция выживания — вот что могло стать триггером. Но на тренировке или рядовом задании это не сработает.       Потому я искал обходные пути, и нашёл их в самой скучной, заброшенной нише ниндзя-искусства — в фуиндзюцу, искусстве печатей.       Архив АНБУ был кладезем знаний, которые на поверхности тщательно фильтровались. Здесь же к ним был прямой доступ. Большинство моих новых «коллег» плевало на эти свитки. Зачем тратить годы на изучение сложнейших символов, если можно вложить те же годы в технику, которая убьёт врага здесь и сейчас? Их логика была железной и неоспоримой, но я мыслил другими категориями.       Я видел в печатях не «небоевую» дисциплину, а систему управления реальностью. Ограничивающие печати, взрывные, печати хранения, пространственные… Это был язык, на котором мир можно было не разрушать, а перепрограммировать. И это идеально ложилось на мою природу. Мне не хватало грубой силы? Я компенсирую её точностью и подготовкой. Мой Распад требовал времени и контакта? Печать может его обеспечить, связав цель или создав нужные условия.       Я выделял на это не менее часа каждый день. Благо, график АНБУ, при всей его загруженности, был чёток как часы. Базовые символы, принципы наложения, теория чакровых чернил… Я начинал с азов. Моим первым практическим успехом стала базовая взрывная печать. Это не та мощная «Бомба-тег», что используется в бою, а примитивный аналог взрывного амулета, способный, разве что, слегка ранить человека. Я выводил символ на листе специальной бумаги, насыщал чакрой и активировал дистанционно. Результат был слабее оглушительной гранаты, но он работал. Это была первая ласточка. Я представлял, как однажды смогу накладывать такие печати на лету, на землю, на тела врагов, создавая целые поля смертельных ловушек или, наоборот, мгновенные барьеры. Это был долгий путь, но у меня были время, желание этим заниматься и дисциплина.       Мои отношения с командой, а точнее, с её ядром — Итачи и капитаном «Собакой» — кристаллизовались в своеобразный, молчаливый симбиоз.       С Итачи мы достигли уровня, когда слова на миссии были почти не нужны. Он — глаза и предвидение, я — тактический контроль и нестандартное решение. Мы не были друзьями в обычном смысле. Мы были идеально подогнанными шестернями в одном механизме. Его холодный расчёт встречался с моим холодным цинизмом, и из этого рождалась смертельная эффективность. Иногда, в редкие минуты затишья, я ловил его взгляд. Он видел во мне не только напарника, но и загадку, аномалию, которую нужно учитывать в своих бесконечных внутренних расчётах, и это меня устраивало.       «Собака» же был… явлением. Со временем я узнал о нём больше и понял, почему Барсук в приёмной смотрел на нас с той смесью брезгливости и жалости.       Настоящего имени капитана я не знал. В АНБУ это было нормой. Но за ним тянулась весьма нехорошая слава и кличка: «Убийца Друзей».       Истории были туманны, обрывочны, передавались шёпотом в каменных коридорах, и говорили, что на заре своей карьеры он возглавлял звено и попал в засаду. Задание было критически важным — сорвать подписание договора, который мог погубить бы интересы Конохи. Силы противника превосходили в разы, и он принял решение. Использовал своих двух напарников как приманку, как расходный материал, чтобы отвлечь внимание и завершить миссию. Они погибли. Задание было выполнено. Его не судили — в отчёте всё было оформлено как героическая гибель при исполнении. Но с тех пор за ним и закрепилось это прозвище. Он не оправдывался, не просил перевода, а просто продолжал работать, один за другим получая под своё начало новобранцев, большинство из которых либо ломались, либо переводились к другим капитанам, не выдержав его ледяного, безличного подхода.       Теперь я понимал его взгляд в день нашего испытания. Он видел в нас не людей, не товарищей. Он видел потенциально полезный материал, который можно обточить, закалить и использовать. А если материал даст трещину или окажется бесполезным в ключевой момент — его без сожаления отправят в утиль, как тех двоих в прошлом. Его методы были бесчеловечными, но в рамках АНБУ — рациональными. Он был идеальным продуктом системы, которую я сам выбрал.       Он не учил нас «дружбе» или «командному духу». Он учил выживанию, минимилизации рисков и абсолютному приоритету задачи. Его уроки были жёстки и без прикрас:       – “Сантименты — это роскошь, которую ты можешь позволить себе только после того, как все враги мертвы, а задание выполнено. До этого момента любой, кто рядом, — либо инструмент, либо помеха. Научитесь отличать одно от другого”.       – “Если ваш напарник попал в ловушку, ваша первая мысль не должна быть "как его спасти". Она должна быть: "как использовать его положение, чтобы устранить угрозу и выполнить задачу". Иногда спасение — это побочный эффект. Чаще — нет”.       Слушая это, я видел, как мышцы на лице Итачи чуть напрягаются. Для него, для Учихи, чья сила коренилась в защите того, что дорого, такие слова были ересью. Но он молчал, анализировал и принимал к сведению как ещё один, пусть и отвратительный, закон этого подземного мира.       Для меня же в этих словах не было откровения. Это был просто более циничный, более откровенный вариант философии, которой я придерживался всегда. Лига Злодеев в свое время тоже была для меня набором инструментов. Разница была лишь в том, что теперь я сам был одним из таких инструментов в чужих руках. И моя цель была не сломаться, не стать расходником, а стать настолько ценным и незаменимым инструментом, чтобы самому получить право выбирать, как и кого использовать.       Однажды после изнурительного тактического разбора, где «Собака» в очередной раз разнёс в пух и прах наши действия, указав на десяток упущенных возможностей для более эффективного (и безжалостного) решения, мы с Итачи шли по пустынному коридору к выходу на поверхность. Была глубокая ночь.       – Он прав, – неожиданно сказал Итачи. Его голос был тихим, но в нём не было сомнения. – В рамках парадигмы АНБУ его логика безупречна. Она максимально увеличивает шансы на успех миссии и выживание того, кто её придерживается.       – Но не выживания отряда, – уточнил я.       – Выживание отряда — второстепенная переменная. Главное — миссия, – он произнёс это как аксиому, но в его глазах, лишённых сейчас Шарингана, мелькнула тень чего-то сложного. Не несогласия, а… внутренней работы по интеграции этого чудовищного принципа в свою собственную систему ценностей.       – Ты сможешь так? – спросил я, не глядя на него. – Использовать кого-то как приманку? Зная, что он умрёт?       Он шёл рядом, и его молчание длилось несколько лишних шагов.       – Если это будет единственный способ защитить деревню… защитить Саске и Изуми… – он не закончил. Ответ был ясен. «Собака» говорил о безличной задаче. Итачи мыслил категориями защиты конкретных людей. Но в критические моменты эта разница могла стереться, и действие оставалось тем же. Жертва во имя большего блага.       – Страшная штука — эта эффективность, – пробормотал я себе под нос, глядя на собственные руки. Руки, которые могли лечить и разрушать с одинаковой, бездушной точностью. – Она стирает границы между героем и палачом, между спасением и убийством. В конце концов, остаётся только результат.       Рутина проникала даже сюда, в АНБУ, принимая форму периодических, почти ритуальных заданий. Одним из них было наблюдение за джинчурики, за Наруто Узумаки.       Это считалось одной из самых лёгких миссий. Неполная группа? Пожалуйста. Угрозы проникновения извне? Минимальны. Риск побега цели? Смехотворен. Мальчик даже не подозревал о слежке. Задача сводилась к простому мониторингу: фиксировать его перемещения, отмечать контакты, предотвращать крайние формы агрессии со стороны жителей. Не давить на него слишком, но и не допускать, чтобы на него давили до состояния, в котором мог проснуться Лис. Нужен был некоторый баланс. Техническое обслуживание человеческого сосуда для самого опасного оружия деревни.       Мы с Итачи уже выполняли это дежурство несколько раз. Обычно — молча, с разных точек, сливаясь с толпой или тенью архитектуры. Сегодня была наша смена.       Стоя на крыше одного из домов недалеко от парка, я в очередным раз наблюдал за живым парадоксом, за Наруто Узумаки.       Его способность сохранять хотя бы видимость оптимизма в условиях тотального социального вакуума поражала. Да, был старик Теучи, пытавшийся всегда поднять ему настроение раменом. Был Хокаге, чьё покровительство было больше похоже на дистанционное управление опасным активом. Но это была слишком слабая, слишком эфемерная поддержка на фоне всеобщего, повседневного давления: взгляды, полные страха и ненависти, шёпоты за спиной, отказы в обслуживании, двери, захлопывающиеся перед носом. Мальчик рос в атмосфере тотального отчуждения, и единственным его ответом миру была нарочитая, почти истерическая бравада.       И сегодня система дала очередной сбой.       