Часть 46

      Ночь стала моим единственным союзником, ведь день принадлежал Конохе, её хокаге, её панике, её гневу. Моему гневу тоже, но он спит, убаюканный усталостью и болью, которая стала фоновым гулом в моих костях.       Путешествие на юг, к границам Страны Рек, превратилось в подкоп. Каждую ночь — несколько десятков километров бесшумного, экономичного движения. Никакого шуншина, оставляющего шлейф чакры, как выхлопную трубу. Никаких ярких всплесков. Только бег по верхушкам деревьев, когда лес густой, или скольжение тенью по обочинам дорог, когда местность открытая. Чакру я трачу лишь на поддержание легчайшей маскировки — простого гендзюцу, искажающего силуэт для случайного взгляда. Против настоящего сенсора или додзюцу оно бессильно, но от любопытных крестьян или мелких разбойников спасает.       Настоящая опасность приходит с рассветом. Первые лучи солнца — сигнал к отступлению. Я нахожу самое старое, самое толстое дерево в окрестностях. Дуб, сосну, что угодно, лишь бы сердцевина была подгнившей. «Распад» работает тут тихо и эффективно: я проделываю в стволе аккуратную вертикальную полость, ровно на свой рост. Потом — серия быстрых, отточенных в АНБУ жестов, и формируется многослойный кокон из чакры, имитирующий древесные волокна, поглощающий любое моё излучение, тепловое или энергетическое. Я залезаю внутрь, а вход прикрываю ветками дерева       И так каждый день. Я — паразит, прячущийся в теле мира, червяк в яблоке. И всё равно этого едва хватает.       Особенно когда в патруле есть Хьюга. Я видел их дважды. Белоснежные глаза, похожие на варёные яйца, холодно скользящие по местности. Их Бьякуган видит на километры, видит чакру, видит систему её циркуляции. Мой барьер — не абсолют. Для грубого сканирования, для широкого взгляда — я часть дерева. Но если сфокусироваться… если заподозрить… если знать, что искать… Следы чакры, пусть и приглушённые, всё равно ведут к моему укрытию, как тропинка к норе. Это тончайшая нить, но она есть.       Благо, они не знали. Они сканировали местность рассеянно, методично, как ищут засадный отряд или большую группу. Одинокого беглеца, умеющего сжать своё присутствие до точки и вмуровать её в живую древесину, их протоколы не учитывали. Это был разрыв шаблона. Их сила была всевидящей, но их мышление — ограниченным. Они искали ниндзя в кустах, а не призрака внутри дерева.       Я лежал в своей смрадной, тёмной камере, прислушиваясь к удаляющимся шагам, и чувствовал раздражение. Меня спасала зависимость от их глупости, а не от моего мастерства. Каждый такой эпизод был игрой в русскую рулетку, где в одном патроннике сидит пуля по имени «опытный Хьюга» или «особо дотошный сенсор из Яманаки».       Днём, между урывками тяжёлого, тревожного сна, я изучал украденное. Свитки «Корня» лежали перед моим мысленным взором — точные копии, выжженные в памяти клонами. Это было моё лекарство от скуки и топливо для ума.       Больше всего меня зацепило не сложное фуиндзюцу или описания запрещённых техник, а основы… те самые, которые, видимо, считались настолько базовыми, что их записи валялись в архиве без особого почтения. Речь идет об Инь и Ян.       В моём старом мире не было таких понятий. Духовная энергия и физическая энергия — это два начала, чьё равновесие рождает чакру, а дисбаланс — всё, от болезней до чудовищных техник. Это была… элегантная теория, почти научная. Всё в этом мире, включая самих людей, было временными сгустками этой двойственности. Мы — сосуды, где Инь (сознание, форма, иллюзия) и Ян (тело, жизненная сила, творение) вступают в нестабильный союз, чтобы произвести энергию для поддержания собственного существования и его отрицания — техник.       Мой «Распад»… что он такое в этой парадигме? Чистейшее отрицание? Абсолютный Инь, стирающий материю (Ян)? Или нечто третье? Выход за пределы системы? В свитках не было ответов. Были лишь намёки на техники «выравнивания» Инь-Ян, используемые иръёнинами, и предостережения о техниках, нарушающих этот баланс с катастрофическими последствиями.       А потом были заметки о душе. «Техника Трансформация Души» — искусство временного выхода души из тела. Это было осознанное отделение, предназначенное для призрачного патруля или невидимой разведки. Для этого требовался чудовищный контроль над Инь, над собственной духовной составляющей. Изучая эти записи, я впервые задумался: а что есть «я»? Томура Шигараки — это форма моего Инь, отпечаток сознания, втиснутый в новый сосуд Тенку? А где в этом уравнении «Распад»? Он был со мной с первого дня в этом теле, до пробуждения чакры. Он — часть отпечатка? Или нечто, что путешествовало со мной, с моей «душой»?       Вопросы множились. Ответов не было. Только тихий, ненасытный зуд любопытства в глубине черепа. Это было лучше, чем страх и скука, ведь голод познания мог двигать меня вперед.       На одиннадцатую ночь пути ландшафт начал меняться. Ровные леса и поля Страны Огня сменялись холмистой, заболоченной местностью. Воздух стал влажным и тяжёлым. Вдали, в лунном свете, серебрились изгибы многочисленных рек. Я стоял на краю высокого утёса, смотря на эту новую, сырую и неопрятную страну.       Страна Рек — это лабиринт из воды и трясины. Идеальное место, чтобы исчезнуть. План созрел с холодной, методичной быстротой: найти захолустное поселение, устроить неподалёку убежище в радиусе дня пути, и на несколько месяцев погрузиться в свитки. Переварить основы, разложить по полочкам Инь и Ян, нащупать наконец границы собственной аномалии. Мне нужна была не просто безопасность — мне нужна была лаборатория. Тишина, где можно препарировать украденные знания без оглядки на патрули Хьюга.       Мысль метнулась вперёд, уже просчитывая варианты укрытий, когда пространство за моей спиной, доселе представлявшее собой лишь пустоту, ветер и звук далёкой воды, изменило свою плотность.       Я не услышал шагов и не уловил всплеска чакры, смещения воздуха, ломания ветки. Это было иное — внезапное, безмолвное нарушение геометрии места, словно в уравнение, которое я только что мысленно проверил, вписали новую, чужеродную переменную. Моя спина, привыкшая за эти недели к абсолютной пустоте за корпусом, внезапно ощутила присутствие. Не угрозу, не движение — просто факт заполнения.       Реакция тела опередила сознание. Я плавно, почти томно сместил корпус влево с одновременным разворотом на кончиках пальцев, будто я просто решил взглянуть на иной участок ночного пейзажа. Внутри же всё сжалось в холодный, бритвенно-острый узел концентрации.       На самом краю утёса, там, где секунду назад висел лишь лунный свет над пропастью, стояла фигура. Высокая, закутанная в длинный плащ тёмного, почти чёрного цвета, с алыми, расплывчатыми облаками по подолу. Лицо скрывала оранжевая, деревянная, с гипнотической спиралью, закручивающейся к единственной точке — узкой прорези для левого глаза — маска. В её глубине мерцал тусклый, но неуклонный алый свет, напоминавший не столько глаз, сколько крошечное окно в какую-то иную, тёплую и пугающую печь.       – Перспектива, достойная созерцания, – раздался голос. Он шёл как будто из самого пространства между нами, слегка искажённый, будто отражённый от множества невидимых поверхностей. – Бесчисленные реки, стремящиеся слиться в единое болото. До боли знакомо. Это походит на мир, обречённый на стекание в одно и то же гнилое ничтожество, сколь бы извилистыми ни были его пути.       Я позволил паузе растянуться, выдерживая её вес, оценивая сам факт вторжения. Этот… субъект не подошёл. Он проявился, нарушив моё восприятие пустоты с изяществом, которое не имело ничего общего с обычной скоростью или маскировкой. Это была работа с самой тканью реальности, или же иллюзия такого калибра, что мои чувства ей беспрекословно подчинились.       – Обычно наблюдатели предпочитают сохранять дистанцию, – заметил я, и мой голос прозвучал нарочито плоско, лишаясь всех оттенков, кроме лёгкой, скучающей вежливости. – Выход из тени — это риск, или глупость, но вы не выглядите глупцом. Значит, риск оправдан предложением.       