Наруто просто шёл через парк, куда-то неуклюже бежал, вечно спеша на встречу со своим одиночеством. Его подловили. Трое мальчишек постарше, уже учеников Академии, с характерной самоуверенностью будущих «элитников», окружили его. Я не слышал первых слов, но язык тела был красноречивее любого оратора: агрессивные позы, тычки пальцами, презрительные усмешки.       Затем донеслись обрывки фраз: “…монстр!”, “…родители из-за тебя погибли!”, “…урод, исчезни!”. Стандартный набор мантр, которые, должно быть, слышал каждый житель Конохи, от мала до велика, и теперь, не задумываясь, транслировали своим детям.       Реакция Наруто была предсказуемой и беспомощной. Он зарычал, сжал кулаки и ринулся на них. Это был порыв загнанного зверька, отчаянная попытка доказать своё существование через боль, которую он мог причинить.       Он закономерно получил. Старшие были сильнее, да ещё и с зачатками боевой подготовки. Они легко отбили его жалкие попытки ударить, а затем принялись избивать, как обычные хулиганы — тупо, жестоко, с удовольствием от собственной безнаказанности. Пинали ногами, били кулаками по корпусу, по лицу. Один из них со всей дури ткнул коленом в живот Наруто, когда тот согнулся. Звук был глухим, неприятным.       Наруто скрутился на земле, но не закричал. Он только хрипел, пытаясь отдышаться. И тут один из хулиганов, самый крупный, со всей дури опустил свой каблук на кисть руки мальчика, прижатую к земле. Раздался приглушённый, но отчётливый хруст. Наруто дёрнулся всем телом, его глаза закатились, и он обмяк, потеряв сознание от шока и боли.       В этот раз было хуже обычного. Слишком хуже.       Миссия есть миссия. Допустить тяжёлое повреждение «актива» — провал. Перелом, возможно — это уже критично.       Я встретился взглядом с Итачи, который наблюдал с ветки дерева на противоположной стороне аллеи. Легкий кивок, и мы двинулись с места. План родился мгновенно, без слов. Наруто нужно было в госпиталь. Ситуацию с хулиганами нужно было «закрыть».       Итачи материализовался перед тремя обалдевшими от собственной жестокости подростками, как тень в маске. Его маска — стилизованное лицо птицы с пустыми глазницами — и тёмная униформа АНБУ на мгновение парализовали их. Они знали легенды об этих безликих стражах, но видеть одного так близко — было все равно что увидеть смерть на прогулке.       Голос Итачи из-под маски был механическим, лишённым возраста и пола, искажённым легкой техникой.       – Атака на лицо, находящееся под особым наблюдением деревни, – произнёс он, и каждое слово падало, как камень. – Нанесение телесных повреждений, могущих повлиять на его функциональное состояние. Ваши имена, номера академических групп и имена ваших родителей уже внесены в доклад. Ожидайте визита представителей военной полиции и разбирательства в присутствии ваших клановых старейшин.       Это был приговор. Хулиганы побледнели. Их бравада испарилась, сменившись животным страхом перед последствиями, которые теперь касались не только их, но и их семей. Они даже не пикнули, только закивали, полные ужаса, и почти поползли прочь, боясь повернуться спиной к маске.       Пока Итачи занимался «административной частью», я спустился вниз. Моя собственная маска — более простая, с нейтральным выражением — скрывала лицо. Я подошёл к неподвижному телу Наруто, быстро оценил состояние. Пульс есть, дыхание прерывистое, но стабильное. Кисть левой руки неестественно выгнута — определённо перелом. Сотрясение, ушибы.       Эффективность превыше всего. Я подхватил его на руки. Он был легким, беспомощным грузом. Кровь из разбитой губы капала на униформу АНБУ, оставляя тёмные пятна. Я двинулся быстрым, ровным шагом в сторону госпиталя, используя крыши и тени, чтобы избежать лишних глаз. Для случайных прохожих это выглядело бы так: безликий агент в маске несёт окровавленного мальчика. Ещё одна мрачная тайна Конохи, о которой не спрашивают.       В госпитале моя маска и униформа работали как пропуск высшего приоритета. Ниндзя-медики, увидев меня, не задавали вопросов. Их лица стали профессионально-бесстрастными. Они провели нас в отдельную палату, приняли Наруто на каталку.       – Перелом пястных костей левой кисти, ушибы, сотрясение лёгкой степени, – отчеканил дежурный иръёнин, даже не взглянув на лицо пациента. Его интересовали только показания. – Стабилизируем, а затем можно отправить домой.       Они принялись за работу, обращаясь с мальчиком с такой же безличной эффективностью, с какой механик ремонтирует сложный прибор. Ни слова утешения, ни намёка на сочувствие. Он был для них «особым пациентом», «носителем».