Из-под спиральной маски донёсся звук, похожий на сдержанное, сухое шипение — подобие смеха.       – Прямолинейность — это редкое качество в мире, где каждый второй слой скрывает третий. Да, предложение существует. – собеседник сделал паузу, подойдя к краю, и взглянул вниз. – Существует одна интересная группа, в которую набирают индивидуумов, чья сила и… видение, простираются дальше племенных распрей и деревенских амбиций. Людей, способных увидеть не симптомы, а саму болезнь, точащую этот мир. Мы зовёмся «Акацуки». Наш лидер обладает перспективой, для которой смена режимов в отдельно взятой деревне — не более чем перестановка мебели в горящем доме. Его интересует природа огня.       Он говорил плавно, с почти поэтичной интонацией, но за этим пафосом сквозила та же фундаментальная усталость от декораций, что грызла и меня. Разница была в упаковке: моё отвращение было тихим, циничным и обращённым внутрь, в поиск механизмов; его — или того, кого он представлял — было облечено в форму мессианской миссии.       – «Природа огня», – повторил я, делая вид, что размышляю над метафорой, в то время как ум лихорадочно анализировал подтекст. — Интересная аллегория. Но Данзо тоже считал себя хирургом, вырезающим опухоль. Его инструменты были грубы, но цель — «оздоровление системы» — звучит схоже. Чем ваша «борьба с огнём» отличается от его стерилизации скальпелем?       – Данзо — тщеславный санитар, мечтающий стать архитектором, – парировал незнакомец, и в его искажённом голосе впервые прозвучала нота ледяного, почти интеллектуального презрения. – Он хочет вырезать гниль, чтобы сохранить прогнившее здание. Мы не питаем иллюзий насчёт структур, возведённых на фундаменте из страдания и лжи. Наш лидер изучает саму природу этого фундамента. Его цель — не ремонт, а понимание. А понимание, достигнутое на определённом уровне, само становится инструментом преображения. Он ищет истину, способную переписать правила игры.       «Истина», «переписать правила» – слова ударили в ту же точку, что и мои размышления об Инь и Ян, о природе «Распада». Это было приглашение в лабораторию, но в лабораторию, изучающую не клетки и химию, а саму субстанцию реальности. Риск был чудовищным, но масштаб возможного знания…       – Ваш лидер, – начал я, цедя слова и не отрывая взгляда от кровавой щели в маске, — он в состоянии оперировать категориями, лежащими за пределами дуализма Инь-Ян? Может ли он дать определение явлению, которое не уничтожает, а… аннулирует, оставляя после себя идеальный вакуум?       На этот раз пауза затянулась. Ветер, игравший полами его плаща, казался единственным звуком во вселенной.       – Он воспринимает структуры этого мира, – наконец произнёс незнакомец, и его голос приобрёл новую, почти металлическую отчётливость, – не как данность, а как набор условий. Условий, которые можно изучить, а затем… изменить. Он может предоставить не ответы, которые ты ищешь, но контекст, в котором твои вопросы обретут иной вес. И ресурсы, чтобы эти вопросы ставить.       Крючок был заточен идеально. Он не предлагал силу, союз или безопасность. Он предлагал методологию и инфраструктуру для самого главного — удовлетворения ненасытного, всепоглощающего любопытства.       Я медленно, почти невесомо кивнул, сохраняя лицо каменной маской.       – Выслушать подобную точку зрения было бы… познавательным опытом. Однако не сейчас. Мне требуется время для… первичных изысканий.       – Естественно, – маска склонилась в едва уловимом, но безошибочно читаемом жесте согласия. – Подлинное исследование не терпит суеты. Когда подготовишь почву… найди самое обширное болото в этих землях. Иди против течения самой чёрной, самой беззвучной реки, что впадает в его топи. Там ты найдешь знак, который откроет тебе дверь.       Он не стал ждать подтверждения, прощания или ещё одного вопроса. Его фигура, не двигаясь с места, начала терять чёткость, как образ на мокром стекле. Контуры поплыли, спираль на маске на миг превратилась в вихрь, и он растворился, не оставив после себя ни всплеска чакры, ни завихрения воздуха — лишь лёгкое ощущение поправки в геометрии пространства, которое вернулось в своё исходное, пустое состояние.       Я стоял неподвижно, впитывая внезапно вернувшуюся тишину, которая теперь гудела в ушах навязчивым, тревожным фоном. Акацуки не походили на обычную организацию. Это был Культ? Научное общество сумасшедших? Возможно, и то, и другое.       Я вспомнил, как начинал свой путь злодея, вспомнил, как создал Лигу Злодеев. Ох, тогда я видел в ней средство достижения своей цели, не пытаясь апеллировать философией, из-за которой другие могут пойти за нами. Как же хорошо, что тогда я встретился с Убийцей Героев, который показал мне, что недостаточно просто иметь цель и идти к ней – это не соберет вокруг тебя последователей. Нужно заглянуть в суть проблемы и ответить на вопрос: “а почему все плохо?”       Я искренне ненавидел весь мир, потому что никто не протянул мне руку помощи, когда я так в этом нуждался. Я ненавидел героев, которыми восхищались остальные, потому что они все кричали “они обязательно спасут нас!”, но меня эти герои бросили, оставив наедине с самим собой.       Лишь раскрыв суть проблемы можно привлечь людей, дать им надежду на светлое будущее и повести за собой. Хочу ли я изменить этот мир? Наверное, да. Я еще долго буду жить в этом мире, поэтому я обязан сделать его таким, каким я хочу его увидеть. Сейчас все люди этого мира ограничены, клановые ниндзя имеют большое преимущество перед остальными, как и потомственные ниндзя. Ниндзя стали оплотом жестокости и насилия, а пропаганда преподносит это, как защиту своего дома и близких. Для кого-то это может быть правдой, вот только вы убиваете ниндзя из другой деревни, которые находятся под таким же давлением пропаганды. Так что весь этот мир, его ценности и система – это одно сплошное лицемерие.       Как это изменить? Я не знаю. Возможно, придется уничтожить всех ниндзя. Это весьма радикальный и жестокий подход, однако он имеет место быть. Возможно, нужно заставить всех ниндзя объединиться и тогда ниндзя сами со временем вымрут. Вот только… для их объединения потребуется весьма серьезный враг, причем враг, который будет угрожать всем сразу. Помнится, когда я уничтожил Звездно-полосатую в прошлой жизни, это тут же отбило всякое желание у других стран помогать Японии. Забавно, не находите? Они думали, что, если закроют глаза на мои действия там и склонятся с вежливыми поклонами, когда я приду к ним, у них будут шансы на выживание… Идиоты! Если бы Деку не хватило бы сил остановить меня, я бы уничтожил их всех вместе с прогнившей системой.       Но сейчас немного не об этом. Когда Мадара Учиха напал на Коноху – другие деревни ниндзя не пошевелили и мизинцем, считая, что это проблемы исключительно Конохи. Уверен, если бы Мадара разрушил Коноху, то позже бы он занялся и другими Великими Деревнями ниндзя – по одиночке они  не представляли для него угрозы, так что он вполне мог возглавить весь мир в одиночку, однако он погиб в результате битвы с Первым Хокаге.       Таким образом, думать над тем, как изменить этот мир и как это сделать, я буду еще долго, однако план «залечь на дно» не отменялся. Он лишь приобрёл новую, конечную координату. Сначала — укрытие, свитки, попытка понять свои собственные границы. Затем — поиск чёрной реки и двери. Встреча с этим «лидером» будет эксперимент на уровне идеологий и онтологий, и к нему нужно подготовиться со всей тщательностью, с которой я готовился к уничтожению клана. Теперь ставки были выше. Речь шла не о жизни и смерти, а о природе самих этих понятий.       Я последний раз взглянул на место, где секунду назад стояла спиральная маска, и шагнул в сторону спуска, к серебрящейся внизу сети вод. Путь впереди был ясен. Сначала — дисциплина и знание. Потом — встреча с теми, кто, возможно, продаёт иллюзии. Или обладает ключами от дверей, о существовании которых я лишь начинал догадываться.